11. Величайшая нравственная дилемма
5 августа 2021 г., 11:12
— Ебать, ты огромный, — сказал Гарри вежливо.
Жар от горящих трупов был ощутим даже там, где Гарри сейчас стоял — в пятнадцати метрах от костра великана.
— Я предпочитаю, чтобы меня судили по моим мыслям, а не по моему размеру, — ответил необычайно спокойный, низкий, почти рычащий голос из углубления в снегу.
— А о чём ты думаешь? — спросил Гарри и, не найдя на поляне местечка поудобнее, сел прямо в снег.
— Я сочиняю песню о себе, — ответил голос, после некоторой паузы, — это должна быть песня о тщете себялюбия, о бессмысленности нескончаемой внутренней интроспекции, которая лишь загоняет в клетку, где не видишь ничего кроме своей персоны и её ничтожных эгоистичных потребностей, песня о тлетворности попыток превзойти своих ближних, или даже заслужить их любовь и одобрение — ведь они суть смертные и ничего, кроме праха. Это песня про великана Грохха, который сложил из трупов инопланетян большой костёр, но и в этом деле не нашёл для себя счастья и радости. Правда, в припеве моей песни будет говориться совсем о другом.
— Понятно, — сказал Гарри, шумно шмыгнул и утёр нос ладошкой.
— Ничего тебе не понятно, — дружелюбно произнёс великан Грохх и поднял голову, чтобы посмотреть на приблудившегося к его костру приблудёныша. — Потому что в припеве будет говорится как раз о том, чего нельзя понять. Тебе всё кажеться понятным, потому что, как я вижу, ты молод и не знаешь ещё всех бесчисленных сторон жизни. Как и все молодые ты много думаешь, не встречая на пути мыслей возражений реальной жизни; ты делаешь сложные выводы и далеко заходишь в своих рассуждениях; ты умён, в самом деле умён! Думы молодости отличаются удивительной логической последовательностью! Но с годами узнаёшь много новых сторон жизни, много различных взглядов, бесчисленные возражения на пути мысли, которых раньше не замечал. На каждом шагу ты будешь натыкаться на непонятное, неразрешимое, необъятное — весь процесс жизни приведёт тебя к этому. И в конце-концов ты уже не понимаешь — что есть что. Да… всё очень неопределенно. Меня это успокаивает.
— Яс… — Гарри было хотел ответить банальным «ясно», но прервался на полуслове, сообразив, что такой ответ будет звучать тупо, и сказал иное:
— Я… я нихуя не понял, спасибо.
Грохх отвернулся от Гарри и снова уставился в облачное небо. Свежеподброшенный в огонь инопланетянин, видимо, оказался не очень здоровым, потому что костёр от него стал чадить особенно чёрно и густо. Гарри долго смотрел на то, как тяжёлый дым невысоко приподнимается и начинает вихревасто стелиться среди верхушек деревьев. Одновременно Гарри слушал. Серо-жёлтоватые пришельцы горели совсем бесшумно, а вот темнозелёные наполняли пространство забавными лопающимися, шипящими и свистящими звуками.
— А я вот не знаю, есть ли я на самом деле, — сказал Гарри. — Ты не знаешь?
Грохх не ответил. Вместо этого он встал и переворошил огромным бревном костёр так, чтобы нездоровый инопланетянин перестал дымить.
— При сжигании инопланетян важное значение имеет равномерное распределение жара, — сказал он, — если будет заметно дымить, то может явиться тарелка с собратьями. А ещё хуже — если труп не прогорит как следует. Их непрогоревшая кровь загрязняет почву и в целом негативно сказывается на экологии.
Гарри серьезно кивнул в ответ. В нынешние времена это было очень практичное и полезное знание. Такое сам бог велел мотать на ус.
— Слышь, э, бля, а как ты их завалил, а? — спросил Гарри, жаждая подробностей.
— Я большой, — очень просто ответил Грохх и больше ничего не сказал.
— А хуй подстать? — через минуту спросил Гарри игриво.
