Преданность

      Ночью в канцелярии было слишком спокойно. Никто не желал оставаться на работе, быстрее сбегая отдыхать и забывать о ненавистных отчетах.       Лишь Тэхён не мог уйти — и не потому, что зарылся в отчетах, не потому что перед ним лежали стопки с бумагами и документацией, которую срочно надо было пересмотреть, и даже не потому, что он все еще не мог забыть тот разговор с Чонгуком, после которого сердце ушло в пятки, а потому, что коллега тоже не спешил покидать кабинет.       Лишь в этом кабинете царило напряжение, молчание тревожащее и успокаивающее одновременно, кофе горячий, а улыбки совсем слабые, но искренние.       Чонгук пил кофе, распространяя запах, который давно уже в легких осел, считался родным отчего-то, как и сам коллега с его редкой широкой потрясающе красивой улыбкой.       И Тэхён в очередной раз вставлял в печатную машинку новый лист, переправляя бумагу, в которой спустя несколько минут опять допустит ошибку, залюбовавшись, вновь и вновь вспоминая, прокручивая в памяти разговор двухнедельной давности, когда рассказал про жирафов, когда после остался один на один с Чонгуком — его глазами, смотрящими прямо в душу, и губами, кофейными на вкус, шепотом о том, почему эти животные так нравятся и случайным поцелуем. Тэхён едва коснулся, но даже не дождавшись реакции, выбежал из кабинета.       И Чонгук две недели молчал про поцелуй, говорил только о работе, смотрел как-то осуждающе. Неправильно.       Тэхёну было немного обидно за себя и свой срыв, свои чувства, такие неуместные и глупые, Чонгуку ненужные. И все равно он оставался работать, хоть устал невыносимо, но ведь хотел быть рядом, ведь почему-то любил только его одного, всегда принося кофе или делясь своими угощениями. — Много работы? — прервал раздумья Чонгук. — Да, отчетов накопилось. Думаю остаться на всю ночь, — с грустью ответил коллега, не отрываясь от машинки.       Еще один отчет, уже без ошибок, был готов , поэтому можно было немного отдохнуть, выпить двадцатую кружку кофе за день и потом продолжить. — Ты ведь понимаешь, что осталось меньше двух недель...       Тэхён волновался — впервые за столько месяцев работы в канцелярии, за почти целый год рядом с Чонгуком — волновался и выдал себя: он пугливый, чтобы признаться, трусливый, чтобы просто посмотреть в глаза. И это неправильное волнение нарастало.       Тэхён с тяжелым вздохом встал из-за стола и отправился заваривать кофе — просто чтобы отвлечься, но даже это не помогало. — Да, конечно, — произнес Чонгук, подходя ближе, замечая волнение и дрожь в руках, ведь раньше так близко он никогда не был. Тэхён не мог собраться, чудом не проливая напиток.       Снова между ними это напряжение нарастало, сбивало с мыслей и оставляло задыхаться от переполняющих чувств, невысказанных, преследуемых день и ночь. — Расскажи еще про жирафов, — попросил Чонгук шепотом на ухо, от которого мурашки побежали по всему телу. — Прости, мне не стоило об этом говорить, — Тэхён робко увернулся от щекочущего шепота Чонгука, протягивая в руки кружку с кофе, — это такие глупости... — Разве это глупости? — в кабинете повисла тишина — робкая, почти сокровенная; глубокий таинственный голос Чонгука, звучавший трепетно, взволнованно, прервался слишком резко.       Тэхён попятился назад под неожиданным напором. Обе руки были заняты кружками, а сопротивление даже не представлялось возможным. — Тогда твой поцелуй — тоже глупости? — Но... — И целовать тоже не стоило? — требовательно перебил Чонгук, надвигаясь медленно, почти вжимая в стену позади.       И Тэхёну только кружки надо было поставить, но сил не хватало даже пошевельнуться рядом, вздохнуть лишний раз полной грудью — невозможно близко, до мурашек приятно, когда Чонгук дышал рядом в самые губы, когда целовал требовательно...       И Тэхён все помнил... Помнил, как шептал, что «стоило», как испугался реакции... Помнил, как Чонгук снова просил рассказать о жирафах, усаживая на колени и целуя в шею, пока он сам разливался длинной тирадой о том, какие это прекрасные и удивительные животные... И Чонгук шептал, что нашел своего жирафика.       Все помнил, пока не проснулся. Пока не увидел белые силуэты, мельтешащие вокруг него.       Все помнил — и только одно слово сорвалось с губ. — Чонгук... — Чонгук? Пришел в себя пару минут назад...

