В конце песни

Если представить на секунду, что весь мир вращался вокруг Сансы (хоть она уже давно знала – это не так), то у каждого была своя траектория пролёта. Кто-то проходил совсем рядом с ней, тихо, с бархатистым шорохом, чуть задевая её окутывавшими его туманами; кто-то твердо летел по своей холодной орбите, не сбиваясь ни на секунду, не отклоняясь от курса ни на градус. Был еще один – даже не планета, метеорит, который летел, сгорая на ходу, горя заживо. У него не было орбиты – только столкновение впереди. Его судьбой было упасть, разбиться, взрывая землю, исполинский кратер – и унести с собой столько жизней, сколько сможет. Астрономические метафоры. Но это Бран изучал астрономию с мейстером, не она. Бейлиш кружил вокруг нее тогда, когда был уверен, что их никто не видит, а в Винтерфелле было вдоволь таких одиноких мест, никому не нужных (да и была ли она, Санса, кому-нибудь нужна, раз так часто забредала в такие места – а ее никто и не искал); Бейлиш выдыхал на морозе южный мятный пар, от которого ее немного тошнило, и шептал ей через плечо. Ее пересечения с Джоном казались случайными, потому что трудно следовать такой прямой дороге, которую он себе избрал; Сансе казалось, что она-то петляет и дорогу эту пересекает лишь время от времени. Еще одной чертой Джона было то, что он, несомненно, отрицал бы всё, если бы она поделилась своим наблюдением с ним. Он был уверен, что она идет столь же прямой и мёрзлой Старковской дорогой, или пытался убедить в этом себя, её, всех окружающих. Санса сидела подле него в зале, сидела по правую руку, и он был твердым, прочным; но, когда она чувствовала, что в ней что-то мерцает и колеблется, как пламя свечи на ветру, Джон не замечал и не следовал этому волнению. Скала не может трепетать, как огонек. Так и должно быть, Лорду Севера полоскаться на ветру не пристало. Пусть врастает в северную землю прочно, пусть оберегает ее. Но порой Санса думала – если ты нисколько не уступаешь, не гнешься на ветру, однажды ты сломаешься. Иногда слабые веяния – вестники бури. Не различать их – значит быть слепым. И был еще один, кто следовал за ней теперь неотступно, как тень – огромная, страшная, тяжело лязгающая доспехами тень. Такую тень Санса и хотела, и эта тень была близнецом ее души, ставшей страшной за последние годы, пусть Джон ужаснулся бы такой мысли, пусть Бейлиш тонко улыбнулся бы ей. Это был Пёс, которого занесло на Север неизвестно как, но Санса была уверена – он прослышал, что она здесь. Если искать грубого объяснения, то Пёс ехал сюда, чтобы наняться к ней на службу, зная, что леди Санса его золотом не обделит. На этом объяснении Санса и остановилась; она сделала Пса своим личным телохранителем. Бейлиш посмеивался – “переманила Пса, отобрала у Джоффри его лучшего охранника” (пусть Джоффри уже не первый год ели черви в земле); “первый рыцарь твоей Королевской гвардии? Отличный вкус, набирай остальных так же придирчиво, и ни один убийца тебе будет не страшен”. Джон был проще: “Он мне не нравится, но, если он сможет тебя оберегать, это для меня важнее всего”. Простым людям Пёс не особенно нравился – косились, перешептывались. В прошлый приезд сюда он был Псом Джоффри, а там вспоминались и Серсея с Джейме, нынешние властители Семи королевств. Тот приезд короля Роберта был не к добру, после него Старки и сложили свои головы один за другим. Да и зачем леди Сансе телохранитель, у себя-то дома? Или она не может выбрать на эту должность достойного северянина? Зачем ей это чудище, страшилище, уродец, шут (тут уже тише, потому что у шута всё же имелся огромный