— Если я тебя им по лбу ударю, ты мгновенно сдохнешь.
— Не надо.
Гарри помолчал довольно долго, прежде чем снова спросить. В его голове гудело, руки-ноги пекло лихорадкой изнутри сильнее, чем костром снаружи; всё-таки глупо было с утра по-раньше бегать по слякоти и дождю.
— Ты лучше скажи; вот если ты накурился, или ЛСД-шечки лизнул… — Гарри завис на секунду, с трудом формулируя, что же он хочет сказать. — Как определить, что ты бредишь? Как отделить настоящее от галлюцинаций? Наличие вокруг тебя инопланетян, великанов, наличие явных несуразностей в происходящих вокруг событиях, наличие у тебя девушки; — всё это может ли быть признаком, что ты бредишь, что тебя просто прёт от особо тяжёлой дряни, и всё вокруг ненастоящее?
— Всё есть только сон и сон внутри другого сна, — медленно и текуче, словно строкою из песни, ответил Грохх.
Великан посмотрел на Гарри и, увидев, что тот ни черта не понял, и глупо лыбится на него с вопросительным взглядом, терпеливо продолжил пояснять свою мысль:
— Всё, что тебя окружает есть лишь слагаемое чувственных данных. Внешний, объективный мир не доступен для прямого познания живым существом. Всё, что мы — живые существа — имеем, есть всегда только отражения мира внутри нашего сознания.
— Не, ну это-то каждый дурак знает, — перебил Гарри хвастливо, — у нас в Хогвартсе такое на первом курсе проходят. Реальный мир не доступен для прямого познания, мы видим лишь интерпретацию этого мира, которую создаёт мозг.
Последнее предложение Гарри произнёс скороговоркой, словно отвечал урок профессору Кокендканту, преподавателю Гиголепетаний.
— Вопрос-то в том, что иногда мы видим не интерпретацию реального мира, а интерпретацию неких чувственных данных порождаемых мозгом для самого себя из ничего — сны, галлюцинации.
— Ничего вы в вашем Хогвартсе не понимаете, — добродушно сказал Грохх и подкинул в огонь последнюю пару инопланетян из той кучки, что лежала в стороне от костра.
— Мозг — это тоже только идея внутри твоего сознания.
— Хочешь сказать, что сознание возникает не в мозге?
— Хочу сказать, что ты дурак. Нет никакого мозга. Есть только идеи и образы осознаваемые твоим сознанием. Тебя научили идее того, что твоё сознание порождается мозгом, а могли бы научить совсем другому; например, что ты думаешь и воспринимаешь печенью, или, что вернее, жопой. Чему бы тебя не научили — это останется только усвоенной тобой идей. Ключевая особенность любой идеи — её ограниченность. Любое понимание есть всегда только один взгляд на предмет среди бесконечного количества возможных. Это не значит, что понимание неверно; это значит, что понимание есть лишь скромный взгляд на крохотную точку истинной реальности, которая является непознаваемой и необъятной. В каждой вещи есть не только то, что ты в ней видишь, но и много чего-то большего.
Грохх посидел несколько минут, наблюдая, как весело трещат и переливаются чёрно-красным угольки инопланетной плоти.
— Вселенная бесконечна не только вширь, — добавил великан, задумчиво потирая переносицу, — она не только простирается в вечность во времени, она не только обладает бесконечным количеством вариантов измерений-версий мультивселенной. Она ещё бесконечна и в глубину. Каждая вещь, которая нас окружает и мы сами суть неизмеримая тайна. И предназначение нас — живых существ — пытаться эту тайну разгадать. А как ты думаешь, Гарри Поттер?
— Я всегда думал, что цель моей жизни — любовные похождения, — смущённо ответил Гарри. — Прям, чтобы найти такую — сиськи, руки-ноги, голова — и любить, прям, ух! Вот это моя тема!