***

      «Я так хочу, чтобы наш малыш был похож на тебя, Чимин. Наш малыш будет твоей копией...».       Такие мысли давно поселились в сознании, перерастая в прекрасную мечту, что однажды Юнги найдет в себе смелость признаться, рассказать о том, что всю жизнь хочет быть рядом только с Чимином.       «Зачем разбиваешь мне сердце, говоря, что я друг? Ведь мне также больно, как и тебе...».       Но Чимин все равно делился болью, роняя горькие слезы от внезапной потери...       Сердце внутри Юнги билось так сильно, так отчаянно хотело быть рядом, снова и снова касаться, пальцами проводить по желанной мягкой коже, снова целовать, без страха обнажать все свои чувства, обнимать всю ночь, ласкать, покрывать крохотное тело мокрыми горячими поцелуями, любить и никогда больше не отпускать, как он и сделал тогда ночью, незадолго до катастрофы.       Тогда он позволил себе пойти на отчаянный, рискованный, казалось, безнадежный шаг — не захотел больше ждать, просто устал, все время боялся, что у Чимина, его маленького Чимина, мог появиться кто-то другой... Другой альфа, другая жизнь, в которой места для друга уже не останется. Ведь он всегда им и был — просто другом.       Юнги устал молча бороться со своими чувствами, которые так долго — слишком долго — держал в тайне. Но теперь вырывался только мучительный, жалкий скулеж — теперь Чимин не сможет даже узнать о его чувствах, о которых кричать хотелось, а не скулить рядышком, будучи собакой, самым верным, преданным другом. Какая ирония...       Животик омеги был теплый, маленькая ладошка поглаживала его, пока пес рядом лежал или крутился суетливо, потому что тоже хотел погладить, поцеловать, обнять, вновь на скулеж срываясь.       Чимин рассказывал про ту ночь, ту самую ночь — желанную, полную любви и нежности, отчаянного трепета, волнения. Даже Юнги тогда дрожал, прикасаясь, наконец, к омеге не по-дружески, по-другому...       «Он был самым близким, самым родным».       Только этот рассказ приносил боль, одну лишь боль: каждое слово, каждое касание в воспоминаниях, каждый робкий поцелуй — Чимин чувствовал его, хотел его, любил его также сильно, также преданно.       «Утром ушел, бросил нас...», но ведь он не бросал. Пес заскулил так жалостливо, пытаясь доказать, что никогда не оставил бы Чимина с малышом одного. Затем послышался лай, снова лай — оглушительный — альфа просто хотел быть рядом, желал любить всем сердцем, не зная, сможет ли быть любим в ответ. Он нашел только один способ сказать, доказать, заставить поверить в свою искренность.       Пес отчаянно цеплялся за омегу, тащил за собой в квартиру, ту самую, что не так давно приобрел для них с Чимином. Юнги копил три года, работая сутками, делал ремонт, покупал мебель и даже детские вещички, знал, что омеге могло понравиться — по крайней мере, он надеялся на это.       И все равно скрывал, боялся даже начать разговор. Только больше всего боялся не успеть, опоздать со своими чувствами.       Не опоздал...

