we lost in the city of angels

Это так странно, осознавать, что ты нуждаешься в ком-то так же сильно, как в кислороде или воде. Или тени меж зеленых листьев летним жарким днем, или в свете сияющих звезд лунной ночью, когда не видно ни зги, кроме этих сверкающих точек, открывающих дорогу в другие галактики. Джихун нуждается в нем так сильно, что не может представить самого себя без его прикосновений — быстрых и легких, как ветер; без его мягких поцелуев на шее и запястьях, которые, он знает точно, никогда не позволят ему замерзнуть. Ли не может представить ни дня без него, ведь в противном случае, а зачем тогда жить? — Я ни за что не хочу тебя терять, — Джихун который раз шепчет в пустоту.

***

in this big world i know i’m like a particle of dust nothing is easy in this exit-less, maze-like world woozi — simple

***

На сырой асфальт, наконец, падают мелкие редкие капли, мочат кашу из коричнево-красных листьев и оседают на стеклах окон. Воздух удушающе пахнет дождем. Серые здания все еще дремлют под тяжестью облаков, а ветер так и норовит забраться за шиворот, затем под кожу, мышцы и кости, пронизывая насквозь, до тошноты въедаясь отвратительным запахом антисептика. Чем больше людей просыпается, тем холоднее становится в осеннем городе, тем темнее сгущаются облака от бесконечного дыма и пыли машин. Отвратительное чувство оседает никотином на легких, не позволяя вдохнуть, а Джихуну, как утопающему, хочется сделать хотя бы один незначительный мелкий глоток. В этом коридоре нет окон, а с ними и ливня, сентябрьского воздуха или голых деревьев, медленно умирающих перед зимой. Только болезненно яркий свет от флуоресцентных ламп освещает черный мрамор, но Джихун все своим нутром через бетонные стены чувствует все ближе подступающий с рассветом холод под белой мятой рубашкой. Он сжимает, разжимает пальцы и смотрит вперед, готовится встретиться с воспоминаниями, от которых бежал последние года три, но иногда то, к чему готовился так долго, все равно умудряется застать тебя врасплох. Джихун столбенеет, как только видит его. Такого реального, из плоти и крови видит всего в нескольких шагах от себя. И останавливается даже не столько от шока, сколько от того, что Вону приносит с собой. Будь у него ярко-красные волосы или, не знаю, летняя гавайская рубашка осенью, было бы легче, правда, легче. Но у Вону все такие же уложенные на бок черные, как уголь, волосы, белоснежные манжеты и тугой строгий галстук. Будто и не было этих бесконечно долгих трех лет, и для Ли именно это оказывается страшнее всего, ведь внешность изменить легче, чем-то, что внутри, в самой сердцевине человека, а в Вону он видит все то, к чему давно уже успел привыкнуть. Чон на него не смотрит, ровная осанка и руки строго за спиной, разговаривает с одним из военных у дверей. Прошла, казалось, целая вечность и еще столько же Ли хотелось бы его не встречать, стереть ластиком из головы эти до дыр исписанные маркером «Чон Вону». «Чон Вону» в его записной книжке в телефоне, обведенный шариковой ручкой номер в пусанском справочнике, забытая совместная фотография где-то в конце галереи. Джихун чувствует себя разбитым, когда видит его, когда смотрит и думает о нем. Забавно, ведь вместе со всем этим бардаком в голове, не стертыми номерами, ностальгией по старым денькам, у Джихуна есть четкое осознание, что Вону — самый последний человек на земле, которому можно довериться, кому он позвонит, о котором вспомнит, когда умрет. Убийца. — Хён? — наверное, он стоял не шевелясь слишком долго, так по глупому смотрел вперед не отрывая глаз, что Мингю забеспокоился. Держи себя в руках, чёрт возьми, тебе уже не восемнадцать, Джихун, — Что-то не так? — Нет, — он прокашливается и силой заставляет голос не дрожать в растерянности, — Все в порядке, я просто… — он боится не их прошлого, нет. Ли сейчас почему-то намного страшнее встречаться лицом к лицу с ним, — Не важно. Идем. Он делает шаг за шагом, все ближе к Вону, от нервов теребит рукава пиджака. Вону и не постарел ни на день, хотя с чего бы, ему ведь всего двадцать три, только в целом он стал… Зрелым, что ли? Чон отвлекается