— Ты спрашиваешь меня — как отделить реальность от сна или галлюцинации? — продолжил Грохх, — и я отвечу тебе, что я не знаю как. Но я могу дать тебе совет; относись к своим снам с тем же уважением и трепетом, с которым относишься к реальности, поскольку они часть реальности и равны ей. Ведь, всё что тебя окружает — неизмеримая «вещь в себе».
Гарри несколько минут помолчал, размышляя над полученным советом. За это время снег под его штанами подтаял, штаны намокли и заднице стало холодно.
— А откуда ты знаешь, что я, типа, Гарри Поттер? — спросил Гарри, сообразив, что не представлялся великану.
— У меня книжка про тебя была. В туалете у нас стояла, в общаге, в универе в Швейцарии, где я квантовую физику изучал.
— Вау, ты изучал квантовую физику? — протянул Гарри с очень тёплой улыбкой и посмотрел Грохху прямо в глаза — в огромные, умнющие глаза, под могучими, аристократичными надбровными дугами. — А скажи что-нибудь на квантовофизическом!
— Проблема струнного ландшафта, — начал говорить Грохх, — заключается в том, что многообразия Калаби — Яу, — крошечные шестимерные пространства сидящие в каждой точке четырехмерного пространства-времени, — порождают огромное количество ложных вакуумов. Такое их количество объясняется свободой выбора пространств Калаби — Яу, отвечающих за компактификацию…
— Балдёж, — тихо прошептал Гарри, утёр нос и закрыл глаза, просто вслушиваясь и кайфуя. — Не то что со всякими там Гермионами…
* * *
Все были в ужасе, когда Гарри вернулся в их ангар-убежище и притащил за собой Грохха. Гермиона была в ужасе от того, что Гарри втихую упиздовал куда-то на полдня, никого не предупредив. Джинни была в ужасе от того, что Гарри подхватил простуду и на его лобешнике можно было яйца жарить. А Рон был в ужасе от того, что просто пересрался с вида Грохха. Тем не менее, великан открыл перед ребятами невероятные возможности. Выяснилось, что он брат Хагрида и шёл к Хаггеру в гости, то есть как раз туда, куда направлялся и Гарри с друзьями. В следующие дни, под прикрытием великана им впятером удалось совершить великолепную прогулку в город и расправиться с целым полчищем пришельцев, мирно строящих себе гнездо на развалинах городской ратуши и не ожидавших такой подставы. Потом они украли у каких-то унтерменшей отличные продукты для себя: свежий хлеб, деревенское масло, мягкий сыр, холодец, пудинг, сочную красную редиску и пучок зеленого лука. А Рон спиздил аж целый шоколадный торт, который приготовила какая-то мамашка сыну на пятилетие, чтобы скрасить тяжелые будни скрытной жизни под оккупацией инопланетян. — Великолепно! — воскликнула Джинни. — А как мы его понесем? — Ставь мне на живот! — предложил Гарри свои услуги. Из-за того что Гарри заболел, он теперь передвигался на носилках, которые таскал на спине Грохх. Даже победоносную битву против инопланетян Гарри прошёл, лёжа под одеялом и хрипло подзадоривая друзей ободряющими выкриками. — Ну уж нет. Тебе я определенно торт нести не доверю, — засмеялась Джинни. — Ты же его весь обкусаешь, до того как мы дойдём до привала, где сможем его разделить. Боже мой, нам придется разрезать его на части, и каждый понесёт по куску. По-моему, это единственный выход; он капец огромный. — Я бы наложила на наши сумки заклинание незримого расширения, — сказала Гермиона задумчиво, — но их изучают только на седьмом курсе, а я, благодаря кое-кому, даже до третьего не доучилась. — Под кое-кем ты имеешь в виду свою алкогольную невоздержанность? — съязвил Гарри, сообразив, что камень был брошен в его огород. Да, из-за Гарри, в конце их второго курса, Хогвартс был уничтожен… но его ведь восстановили, и они бы снова сейчас там учились, если бы Гермиона, по-пьяни, не