меч, пусть ржавый, но угрожающе иззубренный. Да что там меч, одна его рука в железной перчатке была как молот). Негоже такой красавице всё время смотреть на такую мерзость. От него разит вином, кровью и грязью, неужто белому цветку Винтерфелла не вредит такое соседство. А вот одичалым Пёс нравился; как-то раз Санса слышала, как Пёс и Тормунд напивались вместе, и горланили песни, совсем не предназначенные для ушей леди. Поутру сжигали умерших ночью (люди всё еще продолжали умирать от ран, полученных в сражении с Рэмси); лорды Севера, одичалые, конюшие и судомойки собрались во дворе почтить память падших. Санса стояла на галерее, в тени, Пёс позади нее; когда потянуло жареной плотью, Санса спиной почувствовала, что Пёс отступил вглубь галереи и чуть ли не пытается пройти сквозь стену, больше ему некуда деться. Весь двор видел, что леди Винтерфелла протянула Псу свой надушенный платок, чтобы перебить запах горелого мяса (кто знал о другом платке, который Пёс короля Джоффри дал Пташке на крепостной стене, чтобы вытереть кровь с лица, кто знал о солнце, что палило в тот день в Королевской Гавани). И Пёс взял его, смял в своей грязной, грубой перчатке и поднёс к лицу. - Оставь себе, - сказала Санса. – Он тебе еще пригодится. Ухмылка на лице Пса изуродовала его еще больше. Но мертвецов в Винтерфелле сжигали часто, и Санса задумалась о том, чтобы Пёс не сбежал от погребальных костров, как сбежал от огня Черноводной. Иногда Санса отпускала Пса, но порой он и ночью сторожил ее, нёс дозор у дверей ее комнаты; сквозь дверь она слышала тяжелое поскрипывание доспехов, даже шорох его плаща по полу, его хриплое дыхание. Она знала, что он видит свет под дверью и слышит, как она прогуливается по комнате, как она глядит в окно, на то, как движутся огни по замку и звезды по небу. Как сама, без служанки, вытягивает белые руки из подбитых мехом перчаток, с шёлковым шелестом сбрасывает пышные меха с плеч на пол. Высвобождается из серого платья тонкой шерсти, что кажется колкой крапивой в сравнении с ее нежной кожей и царапает даже слух. Расчесывает волосы, взмах за взмахом, пока они не начинают струиться расплавленным золотом. Она больше не доверяла служанкам расческу, но доверяла Псу каждый вздох. Из всех мужчин Пёс был допущен ближе всего к ее светлице ночью. Бейлишу нечего было и мечтать о том, чтобы даже подслушать ее сокровенные полуночные часы, Джону такая мысль и в голову бы не пришла. В такие часы Санса пересчитывала всех мужчин, каких знала, или думала, что знала; в которых была влюблена и которых ненавидела, которые подавали ей розы и платки, которых она видела раздирающими себе горло и кричащими на псарне. Джоффри, Лорас, Пёс, Тирион, Бейлиш, Рэмси, Джон. Половины уже нет, будто никогда и не было. Санса обозревала укутанные темнотой владения без улыбки. Слишком многое могло пойти не так. Слишком непрочной еще была власть. Кто и что еще должен сделать, чтобы она стала достаточно прочной, Санса не знала. Только знала, что мрачного, ножами исколотого благородства Джона и всё более жадной хитрости Бейлиша недостаточно этой долгой зимой. Слабостью первого было презрение к амбициям на престол, слабостью второго – их наличие. Но верный Пёс за спиной придавал Сансе уверенности; если она что-то задумает – надежный меч ей будет лучшей опорой. (Где-то на юге Серсея тоже обзавелась удобным гигантом, следовавшим за ней верной тенью. Могучий рыцарь-не-рыцарь, восполняющий единственную уязвимость – женский недостаток физической силы: тот, кто заносит меч, когда женщина поднимает руку.) Джон видел в Сансе