от офицера и медленно переводит взгляд за его спину, где Джихун не решается сократить расстояние больше, чем на пять шагов. Вот они и встретились, путей назад нет. В его темных глазах пустота, как и раньше, его губы поджаты и, чёрт, как же хочется знать о чем он сейчас думает. Всегда, всю жизнь, начиная с их знакомства в этом самом коридоре из глянцевого мрамора три года назад, Джихуну хотелось знать, что же творится, в этой темной голове. Обвиняет ли он Джихуна в том, что было? Ненавидит? Или он просто отпустил? Нет, такие люди как Вону никогда не отпускают. Убийца, Джихун. Перед тобой убийца. Чон коротко кивает мужчине, и тот отходит за его спину, занимая свой пост и охраняя дверь в камеру. — Ли Джихун, — он сдержанно кланяется. Его низкий голос не дрожит, ни на секунду не теряется, ничего, чёрт возьми, не выражает, — Давно не виделись. — Чон Вону, — Джихун слегка кланяется в приветствии, легкий трепет вмиг сменяется отвращением. Они ненавидят друг друга, видно даже идиоту, и пусть Мингю не знает, что именно произошло между этими двумя, какая история скрывается за дрожащими где-то за спиной пальцами одного и сжатыми в тонкую линию губами другого, но то было явно чем-то серьёзным, раз Чон Вону, бывшего напарника Джихуна, как можно быстрее перевели заниматься расследованиями в Пусане. Ким и не узнавал специально, просто к слову однажды пришлось за чашечкой чая в квартире у его секретарши. Дело было громким, но в особых кругах, разумеется. Публичной огласке оно не подвергалось, поэтому все поиски в интернете не привели ни к чему конкретному. Что именно случилось в их Департаменте предпочитают не вспоминать, не то чтобы рассказывать. Мингю тогда огромно повезло, ведь если бы не этот случай, вряд ли бы его вообще сюда взяли, что уж тут говорить о такой высокой должности. Приятное стечение обстоятельств для только вернувшегося из военной академии Кима, но никак не для Джихуна и Вону. Черные мраморные стены казались еще темнее, даже лампы на секунду замерцали. Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, а напряжение в воздухе было практически осязаемым. Таким противным и вязким, что его хотелось как можно быстрее с себя стряхнуть, а Джихуну больше всего на свете хотелось убежать отсюда, но Чону знать об этом не обязательно. Вону, которому, видимо, наскучили их гляделки, внезапно повернул голову к стоящему рядом Мингю, лениво поправил пятерней волосы и попытался улыбнуться. У Джихуна появилось пару секунду, чтобы медленно выдохнуть и собраться с мыслями, ведь под взглядом его черных глаз даже дышать получается через раз. Он был таким и раньше или..? Черт, Джихун и не помнит даже, кем был он сам. Соучастником, вероятно. — Можно просто Вону, — он протянул парню ладонь для рукопожатия, — А ты.? — Ким Мингю, — у «просто Вону» даже руки были холодные, как у покойника. «Странный, » — подумал Ким, — Я напарник Джихун-хёна. — Что ж, тогда сочувствую. Вону улыбался, но ни в его словах, ни в действиях не было и намека на шутку. Он покачивался с носка на пятку, руки свободно держал в карманах и, вероятно, чувствовал и наслаждался своим полным контролем над разумом и мыслями Джихуна. Скажет он что-то не то, заденет ту бомбу, заложенную где-то глубоко в Ли. Где-то там, где в страшном жутком морозе, запертые на тысячу замков воспоминания, которые хочется забыть. Вону был змеей, медленной и хладнокровной, черной и скользкой. Он издевался над ним уже тем, что просто стоял здесь, будто и не было ничего. Будто не было трех лет, а до них целого года стажировки Джихуна у Вону. Сказать честно, он действовал Ли на нервы. Целый день в его окружении он точно не выдержит. Уже не выдерживал. — Сделай мне одолжение, засунь свое сочувствие куда подальше. — Вырвалось, наверное. Вызов в голосе Джихуна, пускай и такой наигранный, почти искусственный, заставил Вону на миллисекунду напрячься. Ли на самом деле не собирался, честно, но как он может стоять здесь, улыбаться, глядя прямо Джихуну в лицо после всего, что сделал. После всего того, что они пережили. А ведь он, казалось, не испытывал ни капли стыда или, хотя