сняла защитный щит, который скрывал Землю от злых пришельцев. Тем не менее, хоть Хогвартс и закрылся на период инопланетного нашествия, они направлялись именно туда, потому что фантазии на то, чтобы придумать какое-нибудь другое место — куда идти, — у них не хватало. Но зато, теперь они шли в Хогвартс по широкой сельской дороге, не опасаясь никаких пришельцев. То тут, то там на склонах холмов виднелись фермы, невдалеке от них паслись коровы и овцы, выщипывающие сухую траву из-под снега, а рядом с пустующими без людей домами степенно бродили куры. Мирная, спокойная картина. Даже погода улыбалась им. Хмурое, ледниковопериодное небо превратилось из тёмного и гнетущего в белое и мягкое, словно хлопок. В течение дней болезни Гарри много думал. Конечно, он испытывал облегчение после разговора с Гроххом. Теперь Гарри не чувствовал, что должен страдать от невозможности определить реален или порождён галлюцинацией окружающий его мир. Теперь Гарри, как и любой подобающий упорыш, наслаждался этим. Но его депрессия и паранойя никуда не ушли. Много других тяжёлых мыслей продолжали не давать ему покоя; главная, конечно, — сверхлемурийство Уизлей. Гарри находил всё больше и больше странностей и подозрительностей в них, как в текущие дни, так и в ретроспективе, начиная со дня его знакомства с ними. Например, Гарри вспомнил, как миссис Уизли забыла номер сортира, из которого шёл поезд на Хогвартс; сортира, через который прошли все шаманы Британии, и не раз. Эта «забывчивость» явно была комедией, разыгранная перед Гарри, чтобы с ним познакомиться, а потом сделать ему что-то нехорошее. Гарри очень жалел, что не умеет трансгрессировать; из них всех это умела делать только Гермиона, да и то, только по-пьяни. Если бы он умел трансгрессировать, он бы вернулся к дому Айлавблудов и расспросил бы Луну гораздо более подробно, чем в день их встречи. Как же глупо, что тогда он не воспринял её слова всерьёз. Конечно, голова его тогда была занята совсем другим…* * *
— Слышь, здоровяк! — воскликнул в один день Рон, когда они шли по широкой тропе через тисовую рощу, — я бы хотел спросить, а что, Хагрид недоношенный родился? Почему он не такой же большой, как ты? — Наша мать много бухала во время беременности им, поэтому он так… маловат и глуповат, — ответил Грохх, глядя на часы. — Мы за утро одолели много миль. Вероятно, это благодаря тому, что не случилось ни одной стычки с НЛО, чему я глубоко поражён. Но во второй половине дня мы сбавим скорость, потому что теперь входим в гористую местность. В обед нашли потрясающее место для привала. Друзья расположились на стороне пригорка спускавшегося в небольшую долину, на дне которой находилась свалка. По помойке лазили исхудавшие женщины в лохмотьях и такие же оборванские дети. Дети оказались удивительно борзыми и находчивыми, один подошел к Джинни и заплакал. — Хочешь кусочек хлеба? — Джинни протянула ему на ладони крошки. Рон с возмущением наблюдал за этой сценой. Какое расточительство — отдавать еду этим глупым маленьким созданиям — еду, которую они с таким трудом украли у других беженцев. Рон было уже собрался выругать Джинни за такой проступок, но Гермиона шикнула на него и он заткнулся. Скоро, ни капельки не пугаясь огромного великана, все дитята собрались вокруг них, и один даже попытался вытащить что-то из рюкзака Гермионы. Этого друзья уже снести не смогли! Они стрельнули из бубнов парой круциатусов и всех детей как ветром сдуло. После обеда, путь, как и предсказывал Грохх, пошёл по суровому и труднопроходимому Шотландскому нагорью. Тишина леса здесь нарушалась только отдаленным воем волков, вероятно, пировавших в посёлках трупами забытых коров, лошадей. Возле одного из таких