Nenn mich eine Erinnerung.

Семнадцатилетний Союз не хочет умирать, но и жить ему совершенно не хочется. Он часто ловит себя на мысли «И что потом?», и это, наверное, единственное, что способно остановить русского перед пустотой — незнание. Но, со временем уже ты начинаешь понимать, что отсутствие знаний о неизбежном — не такая уж и сильная загвоздка. Нет, разумеется, каждый из людей хотя бы в раз в жизни задавался подобным вопросом, но если человечество и впрямь так боится смерти, то почему никто еще не придумал лекарство от нее? Неужели на изобретение подобной вещицы нужна уйма времени? Александр Вольт, он создал электричество за 11 лет. Кирилл и Мефодий, что создали азбуку за 6 лет. Владимир Хавкин, который создал вакцину от чумы за 2 года. В конце концов, бог создал мир за 7 дней. Так сколько же еще понадобится времени, чтобы создать лекарство от смерти? Нужно ли оно людям?

Год назад. Когда СССР проснулся утром того дня — соответственно пораньше, чтобы не опоздать на встречу с доктором — голова разболелась прежде пущего. Хотя, это было неудивительно, русский редко встречал новый день, при этом сидя в машине. Да и вообще, Союз редко когда-либо ездил в машине, наверно, именно поэтому коммуниста невольно подташнивало. В этих долинах, за округом города, когда еще не исполнилось восьми утра, царило какое-то обезоруживающее спокойствие. Коммунист откинулся на подголовник и закрыл глаза, прислушиваясь к завыванию мотора совсем новой Л-1. Такая машина была у их с отцом соседа, красная, как спелое яблоко. Она не ездила — она летала, и каждый раз, когда это чудо выезжало из гаража, Союз бежал к окнам дома, с восхищением смотря на соседскую ласточку. От нахлынувших воспоминаний русский слабо улыбнулся. Впервые за последнюю неделю эта улыбка была по-настоящему искренней. Место, в которое прибыл СССР, больше напоминало загородный дом, нежели психиатрическую лечебницу. Каменная облицовка, ухоженный палисадник с невероятным количеством цветов и других растений, и даже фонтан перед главным входом, что напоминал «Пирамиду» в Летнем саду Петергофа. Чехи умели делать больницы, не зря русские толпами сбегались в их санатории и примерного такого же рода заведения. Осталось посмотреть, как обстоят дела внутри. — Добрый день, юноша! — Воскликнул доктор, чех, выйдя из-за угла здания. Это был невысокий мужчина с проявляющейся сединой на висках и усталым взглядом. Без диагностики можно было понять, что он страдает бессонницей и настигающей старостью. — Надеюсь, дорога не была утомительной, но вам во всяком случае стоит отдохнуть. Понятное дело, отдохнуть было бы здорово, тем более, что Союзу пришлось рано подняться, а перед этим поздно лечь. Несколько дней в дороге от Москвы до Нейдека доставили множество хлопот, но по большей части СССР спал половину дороги. — Благодарю за предложение. — дружелюбно улыбнулся парень, — Увы, пока что я в этом не нуждаюсь. Это была больница, да и здесь мало кто спорил с врачами, тем более в психиатрической лечебнице, но перед тем, как окончательно проникнуть в атмосферу запретов и приказов, коммунист решил напоследок остаться при своем личном мнении, от чего на лице чеха образовалась усмешка, отнюдь не ироничная. И, обменявшись учтивыми взглядами, Союз с доктором направились вглубь здания. Гостиная была неприятным местом. Это была большая комната, заставленная различной мебелью, обитой жутким кожзаменителем, а кресла издавали самые странные отзвуки, когда на них кто-нибудь садился. Посередине комнаты стоял телевизор, по которому шла программа «В мире животных» с летающими там по небу журавлями. Как вскоре оказалось — это была единственная программа, которая шла по этому телевизору. Следующим местом оказалась столовая. Просторная, с высокими потолками и большими панорамными окнами, выходящими в сад. Здесь пахло свежей выпечкой и яблочным компотом, прям как в забегаловке рядом с домом СССР. Вполне себе приличное место, Союзу даже начало немного нравиться. После столовой была комната, в которой коммунисту нужно будет жить в течение полугода. Нельзя сказать, что она была… обычной, хотя, чего ещё можно ожидать от больницы, скорее, она была бесцветной. Белые стены, белый пол, белая постель, белые двери, и, о чудо, тумбочка древесного оттенка! Привыкший жить в переливе красного и желтого, русский был просто удивлен таким банальным интерьером. Но в комнате была личная уборная, состоящая из душа и туалета, а это значит, что уже жить можно. — Можешь располагаться, теперь она полностью твоя. — Стоя в проходе, подал голос чех. Это был именно тот момент, когда Союз не понимал, ему плакать или радоваться? Встав возле окна, русскому стало