Nenn mich eine Erinnerung.

В тот день я бы мог последовать за отцом. Мог бы придти домой на полчаса раньше. Мог бы притвориться, что у меня температура и остаться в своей постели. Мог бы солгать, сказав, что уроки сегодня отменены. Но суть в том, что если бы я так поступил, моя история на этом бы и закончилась. А может оно и к лучшему?

Голова кружилась, а в горле стоял ком. Широко открыв глаза, Союз огляделся, осознавая, что находится не в особо приятном месте. Бетонные стены и точно такой же бетонный пол — было первым, что вызвало у русского потрясение. Далее был матрас, на котором лежал сам СССР, «прекрасно» заменивший нормальную кровать, разместившись на половину комнаты. В верхнем левом углу была вентиляция, из которой поступал холодный воздух, а посередине потолка висела лампочка на тонком проводе, наполняющая помещение тусклым светом. И дверь. Большая стальная дверь. Разумеется, в голове коммуниста пробегала сотня вопросов, начиная от типичного: «Где я?» и заканчивая: «Сколько нужно времени, чтобы умереть от обезвоживания?», но даже на самый элементарный вопрос он не смог дать точный ответ. Пролежав в размышлениях несколько минут, Союз попытался встать, но ноги были ватными, из-за чего он попросту свалился на холодный пол. Тогда русский решил для начала доползти к двухметровой двери, опираясь на свои локти. В попытках повернуть дверную ручку, оказалось, что она была заперта снаружи, если, конечно, с обратной стороны не висел огромный замок для амбаров. Коммунист прижался ухом к полу, но из-под двери не пробивалось и лучика света, а когда тот провел пальцами по щели, то не почувствовал движения воздуха. «Я в подвале?» — промелькнуло в голове русского, но тот моментально вычеркнул это предположение. Еще более страшное впечатление произвел тот факт, что СССР был окружен мертвой тишиной. Хотя.. Может быть, ему кажется? Затаив дыхание, русский прислушался. Ни звука. Абсолютно ничего не слышно. Было трудно установить точное время, но СССР был уверен, что сейчас стоит глубокая ночь и именно поэтому так тихо. Он хотел в это верить. Ненависть русского к непонятной для него ситуации постепенно оборачивалась против него. Союз попытался закричать, но не смог издать ни звука. Его голосовые связки просто отказывали. Забившись в самый дальний угол, что был между матрасом и стеной, коммунист уставился на дверь. Казалось, все происходит в каком-то замедленном темпе. Потеряв счет времени, замерзнув и окончательно поникнув, СССР провалился в сон. Раздался посторонний звук, от чего русский моментально проснулся. Кто-то с глухим постукиванием приближался к двери. Не успев пересесть обратно на матрас, послышался звон ключа, поворачивающегося в замке, и дверь медленно открылась. Незнакомец замер в дверях. Глаза его остановились на коммунисте, а лицо изобразило улыбку. Из-за полутьмы, обитавшей в комнате, СССР не смог полностью разглядеть своего «похитителя», но он точно смог понять по телосложению, что это был мужчина. У него был высокий рост, пропорциональная фигура и прямая осанка, Монтгомери Клифт собственной персоной. — Guten morgen, — медленным шагом некто направился в сторону русского, от чего тот резко встал, пытаясь не выглядеть ущербно. Некто сразу же остановился, — У тебя во рту, должно быть, пересохло. Вытащив из поясной сумки флягу с водой, мужчина протянул ее СССР: — Вот, возьми. — Где я, черт возьми, нахожусь? — зашипел Союз, но не из-за злости, а, наверное, из-за отсутствия голоса. — Нет ничего лучше холодной водички, — продолжал незнакомец, подойдя на шаг ближе, — пей. Покачнув флягу с водой, некто приблизил горлышко к губам русского, пытаясь достучаться до него, что это не бомба, а просто фляга, на что коммунист брезгливо ударил незнакомца по руке, откинув предмет в сторону. — Miststück. — прошептал некто, посмотрев на разливающуюся воду, —Почему ты просто не можешь выпить эту воду?! Я же знаю, что ты, scheisse, хочешь пить! Возмутился незнакомец, уже переходя на крик. Неожиданная смена настроения мужчины слегка напрягла коммуниста, но больше его заинтересовала деталь, которую он сперва не заметил — немецкий акцент. Так значит, он немец? Даже если и так, то стоит отметить его хорошие познания в русском. Мужчина ровной походкой приблизился к фляге, поднимая ее с пола, а затем вновь развернулся к русскому. Мягкое выражение лица на первый взгляд казалось спокойным. Лишь приглядевшись повнимательнее можно было заметить легкий налет ненормальности, скрытый за невинным фасадом, по которому пошли глубокие трещины времени. — Я не знаю твоего