***

      Чимин смотрел и оторваться не мог. В который раз смотрел в эти глаза, темные и преданные, наполненные любовью. Он снова плакал, потому что они были так похожи на те родные и любимые — глаза Юнги.       Его взгляд, знакомый до боли в сердце, до покалываний в груди, до всхлипов жадных, несдержанных — пес продолжал смотреть, а мокрым носиком только жался к ладошке, толкал, пытался что-то сказать... — Ты мне так его напоминаешь, — плакал Чимин, совсем оседая на пол и поглаживая пса по мягкой шерстке, — почему ты так похож на него?       «Этого ведь не может быть, правда?», убеждал сам себя омега, хотя в глубине души хотел поверить... Что Юнги рядом. — Я ведь с ума схожу, — сквозь слезы засмеялся Чимин, — нет, я уже сошел. Еще когда первый раз пришел на кладбище, подумал, что ты мне его напоминаешь, — омега старался ладошкой стереть слезы, но они не прекращали капать на одежду даже сквозь улыбку.       И чего он улыбался? Уже привык разговаривать с собакой. Осталось только поверить, что это Юнги на самом деле смотрел на него, слушал, как обычно, как раньше, понимал; осталось только принять и жить дальше. Ведь он так и не дал собаке имя, вечно называя пушистым монстром...       И эти глаза, они все равно не давали покоя, а пес ласково поскуливал, укладывался рядышком мордочкой на живот, грел и любил. — Юнги, — позвал сквозь слезы и сон Чимин, — Юнги, я знаю, что это ты. Юнги, — омега гладил по шерстке мягко, едва касаясь. Пес рядом тихо поскуливал, — я же по глазам вижу... Юнги, я просто буду верить, что это ты, хорошо? — Чимин спросил разрешение, словно боялся, что ему могли отказать.       Но ему был так нужен Юнги, так нужен рядом друг, самый любимый, такой родной, подаривший маленькое, совсем еще крохотное чудо. И Чимин всем сердцем надеялся, что малыш будет похож на Юнги. — Просто будь рядом, хорошо? Не уходи никуда... Юнги, я так скучаю, — пытался сказать Чимин, но слезы не давали.       Глаза закрывались от того, что омега всю ночь не спал. — Юнги, я люблю тебя.       Чимин так и заснул на полу в обнимку с собакой, забыв о работе, о том, что хотел поскорее сбежать из этой квартиры, где все так напоминало о потере.