видно, как красный автомобиль, на котором он сюда приехал, уезжает, таща за собой клубы выхлопных газов, от чего на душе начали скрестись кошки. — Я провожу сеансы. — Присаживаясь на кровать, улыбнулся доктор, — В 118 кабинете, по понедельникам, средам и пятницам, ровно в полдень. — сегодня, кстати, понедельник. — Если ты поспешишь разобрать вещи, то сможешь успеть. Это было не предложение, это было утверждение. Каждый день коммуниста будет ждать череда нудных лекций и сеансов, и пропускать, увы, это означает только делать себе хуже. СССР молча продолжил смотреть в окно, мысленно пытаясь вырваться из оков лечебницы. Это ведь даже не его вина, что он тут оказался! Просто.. Просто из-за отсутствия совершеннолетия будущее русского уже было предначертано без его участия. И, твою мать, это так несправедливо! — Вчера вечером я просмотрел твое личное дело. — слегка смущенно обратился доктор к Союзу, — Сожалею, что ты потерял отца. Наверное, уже сто первый раз за эти три дня коммунист слышал в свою сторону подобные слова. Нет, не то чтобы его это злило, нет, СССР просто не привык слышать столько жалости в свою сторону. Он просто не знал, как именно на это реагировать, кроме как молча проедать пол глазами. — Чтож, ты, наверное, не настроен на разговор. — наконец-то заметил чех, — Но, если всё-таки к сеансу ты будешь готов, то можешь высказать накопившееся. Медленно поднявшись с постели, доктор направился в сторону выхода, косо поглядывая на парня, застывшего у окна в точности, как статуя. Он прекрасно понимал его — потеря близкого тяжело воспринимается и забывается, именно поэтому коммунист и находился здесь, а чех, в свою очередь, лишь хотел помочь ему. — И, как стационарному больному, вам стоит переодеть свою одежду на пижаму. — стуча по тумбочке, привлекал внимание доктор, после чего тихо удалился из комнаты. — Я не больной, придурок. Царил балаган, было шумно, все было затянуто постылым ароматом — но, что самое главное, в комнате не было ни единого предмета, кроме белого ковра. Несколько пациентов сидели в кругу, о чем-то громко разговаривая, а еще несколько ходило вдоль комнаты, туда и обратно, словно сокамерники. На первый взгляд нельзя было назвать их больными, но когда Союз начинал вглядываться в чьё-нибудь лицо, то можно было увидеть вселенную горечи, страха и боли. — Итак. — раздался хлопок двери, — Я вижу, мы уже готовы начать. Это был никто иной, как доктор, с той же притягательной улыбкой. — Кто стоит, тот может присаживаться. Посмотрев на ковер, кишащий пациентами, русский смутился, ведь все-таки, кто их знает, чем они тут болеют. Отойдя в сторону, Союз постарался незаметно усесться в уголке комнаты, не привлекая внимания. — У нас в группе новенький. — будто бы прочитав мысли коммуниста о незаметности, радостно воскликнул чех, смотря прямо на «прячущегося» Союза, — СССР, представься. Все одновременно обернулись в сторону русского, пронзая мальчишку своим хищным взглядом. Комнату, ранее заполнявшую огласки пациентов, теперь заполнило неловкое молчание. Союз не был пугливым, ни в коем случае! Но в тот момент даже у него подкосились ноги. — Вы уже сказали мое имя. — возразил коммунист, пряча глаза от впереди сидящей девчонки, которая буквально съела свои губы, наблюдая за ответом СССР. Хотя, возможно, это признаки имбецильности. — Но не полное. — спокойно утвердил доктор, иронично вскинув брови вверх, — Прошу, представьтесь ПОЛНЫМ именем. — Союз Советских Социалистических Республик, но зовите меня просто — СССР. — не менее иронично приподнял брови коммунист. — Уже лучше. — чех наконец-то отвел взгляд от русского, начиная что-то высматривать в своей записной книжке, — Теперь, пожалуй… С каждым разом поведение больных заставляло Союза задуматься о том, какого черта он тут забыл? Он был в своем уме, он прекрасно понимал все, что происходит, он не страдал идиотизмом, аутизмом или диссоциативным расстройством. Даже, как казалось всем, депрессии у него не было. Он был полностью здоров, не считая головной боли, достающей его третьи сутки. И ведь почему-то именно сейчас он сидел на сеансе психотерапии, наблюдая, как пациент за пациентом рассказывает историю своей жизни, приволокшую его сюда. Благо он отделался лишь полной формой имени. — Я опоздал. — раздался холодный мужской голос со стороны выхода, — Прошу прощения. — Ничего страшного, мы только начали. — ответил Чех, не отводя взгляда от книжки, — Присаживайся куда душе угодно, Рейх. Это был немец. Высокий, стройный и довольно симпатичный молодой человек. В отличии от остальных пациентов тот вел себя более сдержано и цивилизованно, что первоначально привлекло внимание коммуниста. Неужели в этом