имени, почему я должен тебе доверять? — по глубокому вздоху немца можно было понять, что этот вопрос напряг его не меньше русского, но все-таки ответить он соизволил. — Третий Рейх. — еле слышно произнес нацист, сделав шаг в противоположную сторону от СССР, облокотившись спиной об стену. — Теперь ты мне доверяешь? Вопрос был риторическим и в нем слышалась явная насмешка, но теперь коммунист чувствовал, что нашел одну волну со своим «похитителем», хоть это было далеко не так. — Есть ли смысл спрашивать, почему я здесь? — СССР прекрасно знал, что нет, ведь в большинстве случаев правду заменяет фантазия, но тишина, стоящая в комнате, только угнетала и без этого напряженную атмосферу. В ответ немец только слабо усмехнулся и наконец-то отошел от стены. — Пришло время принимать таблетки. — вытащив из той же сумки колбу с белым препаратом, нацист чуть ли не вплотную подошел к русскому, — Это избавит от боли и поможет заснуть. «Он хоть знает, что я и без этих таблеток весь день спал?» — подумал коммунист и отшагнул от своего «похитителя». Но не успев продвинуться хотя бы на пару десятков сантиметров, СССР почувствовал, как его с силой оттащили на прежнее место. Рука Рейха опустилась на плечо Союза, впиваясь до боли в ключицу. — Думаешь, что сможешь убежать? — немец одарил СССР очередной улыбкой, которая казалась такой искренней. Но пока он ждал ответа от Союза, то улыбка постепенно сползла с его лица, а рука на плече сжалась сильнее. Нацист рванулся вперед и сжал лицо коммуниста так крепко, что аж зубы заскрипели. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, он тянул русского к себе. В свою очередь, Союз попытался ударить немца в бок ногой, но лишь потерял равновесие и практически упал на колени фашиста. И тогда, когда между этими двумя расстояние составляло пару сантиметров, Рейх прошипел: — Ты никогда отсюда не уйдешь. В первый раз коммунисту удалось выплюнуть таблетку, которую Рейх пытался запихнуть ему в рот, прямо тому в лицо. После чего немец одарил его взглядом, в котором читалось: «Подумай хорошенько…», но с добавкой препаратов лезть к русскому он не стал, а лишь откинул того в сторону, вновь облокотившись об стену. — Зачем ты заставляешь меня так поступать? Почему ты просто не подчинишься мне? — разводя руками в стороны, интересовался немец. Союз, смотря в пол, продолжал молчать, — Warum erinnerst du dich nicht einfach? Подойдя к русскому, он снова схватил того за подбородок и сжал его, но уже более нежно. Его взгляд смотрел на коммуниста сверху вниз. — Почему? Союзу было страшно, но он не хотел склонять головы, он хотел показать все свое отвращение к данной персоне. Он хотел свернуть ему шею, хотел выдавить ему глаза, хотел выдрать его так, чтобы на теле не осталось ни единого живого места. И, судя по всему, Рейх прочитал это в его горящих от ярости глазах. Нацист тут же схватил русского за горло, развернув лицо к себе, и потянул вверх так, что от боли Союз издал стон, более похожий на скуление раненой шавки. В глазах у коммуниста начало темнеть. Но злость немца как и появилась, так и исчезла буквально за долю секунды. Убрав руку с шеи, нацист поймал русского в свои нежные объятия, не давая тому оторваться. Он не смотрел в глаза СССР, он просто уставился на изможденное тело. — Warum erinnerst du dich nicht? — прошептал немец, проведя кончиком носа по шее русского. Союз же просто продолжал пристально смотреть на него, не до конца понимая происходящую ситуацию. Вдруг обжигающее дыхание на шее постепенно отдалилось. «Неужели надоело?» — облегченно подумал русский, откинув голову назад, но буквально через секунду в губы Союза болезненно впились чужие. По телу коммуниста прошел толчок, слегка сдвинувший реальность. Сперва он даже не понял, что произошло, но вместо того, чтобы восстать против сложившейся ситуации, Союз покорился неизбежности. Мозг СССР лихорадочно сканировал в памяти все, что когда-либо приходилось слышать о методах борьбы с насильниками, хоть что-нибудь. Коммунист выгибался, стараясь уклониться от немца, но тот только еще крепче прижимался ртом к губам русского. Ему это нравилось. И только тогда, когда начал заканчиваться кислород, Рейх наконец-то прервал поцелуй. — Хватит, прошу тебя, хватит... — шептал Союз, будучи не в силах сопротивляться, — Мне больно. Лицо нациста снова изменилось. Казалось, жизнь покинула его. Но только ровное дыхание выдавало его присутствие. Отпустив русского на матрас, немец поправил свою форму, после чего молча удалился из комнаты. А СССР, в свою очередь, провел остаток сознания в слезах.