***

      Омега проснулся от того, что что-то щекотало его лицо. Проснулся уже на мягкой кровати в спальне. — Пушистик, перестань, — сквозь сон прошипел Чимин, пытаясь ладошкой вытереть лицо.       Видимо этот монстр опять взялся его вылизывать. Только это не помогло — что-то влажное касалось лица, продолжая щекотать и будить... — Пушистик, прекрати, — омега нехотя открыл глаза.       Рядом лежал не пес. Рядом с ним лежал Юнги, покрывая лицо сонного омеги поцелуями. — Пушистик? — ухмыльнулся альфа, — а недавно я был монстром... — Ю... Юнги? Ты... как... тут... Ты... почему... тут... Что происходит? — наверное, Чимину все это снилось. Омега совершенно растерялся.       Юнги лежал рядом — Юнги, по которому он так скучал, которого звал каждую ночь, которому не успел сказать самое важное... — Малыш, — прошептал Юнги, поглаживая пухлую щечку.       Чимин ошарашенно моргал глазами, не зная, что сказать, как и осознать, насколько реальными казались эти прикосновения, насколько тепло было находиться рядом с любимым. Чимин не мог поверить, то и дело боязливо шарахаясь, хоть и не хотел, чтобы этот прекрасный сон заканчивался.       Воспоминания о первой ночи с альфой стали возвращаться также неожиданно, как омега постепенно осознавал, что этот самый альфа лежал так близко, в одних лишь спортивных штанах, заставляя от стеснения залезть с головой под одеяло. — Что... Что происходит? — не мог понять Чимин, отползая к стене, когда альфа надвигался, обвивая руками. — Ты что, смущаешься? — игриво спросил альфа, целуя во все доступные места. — Конечно смущаюсь, — Чимин говорил совсем тихо, будто боясь спугнуть Юнги, будто тот снова мог исчезнуть.       Они всю жизнь были друзьями, и только последняя ночь вместе изменила все... — Даже после того, что между нами было? Целых три раза? — альфа вытащил покрасневшего Чимина из-под одеяла, целуя в мягкие губы и покрытые смущением щеки. — Не было такого, — возмутился омега. — Было. Я все слышал, и ты, знаешь ли, очень много упустил, — намекнул Юнги. Омега протестующе замотал головой, — было-было, и последние два раза ты не был таким скромным... — Ты ведь ушел, — Чимин уже в который раз не мог сдержать слез, — я проснулся утром один... — Прости, малыш, — Юнги принялся стирать влагу с крохотного заплаканного личика, целуя, стараясь успокоить, — прости меня, пожалуйста. Я не думал, что так получится. Мне нужно было кое-что забрать... — Мне было больно. Я думал, что ты бросил меня. Я так хотел проснуться и увидеть тебя рядом, — омега не переставал плакать в объятиях Юнги, который держал его слишком крепко. Теперь он никогда не отпустит, — а потом мне позвонили, сказали, что ты погиб. Как ты мог? Почему? Я так скучал... Так... Хотел снова... Быть рядом... — Я бы никогда не бросил тебя, Чимин, — голос альфы дрожал, хотя сейчас у него хватало смелости, решимости. Слишком дорогой оказалась потеря, слишком больно было смотреть, как Чимин каждый день уходил домой в слезах, как маленький омега остался совсем один... — Так скучал, — всхлипывал Чимин, обнимая, наконец, Юнги в ответ, но поверить в то, что любимый лежал рядом, было так трудно. — Я тоже скучал, — выдохнул альфа, возвращаясь к поцелуям — он так мало целовал, так мало обнимал, ничтожно мало говорил, как сильно любит. — Я тебя очень люблю, Чимин. Прости, что раньше не говорил. Я просто ждал, не хотел давить на тебя, — Юнги перебрался с поцелуями на шею. Омега дрожал, еще всхлипывая и стараясь унять слезы, — ты самое дорогое, что есть в моей жизни.       Юнги навис сверху, начиная медленно спускаться поцелуями к животику — стоило альфе слегка оголить его, как омега покрылся еще большим румянцем, смущенно закрывая щеки ладошками. Юнги целовал так мягко, касался осторожно и гладил, водил широкими ладонями по еще плоскому животику, с нескрываемым удовольствием смотрел, как по телу Чимина пробегали мурашки. — Малыш тоже скучал по тебе, — робко признался омега, улыбаясь на прикосновения. — Я знаю, я чувствовал, — альфа снова смотрел на него тем же взглядом, полным любви, полным преданности, — я чувствовал, когда был псом. — Ты и сейчас им пахнешь, — засмеялся Чимин, но в голове появились новые вопросы.       И ведь омега действительно поверил, что это Юнги смотрел на него, все время находился рядом, словно оберегал... — Почему ты стал собакой? Пушистиком? — Я не знаю, — пожал плечами Юнги, ложась рядом с Чимином и наслаждаясь родным теплом, двумя своими крошками, — там, наверху, мне дали шанс. Сказали, что у меня есть только месяц, чтобы ты узнал меня. И ты узнал... — Я просто поверил, — Чимин уткнулся носиком в шею альфы. — Спасибо, — альфа поцеловал в щечку, прижимая к себе, а затем повел за собой на кухню. Юнги скучал по нормальной еде, но еще больше хотел выпить ароматный кофе, — спасибо, что подаришь мне малыша.       Омега улыбнулся, наливая себе чай и поглядывая украдкой, как альфа с жадностью вдыхал запах кофе. — Почему ты молчал? Почему не сказал про квартиру? — Чимин нерешительно поджал губки. — Хотел сделать сюрприз. Хотел для тебя всего самого лучшего, — альфа выдохнул, — поэтому все время пропадал. И тогда утром... хотел забрать кое-что, а потом вернуться к тебе...       Юнги скрылся в спальне, а через минуту вернулся с пакетом, из которого вытащил два пледа — один большой пушистый, второй маленький. На них были вышиты жирафы. — Я очень давно их заказал, — сообщил Юнги, укрывая своего омегу новым теплым пледом, — один заказал для тебя, а второй — для нашего малыша. Я их здесь оставил, а когда возвращался к тебе... — дальше Юнги не смог продолжить, просто забираясь к Чимину под плед. — Этой фирмой раньше мои знакомые владели. Потом она закрылась, но заказ мне выдали... Таких пледов больше нигде нет. — Спасибо, Юнги, — омега прижался к щеке альфы, оставляя робкий поцелуй. — Я люблю жирафов. Ты знаешь, что они... — Что они однолюбы? Конечно, знаю.

***

      Солнечным летним днем Чимин шагал с сынишкой за руку по широкой дорожке, ведущей к зоопарку, пока Юнги не прекращал их снимать на фотоаппарат. Они уже подобрались к любимым жирафам, как маленький темноволосый омежка начал убегать, волоча за собой большого мягкого жирафа. — Они там, папа! Намджун там! — радостно закричал малыш, пока Юнги бежал за ним. Омежка схватил младшего альфу за руку и начал кружиться вместе с ним. — Так и знал, что вы будете здесь, — нисколько не удивился Юнги, дожидаясь, пока все его сокровища окажутся на месте.       Чимин взял на руки Джина, показывая жирафов, а Чонгук — Намджуна, который протестующе тряс игрушечным псом, пугаясь величественных животных за оградой. — Не знаю, откуда у Джина такая любовь к жирафам, Намджуну больше собаки по душе, — засмеялся Тэхён.

— Твои глаза... — Ты что-то в них увидел? — Преданность...