бы, сожаления. Сколько бы лет не прошло, Джихун будет помнить тот день, а помнит ли его Вону? Помнит ли все те многочисленные звонки, неотвеченные письма на почте от Джихуна? Помнит ли он тот отвратительный резкий запах крови, который Ли все еще иногда чувствует у себя под языком прежде, чем убрать его стаканом горького пива перед сном. А помнит ли Вону её глаза? Глаза, что снились Джихуну в кошмарах, снова и снова, пока теплые объятия Сынчоля не вытягивали его из этого ада. «Это все только у тебя в голове, Хуни» Помнит ли? Звук уведомления откуда-то из кармана брюк вынудил Чона отвлечься. Он достал телефон, нахмурился, но продолжил: — Тогда сделай мне одолжение и прекрати так трястись в моем присутствии. Годы идут, а ты не меняешься, Джихун. Кстати, как там Сынчоль? Вону даже не смотрит в его сторону, стоит, уткнувшись в светящийся экран, длинными пальцами набирает сообщение. Ему плевать, как отреагирует и что ответит Джихун, плевать как там дела у его парня, ему важно просто напомнить Джихуну при каких обстоятельствах они, Джихун и Вону, познакомились с Чхве Сынчолем — патологоанатомом из городского морга. Он был уверен, что бьет ниже пояса. Они узнали друг о друге слишком много за тот самый год и от всего этого так тошно. Ли от самого себя становится тошно. «Прекрати, господи, перестань, » — пролетает в голове у Джихуна. «А ты заставь меня, » — думает Вону. Стоящий рядом Мингю не встревает. Смотрит на них пару минут, не решаясь вмешаться, и просто проходит мимо, кивает уже заскучавшему парню с надписью «Ли Чан» на бейдже, который с радостью набирает код на сенсорной панели и открывает для него толстую стальную дверь. Мингю заходит в камеру. Туда, где любому из всех присутствующих хотелось оказаться меньше всего.

***

В Су Минхао, как гласит надпись в самом верху помятого белоснежного бланка, на первый взгляд нет ничего особенного. У него черная прилипшая ко лбу челка закрывает верхнюю половину лица, на нем порванные на коленях джинсы и простая майка без рукавов. Его кожа сияет в свете ламп, и на ней яркими фиолетовыми бутонами виднеются синяки. Где-то почерневшей коркой засохла кровь, где-то еще свежие порезы, неглубокие, но болезненные. Конечно, он сопротивлялся. Они все сопротивляются. В комнате все тот же темный матовый мрамор, мебели как таковой и нет, кроме столика у стены и металлического стула в середине стеклянного куба. Этой комнатой пользовались редко. В основном тогда, когда «особенный» был слишком неуправляемым, но смотря на этого парня на стуле… Он не выглядел агрессивным, не собирался нападать, его руки расслабленно лежали на худощавых коленях в наручниках. Конечно, терять бдительность не стоило, но когда их разделяют толстое пуленепробиваемое стекло и закрытая дверь, Джихун мог позволить себе расслабиться. Ли повидал уже столько «особенных», что алгоритм их поведения выучил почти наизусть. Одни предпочитают кричать, срывая голос, проклиная всех и вся, другие отшучиваются, язвят, воображая себя бесстрашными, а некоторые слишком напуганы, чтобы даже говорить, но через час или два все они сдаются. Работая в Департаменте, ты не утруждаешь себя запоминанием имен или фамилий. Просто через какое-то время перестаешь считать и все они становятся одним размытым пятном в твоей памяти. Пятном, у которого нет будущего, нет прошлого, а есть только связь с сопротивлением, либо её отсутствие. Парень сидит, свесив голову на металлическом стуле в середине стеклянного куба. Молчит и не двигается. На его шее массивный ошейник, который закрывает доступ к способностям. Так, конечно же, безопаснее. Куб из пуленепробиваемого стекла, как еще одна мера предосторожности, среагирует, если он попытается содрать ошейник или применить способность, выстрелив сильным зарядом тока. Безумно неприятно, и Джихуну, к счастью, не приходилось испытывать его на себе, но он помнит посиневшие вены, появляющиеся на чистой коже от высокого заряда, и отвратительные стоны от невероятной боли. Ему всегда казалось все это слишком. Слишком жестоким, негуманным и диким, но ему говорили, что результаты оправдывают жертвы, однако все, что пока