честь Старков, Бейлиш склонял ее к выгодной бесчестности. Мужчины вечно навязывают роли. Санса больше не собиралась перекраивать себя под чужие роли, пусть роли кроят под нее, кромсают, перешивают, если не впору, пока она сама не скажет: “хватит”. Клиган ей ничего не навязывал (не его ума дело, как сказала та часть Сансы, которая была леди Старк), наоборот, уютно надел на себя привычную роль Пса, что всё исполняет без лишних разговоров. Почему бы ей не приказать Псу ударить Бейлиша, попортить его тонкое лицо тяжелой перчаткой? Почему бы Бейлишу не попробовать того, что Санса выносила, из-за него в том числе? Пёс способен был понять, кем Санса стала теперь, в отличие от Джона и даже Бейлиша. Когда она что-то говорила, Джон слышал леди Старк, Бейлиш слышал себя, а Пёс слышал её, нравилось ему это или нет. *** А потом Джон уехал на юг, к Дейенерис Бурерожденной; уехал на юг к большой беде, как все Старки, но Санса, леди Старк, осталась безмолвной. Она не крикнула когда-то себе самой: “Останься, дура!”. Она не крикнула и Джону: “Останься, безумец!”. Она просто стояла на крепостной стене, стиснув зубы, плотно сжав губы. Бейлиш внутри себя хихикал до колик. Но Пёс за её спиной – Пёс не сказал ни слова. Просто подался вслед за ней, когда Санса повернулась спиной к удаляющемуся во главе отряда Джону и пошла прочь. От Пса в этот момент особенно ощутимо несло ржавчиной, немытым телом, кровью и элем. Почти осязаемый запах, такой, что от него можно было отрезать ломоть и намазать на сыроватый северный хлеб. Такой запах был у её народа, у её людей, и за поминутное напоминание об этом Санса была почти что благодарна Псу. Санса направилась прямиком в Богорощу. Она гадала про себя, отстанет ли Пёс, сочтёт ли он тихое успокоение священного места достаточным, чтобы Санса могла в безопасности пребывать там одна. Но он продолжал идти позади. В Богороще стоял особенный, свежий и то же время нестерпимо древний, многоликий аромат, источаемый прудом ли, корой ли деревьев, Санса не знала; об этом стоило бы спросить Брана, будь он здесь – наверняка он сумел бы ответить. Аромат этот менялся в зависимости от времени дня, от настроения, в котором она приходила сюда, а порой – сам собой, от минуты к минуте. Сейчас ей показалось, что это чистый, тёплый пар, идущий от незамерзающих прудов, перебил вездесущий запах Пса. Она опустилась на колени перед Чар-древом с вырезанным на нём алым ликом. Санса уже не верила в богов, ни в Новых, ни в Старых, но знала, что Джон верил – и потому имела право попросить за него. Здесь её выдавали замуж за Рэмси, и она превозмогала те воспоминания, стараясь превзойти их другими, старыми – когда Богороща ещё принадлежала Старкам. Ради Джона. Ради верного Джона. Ради её брата. Ради Короля Севера. Она была должна ему. Она слышала, что Пёс остановился в трёх шагах позади неё и отвернулся. Будь он здесь в ночь свадьбы, Рэмси бы не поздоровилось. Когда-то Пёс обещал ей, что он будет единственным, кто встанет между ней и Джоффри. Когда-то… И, хотя Санса хотела попросить за Джона, но в глазах стоял отчего-то Джоффри, Джоффри на крепостной стене, которая так заманчиво уходила вниз и звала: “Сбрось его, сбрось”. Пёс тогда стоял так же, в трёх шагах, но он вовремя шагнул к ней, чтобы удержать за руку. От чего он мог удержать её сейчас? От чар-древа резко пахло смолой – но Санса поняла, что не только ею: пахло горячим, сухим воздухом, пахло гнилью и разложением – как в тот день, когда Джоффри повёл её смотреть на отрубленные головы. Пахло той смолой, которой облили мёртвую плоть, чтобы она не сразу