посёлков к ним снова чуть было не пристали дети, но их сразу же прогнали круциатусами. Рона очень радовала особая активность Гермионы в ворожбе пыточных, которая с утра ещё сюсюкалась с этими чертенятам, но совсем скоро усвоила, как нужно вести себя с попрошайками. Белые сопки проплывали мимо глаз, ноги наливались приятной трудовой тяжестью… Один только Гарри лежал на носилках, пырился в облака и думал — накручивал себе всякое нехорошее о своей девушке и лучшем друге. Возле деревушки Принглстон-Первертстаун им удалось найти очень уютное место для ночлега. В глубине леса с болотными каккулями и инопланетными фиалками. — Как в сказке! — воскликнула Джинни. — Надо заколоть ягнёнка или курочку, из тех что Грохх насобирал возле деревень, на ужин. Хотя, по-моему, никто из нас не хочет есть, но поужинать надо! Особенно Гарри, ему надо набираться сил. — Кажется, я проколол правую ягодичку, и она кровоточит, — Рон озабоченно разглядывал свою задницу с помощью зеркальца в руке. — Видимо сел на шип, когда споткнулся и упал в канаву полчаса назад. Заклею-ка её подорожником. Грохх снял со спины носилки с Гарри и ушёл за дровами. Скоро он вернулся, таща громадную охапку хвороста. Гермиона, вынув бубен, стала высекать огонь, а Джинни задушила и почистила от перьев курицу, которую собственноручно выловила из кузовка Грохха, где таких было ещё три кудахчащих штучки. Костер разгорелся, и Гермиона поставила жарить курицу. Джинни тщательно вымыла в талом снеге окровавленные после разделки руки. Рон обрадовано сообщил, что сейчас начнет заклеивать задницу, потому что уже нашел сухой подорожник под снегом и собрал смолы-живицы с ёлки. Гарри сидел рядом под одеялом и смотрел, как друг штопает задницу. Рон работал методично и аккуратно, смотря в зеркальце, он наложил свой самодельный пластырь и теперь разглаживал его, чтобы смола как можно крепче прихватилась к коже. Во время этого дела, он даже начал напевать под нос песенку, сочинённую по мотивам сегодняшнего дня:Свет мой, зеркальце, скажи, Да всю правду расскажи, Кто прекрасней всех на свете? И кого боятся дети?! Гер-ми-о-ну! Гер-ми-о-ну! * * *
Так как Гарри был простужен, то после ужина он отверг приставания Джинни и, в дурном расположении духа, оба легли просто спать. Над лагерем повисла тишина. В морозный воздух над лежанками поднимались выдыхаемые носами облачка пара. Отдыхать на тёплых спальных шкурах да ещё и под толстыми пледами было очень уютно и комфоротно. Всем. За исключением Гарри. Который слишком много думал. И, наконец, это привело его к отчаянному шагу. — Джинни, ты не спишь? — тыкая подружку локтём в бок, спросил Гарри. — Уже нет, — отозвалась та. — Джинни… ты сверхлемурийка? Джинни широко распахнула округлённые глаза. Но, похоже, она не уловила вопросительной интонации. — Никогда такого оскорбления не слышала, — ответила она, — или это был комплимент? — Это был комплимент. — А что за слово-то такое? Что значит? — Забей, — буркнул Гарри и перевернулся набок, спиной к девушке. Неужели Луна нагнала пургу? Или просто Джинни — потрясающая актриса? Никакой фальши в её ответе Гарри не расслышал. Через две минуты Гарри перевернулся уже на другой бок и уставился в Джиннино ухо и висок. Джинни смогла почувствовать всю тяжесть и укоряющую силу его взгляда даже так. Не выдержав этого, она, в конце-концов, нервно спросила: — Что? — Тебе мать не говорила, что развратничать плохо? — Гарри, с кем я по твоему развратничала? — сказала Джинни напряжённым голосом, решив, что Гарри её в чём-то обвиняет. — То что у нас с Гермионой… мы иногда волосы друг-другу причёсываем, колючки из них убираем — это не разврат. Это, так — девичье… — Я имел в виду нас с тобой. Мне просто