видел Джихун — напрасные страдание других людей и зацепки, которые в конечном итоге не приводили ни к чему конкретному. — В его личном деле написано, что сам он из Китая, что-то вроде нелегального иммигранта, — заговорил тот парень, который впустил их в камеру, — Он не сказал ни слова за все то время, пока мы вели его сюда. У этого Ли Чана приятный голос и мягкие черты лица. Еле заметные складочки над губами говорили о том, что он часто улыбался, а волосы, покрашенные в приятный пастельный розовый, дополняли его бесконечно милый образ. Джихун дал бы ему лет восемнадцать. Парню совсем не шли черная, на пару размеров больше нужного форма, и массивный пистолет в кобуре за поясом. Он создавал такой сильный контраст на фоне избитого китайца на стуле, что Джихун, пожалуй, чувствовал себя более, чем странно. Он вообще не привык видеть рядом с собой таких людей. Счастливых, беззаботных, проживающих каждый день, как последний, не строящих планы дальше, чем на неделю. Смотря на Чана, Джихун представлял старого себя из тех времен, когда только попал в Департамент. Молодой и неопытный, все его мысли были заняты университетом, студенческой жизнью, заботами о квартплате и стажировке в Департаменте. А затем он встретил Вону и весь его мир улетел к чертям собачьим. — С каких пор охранников допускают к личным делам задержанных? — Вону последний вошел в комнату и захлопнул дверь. Он смотрел на Чана так же, как и на Джихуна когда-то — надменно, с высока, будто он не больше, чем грязь на его лакированных дорогих ботинках. Тогда, пару лет назад, Джихун испытывал что-то сродни уважения, ведь Вону был старше и опытнее, но сейчас он не видел ничего, кроме его напускного фарса. — Простите, я просто случайно… Парень судорожно пытался оправдаться, но Вону больше ни разу не взглянул на него, поправлял свои съехавшие с запястья дорогие часы и рассматривал помещение. Джихуну даже на секунду стало жаль парнишку. — У тебя тут никакой дисциплины, Джи. Даже уборщики имеют доступ к почти секретным данным. — По крайней мере, мне нечего скрывать от своих уборщиков, — улыбнулся Ли, похлопывая Чана по плечу. — Не мог бы ты принести нам по стаканчику кофе? Парень пару секунд замялся на месте, будто был не уверен, стоит ли ему уходить, но в конечном итоге кивнул и вышел из комнаты, напоследок проскользнув взглядом по китайцу. Джихун списал все на то, что новенький просто нервничал. Пусть привыкает, ведь следующие пол года ему придется подавать кофе, даже если это не его основная работа. Терпкий парфюм Вону не давал нормально вздохнуть, пусть даже тот находился на приличном расстоянии, он все еще умудрялся заполнять собой всю комнату. Джихун практически чувствовал на себе его взгляд, а пугающая затяжная тишина отдавалась эхом от холодных стен. — Так вот… — на этот раз вклинился в разговор Мингю, — Как успел рассказать Чан, парень из Китая, он и его родители нелегально переехали сюда с группой «особенных». Отец и мать умерли на том самом гражданском митинге пару лет назад, и больше никакой другой информации о родственниках, о месте последующего жительства, о его школах, университетах нет. Да и о нем самом тоже. Он как будто… исчез? Ни одна камера не смогла засечь его за эти несколько лет, понимаете? Ни одна! Хотя, судя по его способности, это не удивительно. — Невидимость, верно? Мингю кивнул, взял пару пакетов с запечатанными вещами Минхао и передал Джихуну. — Это все вещи, с которыми его обнаружили. Не густо. В пакетах не было ничего особенного: темно-синий рюкзак, пару чеков из забегаловок, кошелек с мелочью, поддельные документы, билет на рейс из Пусана в Сеул, пачка сигарет и зажигалка, одноразовый телефон, плеер с наушниками и пару теплых вещей. Для туриста, пожалуй, слишком простой набор. Скорее подходит для того, кто не собирался засиживаться в Пусане дольше, чем на пару дней. Тогда вопрос: куда же он направлялся? — Что с телефоном? — Джихун распечатал пакет и достал неработающий телефон. — Сломан. Его как будто расплавили изнутри, — Мингю устало потер глаза, сдерживаясь, чтобы не зевнуть. Казалось, только чудо все еще удерживает его на