сгнила. Вот что выходит, когда Старки уходят на юг. - Нет, - зашептала Санса. – Не дайте Джону пройти через такое. Сберегите его. Он ведь верен вам больше, чем все прочие. Неужели вам мало? Неужели вам мало? И вдруг мелькнуло, как видение: рядом с ней не Джоффри, а белокурая дева, и голова Джона наверху стены, на пике. И белокурая, лиловоглазая дева поворачивается к ней и улыбается. Санса рывком поднялась на ноги, будто выныривая, и, задохнувшись, пыталась вдохнуть свежий воздух, но его не было – только спёртый, чёрный запах смолы, будто копившийся в закрытой комнате годами. Санса шагнула назад и, оступившись, чуть не упала. Пёс легко удержал её на ногах и сунул что-то под нос. Она не сразу поняла, что это был её же надушенный платок, который она дала Псу прежде. Теперь от него пахло и Псом тоже, но, приложив некоторые усилия, можно было сосредоточиться на запахе роз. Санса пошла прочь, прочь от Чар-древа, показавшего ей столь страшное, опираясь на руку Пса, прижимая платок к носу и рту, с трудом различая, что было перед ней. Искусственный запах роз, в котором не было ровным счётом ничего могущественного, спасал её от запахов настоящих, смертельных, как всегда Пташку спасали от жестокой реальности выдуманные вещи – лимонные пирожные и красивые платья. Как спасала её недолгое время Маргери, и Санса наконец вспомнила, что платок был надушен розовой водой из Вышесада, только когда Богороща осталась позади. Тогда она выпустила руку Пса и подняла на него глаза. Он мог бы посмеяться над ней или посочувствовать, отчего она показалась бы себе всё такой же слабой и наивной дурочкой, какой была прежде. Но он помогал ей, будто исполняя долг – не слащавый рыцарский, а какой-то свой, личный, который существовал только в его понимании. Делал, потому что так надо – вот правда, вырубленная топором. Сейчас он оправил её сбившийся плащ своими грубыми руками, но сделал это почти бережно. И Санса вспомнила, как он укрыл её плащом, когда по приказу Джоффри с неё сорвали платье. Она отняла платок от лица и протянула Псу. - Сохрани его, - сказала Санса. – На будущее. Пёс задумчиво посмотрел на клочок шёлковой ткани. - В старые времена, до Зимы, ты могла бы бросить его рыцарю на турнире, - заметил он, сминая платок перчаткой. - Больше нет ни рыцарей, ни турниров, - отозвалась Санса. – Да и были ли они когда-нибудь, эти рыцари? Ты ведь пережил их всех. Пёс разразился своим смехом, похожим на рык дерущихся собак на псарне. - Ты тоже пережила их всех, Пташка, - ответил он. – Так что хорошую песню “Пташка и рыцарь” уже не напишешь. - Всем певцам вырвали языки или отрубили пальцы, - произнесла Санса. – По приказам там и здесь. Но если и есть какой-то калечный певец, что ещё может хотя бы петь, под конец его песни остались бы только Пташка и Пёс, и в этом ирония, не так ли? - Так себе вышла бы песня, - проговорил Пёс. - Да, так себе. Улыбка, смутная, горькая и опасная в одно время, едва тронула её губы. Санса теперь никогда не улыбалась до конца и удивилась бы, если бы ей сказали, что эта незаконченная улыбка вызывает у людей неосознанные мурашки по коже, пробегающие за какое-то мгновение. В такой улыбке была скрыта вся её прошлая боль и обещание всей боли, что она могла принести другим. Впервые она улыбнулась так, когда уходила с псарни под крики Рэмси. Но Пёс только улыбнулся ей в ответ, так, будто понимал её всю насквозь, и ему нравилось то, во что она превратилась. Он одобрял ту жестокую шутку, которую Санса творила из своей и чужой жизни. Да, Пёс улыбнулся – так, что скривилось всё его и без того уродливое лицо.