интересно стало — почему ты таких свободных нравов… Гарри замолчал, думая к чему бы ещё придраться. Ему ужасно хотелось подоставать Джинни или даже поссориться с ней, потому что мысли о ней мучили его уже столько времени, а она об этом была даже не в курсе. — Ты бездушная, — выдал он тихим, обвиняющим голосом. — Спасибо, я знаю, — буркнула Джинни, — самое время для дурацких шуток. — Мне кажется, это ты причастна к атакам в Нью-Йорке 11-го сентября. Джинни ничего не ответила. Даже бровью не повела. Гарри стал придумывать в голове более адекватное обвинение. Может назвать её «меркантильной» и сказать, что она с ним только ради его славы? Гарри уже было собрался открыть рот, но вдруг его словно молнией шарахнуло; зачем он вообще наезжает на Джинни? Понятно, что он просто хочет этого, но правильно ли так делать? Перед Гарри встала сложнейшая дилемма: следует ли ему создавать конфликт на ровном месте, просто потому что у него плохое настроение или ему этого делать не следует? Правильно ли это будет — бесить Джинни, только потому что его мучает депрессия? То есть, понятно, что это не правильно. Но… но кого ещё донимать, доводить, мучить, когда жизнь тебя разочаровала, а на душе чёрная тьма; если не свою вторую половинку — ту самую, о которой все мысли, которая всегда рядом, и которая по природе своей постоянно вызывает бурный эмоциональный дисбаланс? Гарри тяжело задышал, терзаемый происходившей внутри колоссальной духовной борьбой. Одно чудовище внутри него хотело сейчас же связать Джинни, заткнуть ей рот кляпом и отхлестать плетью до крови. А другое хотело убить первое, а Джинни обнять и прикрыть пледиком да нашептать на ушко ласковые слова. Гарри думал над этим думал; и вдруг осознал, что он последний мудак и гад. От осознания собственной плохости он заплакал. — Гарри, ты что?! — подскочила Джинни на лежанке и стала тревожно тормошить его за плечо. — Я не устраивала никаких атак в Нью-Йорке, я даже в Америке ни разу не была, это всё Дамблдор организовал, правда! Гарри оттолкнул Джинни. Он продолжал плакать и не знал, что ответить. С одной стороны Джинни рассмешила его, тем что восприняла слова про Нью-Йорк серьёзно… а с другой — жизнь была так горька и тяжела, а помучить Джинни было бы так приятно и помогло бы забыть, что существование — боль. В эту секунду Гарри загадал в голове; если он откажет себе в удовольствии наехать на Джинни без повода, и разосраться с ней на ровном месте, если он пересилит себя и удержится от падения на тёмную сторону, то обязательно случиться что-нибудь хорошее. Гарри сделал над собой волевое усилие. — Я плачу, потому что… Огромная часть его ужасно хотела сказать Джинни: «я тебя ненавижу» и насладиться её зарёванным, красным личиком. Слова так и рвались из груди. Но Гарри напомнил себе другие слова — слова Грохха: «всё есть неизмеримая тайна» и подумал, что Джинни — это тоже тайна, чьё существование — уникальное космическое явление, которое существует здесь и сейчас — мгновенье, и больше никогда не повторится. И тогда Гарри устыдился того, что хотел так мерзко и по-эксплуататорски отнестись к ней. — … потому что я очень сильно люблю тебя, — закончил Гарри фразу. Джинни густо покраснела и легла обратно, крепко обняв Гарри. — Пиздец какой-то, — процедила сквозь зубы Гермиона, которая хотела поспать, но ей пришлось выслушивать все эти пиздострадания. По-глупости, она расстелила свою спальную шкуру всего метрах в пяти от спальной шкуры Гарри и Джинни. На следующее утро, за завтраком, ребят настигла восхитительная новость. Айфон с новостью прошёл через все руки и с ликованием был подброшен в воздух; инопланетяне начали массово подыхать от какого-то таинственного земного вируса.