ногах, — Звонки не отследить и не прослушать, он ведь одноразовый. — Не мог же он сам по себе расплавиться, — Джихун повертел аппарат в руке. Так странно, зачем ему было уничтожать одноразовый телефон, а если и было зачем, то как он успел, его ведь поймали в аэропорту. А если он уничтожил его раньше, то зачем сохранил? — Ты серьезно хочешь тратить время на сломанный телефон, когда тут все еще сидит живой подозреваемый? — Вону казалось, что они и так уже потеряли кучу времени со всей этой пустой болтовней, — Телефон бесполезен, мы его тысячу раз проверили, остальные его вещи тоже нас никуда не привели, а этот уродец все еще не сказал ни слова, как мы не пытались его разговорить. Ли посмотрел на парня. Если под «разговорить» подразумевалось избить его до полусмерти, то Джихун даже не удивлен. Китаец тяжело дышал и был уже где-то на грани потерять сознание. Господи, Вону даже не попытался скрыть того, что сделал с ним. Учитывая, что по закону у «особых» все еще есть какие-то права, за это Чону грозит выговор. Конечно, только в том случае, если кто-то узнает. Наверное Вону понимал, так же как и Джихун, что последнему не хватит смелости даже затронуть эту тему. Джихуна и так уже три года как мучила совесть то ли за то, что рассказал, то ли за то, что рассказал слишком поздно. — Джихун, на нем висит куча нераскрытых убийств тут, в Сеуле. Мы проверили отпечатки. И все люди, которых он убил, так или иначе связаны с Департаментом, — Вону, сложив руки на груди, стоял у куба и рассматривал панель с кнопками, — Мне кажется, стоит применить что-то посильнее, чтобы заставить его говорить, — он неоднозначно продолжил. Конечно, он имел в виду куб, что же еще. Ведь зачем Чон проехал все эти километры? Явно не для того, чтобы встретиться со старым знакомым, не чтобы освежить воспоминания об этом месте, нет, ради бога. Все куда прозаичнее. — Нет, Вону, — Джихун устало потер шею, кинул телефон в кучу вещей на столе, — Даже не думай об этом. Он предназначен не для этого, ты просто поджаришь парню мозги, и тогда мы можем потерять все шансы узнать что-либо. Вону закатил глаза. Опять. Джихун мало верил в то, что китаец расскажет им хоть что-то полезное, но действовать против правил он тоже не собирался. Пусть Минхао был «особенным», он все еще оставался человеком, который может чувствовать, у которого есть право жить, может и не долго. Джихуну не хотелось бы повторять ошибки прошлого и мучить человека, пусть и такого убийцу, как этот. Пускай суд решает, что делать, хотя все и так было предельно ясно — ничего, кроме смертельного приговора, его не ждет. Мингю нажал на кнопку микрофона на стенке куба. Так китаец, который за все то время не шевельнулся, мог их слышать. — Слушай, Минхао, эм… Меня зовут Мингю, приятно познакомиться, — Вону выгнул бровь, мол, серьезно? Приятно познакомиться? Мингю на это только пожал плечами, — Ты же умный парень, так? Просто… Просто расскажи нам, что знаешь и избавишь себя от ненужных проблем, я даже поделюсь своим кофе, если хочешь. Эй, слышишь? — никакой реакции. Мингю отпустил кнопку, — Может, мне стоит зайти? — Я бы не советовал. Он опасен, — Вону прикрыл глаза и оперся затылком о стекло, — Откусил ухо, когда его пытались в машину запихнуть, пришлось вырубить. Однако Кима это не остановило. Он набрал код, который до этого вводил Чан, чтобы впустить их в камеру, и вошел в небольшое помещение. Пол был подсвечен, а из-за стеклянных стенок свет мягко разливался по единственному, что присутствовало внутри — прикрученный к полу металлический стул и парню, сидящему на нем. Мингю медленно приблизился и легонько потрепал его по спутавшимся волосам. Китаец не двинулся, только пробурчал что-то в ответ, но так тихо, что даже севший рядом с ним на корточки Мингю не услышал. Плохое предчувствие легло тяжелым одеялом на его плечи. Джихун поежился, но решил, что просто показалось. — Что? — Ким подвинулся чуть ближе. Китаец повторил что-то, но, как и раньше, еле слышно. Даже Вону повернулся лицом к стеклу. — Мингю, не стоит так близко… — начал Джихун, но остановился на полпути, ведь в следующую секунду белоснежный