безумном месте остались единицы разума? Кто знает, возможно, что за этим лицом хладнокровия и спокойствия на самом деле скрывается серийный убийца. С чем черт не шутит. — Рейх, я думаю, что тебе стоит познакомиться с нашим новым участником. — опять-таки не отрывая глаз от записей, доктор указал рукой в сторону СССР, — Рейх, это Советский Союз, Союз, это Третий Рейх. Вот черт, теперь уже немец не сводил взгляд с русского, благо, что губы он не кусал. Союз, скрестив руки на груди, точно так же начал смотреть на нациста, вызвав у того раздражение. — И что у него? Кретинизм? Паранойя? Шизофрения? — начал перечислять Рейх, загибая пальцы на руках. Он явно был здесь не одну неделю. — Хотя, я бы поставил ему олигофрению. СССР не знал, что это за штуковина, но за комплимент не засчитал. — Увы, лишь хроническая депрессия. — вместо доктора ответил Союз, игриво улыбнувшись, — А ты, я вижу, манией величия обзавелся? — Скорее, дерзостью. — вставил чех, словив на себе злой взгляд немца. — Но, судя по прогнозам врачей, пока лишь мизантропия. — Не знаю, что обозначает данное выражение, но оно явно способно спасти его от ответственности. — усмехнулся коммунист, уже явно перебарщивая со своими подколками. Это отражалось в осуждающем взгляде чеха. — Halt die Fotze! (закрой рот) — прошипел нацист, сжимая кулаки; русский явно наступил на больное. — Рейх! — стукнув пару раз ладонью об книгу, доктор попытался образумить пациента, — Was habe ich dir beigebracht? Zügeln Sie Ihre Emotionen! (Чему я тебя учил? Обуздай свои эмоции!) Чех знал немецкий? Стоило похвалы. — Entschuldigung. (Простите) — отходя от порыва ярости, выдохнул нацист. По его взгляду было понятно, что ему неприятно здесь находиться, что он, как и Союз, находился тут не по своей воле. Хотя, кто по своему желанию захочет заточения в подобном месте? Только настоящие психи, как доктор. — Именно так называется тема сегодняшнего сеанса, «Обуздать свои эмоции». — снова улыбнулся Чех, наконец-то отложив записную книжку в сторону, — Начнем. После часа теорий и высказываний СССР наконец-то смог нормально потянуться. Чертова пижама оказалась на размер меньше и жутко впивалась в выпуклые точки тела русского, но это было еще полбеды, если учитывать тот факт, что на протяжении этого часа коммунист ловил на себе взгляд нового знакомого — Рейха. Разумеется, он его не боялся, а даже наоборот, его заводило столь пристальное внимание, как бы вульгарно это не звучало. В целом, если бы не вечно бубнящий чех и не смешки со стороны пациентов, коммунист был бы не прочь завести диалог с немцем. — И как тебе первый сеанс? — Неожиданно и даже резко из-за спины появился доктор, положив руку на плечо парня. — Я думаю, он был слегка…imprévisibles! — Что? — Перевод с французского — непредсказуемый. — хлопнув пару раз ладонью, усмехнулся доктор. — Вы еще и французский знаете? — уже был готов открыть рот СССР, преждевременно удивившись. — Увы, лишь пару психических расстройств. — ответил доктор. — Но всё же, как тебе сеанс? — Думаю, тот немец сделал его более интригующим. — усмехнулся Союз, скрестив руки на груди. Он пытался найти положительные стороны такого бессмысленного занятия, как разговорные сеансы, и одной из этих положительных сторон был тот самый высокий и стройный немец. — А.. Рейх! Довольно забавный мальчуган, твой ровесник, между прочим, только вот дерзости в нем, как соли в океане! — высказывал недовольство чех, размахивая руками по сторонам. Он явно был сыт выходками нациста за его время нахождения в клинике, — Но скажу одно, ты ему понравился. Точно говорю, к следующему сеансу вы подружитесь. Понравился? А такое вообще возможно? Это были два совершенно противоположных существа с разными характерами, манерами, культурой и даже мировоззрением. Шанс того, что они могли бы хоть как-нибудь зацепить друг-друга, практически невозможен, и это факт. — Вздор. — закатил глаза коммунист, отрицая каждое слово чеха, — Он был готов мне гортань своими клыками разорвать, какая тут может быть симпатия? Доктор покачал головой, при этом усмехаясь. Его явно веселили слова русского. И вообще, его веселило все, что было сказано Союзом, разве это образцовый пример врача? — Ну что же, думай так. — делая шаги вдоль коридора, рассуждал чех, — Но ты пока первый, с кем он заговорил за полгода пребывания здесь. После сказанной фразы русский слегка пошатнулся на месте, пытаясь переварить смысл предложения. Но, спустя секунду уже на щеках коммуниста появился румянец. — А как же вы? — Общение со мной — обязанность, причем всей нашей больницы. — Еще раз усмехнувшись, но уже более уверенно, доктор направился вглубь здания. — Ужин в восемь, не опаздывай.