пол камеры окрасился ярко красными каплями. Как только Ким попытался подвинуться ближе, Минхао резко дернулся на стуле и выплюнул что-то, как потом оказалось, тонкую, но крепкую проволоку, всю запачканную кровью. Что-то болезненно кольнуло в груди, будто острым льдом по коже. Страх. Страхом наполнилась комната, когда Минхао натянул проволоку на свои израненные запястья, чтобы та не соскальзывала, и обернул вокруг шеи Мингю за считанные секунды. Считанные секунды, за которые Мингю почти потерял сознание, а тонкая нить почти перерезала ему горло, впиваясь в кожу. Вону и Джихун сорвались со своих мест и влетели в камеру сразу же, лакированными туфлями скрипя по полу. Прежде, чем получить в лицо от Джихуна, Минхао поднял голову и сплюнул сгустком своей же крови отвратительного темного цвета, навсегда въедаясь в белую рубашку. Цвет был немного похож на сгнившие листья там, за бетонной стеной Департамента, на многолюдной улице. Джихун думал только о бордовых листьях и Мингю, что с первым ударом вскрикнул и попятился, с грохотом впечатываясь в стеклянную стену, у которого на шее выступило пару капель крови, а во взгляде читался такой сильный испуг, что Джихун не смог сдержаться. Мингю был его напарником, пускай и бесполезным большую часть времени, таким безобидным и дружелюбным, что ему бы с детьми работать, а не вот это вот все. Занося руку над китайцем снова и снова, в месиво стирая лицо и костяшки, Джихун думал о том, что, возможно, неплохо было бы уехать. Далеко куда-нибудь, может даже за границу, а может даже в тот домик, что предлагал Сынчоль. Может, собака и ребенок из приюта, скучная офисная работа и тихая семейная жизнь это все же не так и плохо. Кто-то остановил его, тонкими крепкими пальцами переплетая запястье и оттягивая назад, к выходу, будто в прошлое. Туда, где Джихун каждый раз слезно умолял Вону остановиться, когда тот в очередной раз перебарщивал, случайно убивая подозреваемого. Туда, где Ли в очередной раз писал в отчете «совершил суицид в камере», когда никаким самоубийством тут и не пахло. Туда, в тот самый день, когда Вону убил ту маленькую девочку, после чего Джихун не выдержал и настучал, навсегда изменяя их дружбе. И вот сейчас этот кто-то останавливает его. Этот кто-то по имени Чон Вону блокирует дверь в камеру, как только Джихун и Мингю выходят, достает пачку запечатанных Мальборо и протягивает Ли одну сигарету. Джихун берет её, дрожащими руками пачкая чужой кровью, но не закуривает. Джихун сосредотачивается на бордовых листьях на своей рубашке, вдыхая сигаретный дым, слушая рваное дыхание Мингю, и в конечном итоге спустившись на пол, вытягивает ноги. Чувствовал он себя, как после хренового секса и только сейчас заметил как же болит рука, но с этим он, пожалуй, разберется позже. Последнее, о чем Ли хотел сейчас думать — это то, что сделал. — Признаюсь, что даже немного удивлен, — Вону крутит зажженную сигарету между пальцами, — Ты стал всем тем, во что, ты говорил, никогда не превратишься. Наступила тишина, такая мертвая, будто и не было никого в этой комнате, но затем тихий смех. Минхао рассек им воздух, заставив Джихуна вздрогнуть. Так смеются сошедшие с ума — опрокидывая голову, с разбитой губой и носом, безумными искрами, светящимися в каштановой радужке, пока стоящий рядом со столом Мингю остервенело оттирал чужую (и свою тоже) кровь с лица. Но от его смеха Джихуну стало легче. Живучий идиот, лежа на боку, смотрел прямо на него с искренней неприкрытой ненавистью, которую Ли уже точно видел когда-то давно, так давно, что воспоминания, хранящиеся о ней, наполовину стертые, с толстым слоем пыли, никак не вытягивались из головы. Это было одно из его самых первых дел, когда он, еще зеленый восемнадцатилетний, прячущийся под боком у Вону, смотрел на человека за старой решеткой. Это был мужчина, которого подозревали в соучастии в помощи «особенным». На суде тот не отрывал взгляда от Ли сначала, наверное, из-за теплящейся надежды, ведь Джихун обещал, что все будет в порядке, если тот честно признается, а потом, когда судья вынесла смертный приговор, Джихун увидел ее. Увидел ненависть и злобу в паре голубых глаз. Сейчас воспоминания стерлись о время, но смотря на Минхао парень как будто проживает все заново. Как будто он все еще там, на скамье обвинения, от нервов теребит свой платок, иногда проводя им по лбу и шее. В зале суда жарче, чем в аду, а может, так кажется только Джихуну. Ведь никто из присяжных не обещал этому мужчине за решеткой, что он сможет еще раз увидеть свою семью, обнять сына и жену, что сидит сейчас за черными очками и пытается не разрыдаться. — Запомни одну вещь, Мингю, — Вону повернулся к нему. К этому испуганному взрослому ребенку, что остервенело тер свои уже почти чистые руки кровавой салфеткой, — Они не люди. Они куда хуже. Никто и не слышал когда вошел Чан, но выпавший из его рук стаканчик с кофе заставил всех присутствующих рывком повернуться, а Джихун даже выронил из дрожащей руки сигарету. Он уставился на нее, — мятую и в некоторых местах бледно-розовую, почти такую же, как волосы Чана, — а потом на свои ладони. На костяшках длинных пальцев, туда, где Сынчоль целовал его всего пару часов назад. Туда, где теперь почти нет бледной кожи, только кровь — и своя, и чужая. Чан был бледнее смерти. Смотрел прямо на китайца огромными неверящими глазами, и Джихун понимал, что это то еще зрелище, для таких детей как он. За его спиной стоял парень. Край черной футболки выглядывает из-под светлого пиджака, кеды на забавной шнуровке, пушистые пепельные волосы и тонкие черты лица, как у милой девушки. Что-то было в нем цепляющее, что-то такое, что позволяло выделить его среди них всех. И как только Ли взглянул на его руки, до него дошло. На руках парня виднелись браслеты контроля способности. Джихун видел такие у некоторых «особенных», что по принуждению или за какие-нибудь другие заслуги работали у них в Департаменте. Наручники не мешают работе способности, но сообщают о каждом использовании, о местоположении особенного, о его психологическом состоянии и так далее. Ли вдруг захотелось рассмеяться. — Джун, приятно знать, что ты добрался. Джихун, Мингю, позвольте вам представить моего напарника. Он… — Какая ирония, не правда ли? — Ли невесело улыбнулся, поднимаясь с пола и принимая у застывшего Чана стаканчик с крепким кофе, — Ты все время так ненавидел «особенных», а теперь работаешь бок о бок с одним из них? Удивительно, как может повернуться жизнь, да? Мне стоит похлопать. — Мы не сами выбираем себе напарников и тебе это известно, — в голосе Вону ядовитая сталь. Ли попал прямо в точку. В самую больную мозоль, что мешала ему больше всего. Джихун прошел рядом с Чоном, плечом легко задевая чужое и пожал парню руку, заглянул в темные отливавшие желтизной глаза. Интересно, что он за человек. Напарника не выбирают — это верно, но Ли верил, что организация старается не сталкивать совсем уж разнохарактерных или проблемных, а Вону был никем иным, кроме как проблемным. Но, может, он и правда изменился и они доверили ему «особенного»? Или решили наказать? Мигрень в голове Джихуна дала о себе знать. — Вэн Джунхуэй, можно просто Джун, — у него был слегка корявое произношение, — Специальный агент из Китая. Если вы не против, я проведу свой допрос. — Разве вы не проводили его в Пусане? — Меня не было в Пусане, когда его задержали, — видимо, так тесно с Вону они работали не часто, — Так могу я..? — Мингю, можешь быть свободен на сегодня, — Джихун отпил отвратительный кофе из стаканчика и посмотрел на своего напарника. На шее того все еще виднелась красная отметина. Джихун не мог смотреть. — Хён, если это из-за того, что произошло, то я… — Это не обсуждается, — Джихун постарался сделать голос помягче, — Ты устал, а я вполне смогу справиться тут один. Не переживай и поезжай домой. Уставший Мингю был еще бесполезнее обычного Мингю. Парень замялся, переводя взгляд с Джихуна то на Вону, то на Джуна, и в конце оглянулся посмотрел на всё ещё лежащее на полу тело. Последнее, что хотелось Мингю — это остаться здесь, поэтому он решил последовать приказу старшего. Когда Дверь за Кимом закрылась, а Джихун посмотрел время на панели своего телефона, то понял, насколько же длинный день его ждет.