Nenn mich eine Erinnerung.

Это было мрачное и довольно холодное утро понедельника. Облака то и дело сгущались, погружая лес в темноту, то, слегка рассеявшись, окутывали светом далекие луга, простирающиеся до самого горизонта. В последнее время было довольно тихо, причем в прямом смысле этого слова. Не было привычных звуков природы, радостных криков проходящих мимо людей, тарахтения современной техники. Ища уединение в лесу, немец забывал, что не он один такой «любитель побыть самим собой». Давно прошли времена, когда все рвались в город, и вот, люди теперь то и дело ищут уютный домик вдали от цивилизации, а, может быть, даже пытаются возвести здесь свой бизнес. Это Рейх ненавидел больше всего. Ещё лет десять назад эти места были словно джунгли. Вокруг всё было зеленее зелёного, разнообразие цветов превышало любой любительский дневник садовода, а животные, как в сказке про Белоснежку, прибегали к самому порогу дома, не опасаясь того, что чьи-то соседские детишки попытаются их поймать и как следует помучить. Ароматный индийский кофе неприятно обжог кончик языка, отчего Рейх, шикнув себе под нос, отставил кружку на рядом стоящий столик. Черт, забыл добавить сливок. Все эти мысли о прошлом заставили выбиться его из настоящего. А ведь иногда так приятно окунуться в далекое беззаботное детство и выкинуть из своей головы современные проблемы. Мягкий диван слегка прогнулся под телом немца, когда тот плавно присел на велюровое покрытие. Рейх ненавидел этот диван всем своим сердцем, ибо он ему достался после любезной смерти отца. Как и весь дом, собственно. Конечно, в чем вопрос, тот мог переехать отсюда, дайте только шанс, но что-то, буквально вцепившись в черную душу нациста, запрещало сделать даже шаг из родного края. Это нельзя было объяснить ни словами, ни картинками, ни балладами. Это можно было только почувствовать, и то, не каждому удавалось. Вот опять. Вот опять чертовы призраки прошлого залезли в голову. Да, надо было признать, что иногда возвращаться в детство — это не означает, что вокруг все будет цвести и блистать, как в сказках Андерсена. Иногда детство — это не мир подарков, любви и сказок. Зачастую это мир страхов, боли и отчаяния. Такие моменты больше всего запоминаются в мыслях ещё недозрелого создания, когда взрослый человек с надменным взглядом хватает тощее горло мальчика и, сжимая свои сухие руки всё больше и больше, усиливает хватку, пока не слышится хруст ломающегося позвонка. А дальше темнота. Кромешная тьма, сгущающаяся со всех сторон и заполняющая всё пространство вокруг маленького, ещё ни в чем не повинного юнца. Немец сжимает свои руки в кулаки и, прикусывая нижнюю губу, начинает кричать внутри себя. Крик настолько оглушительный, что порой он вырывается наружу, превращаясь в еле различимое бормотание: — Я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Проступает свет. Мальчик вновь в этом доме; он, забившись в угол комнаты, прячет свою голову, вжимаясь лбом в колени. Слышится скрежет металла и посторонний голос, что был как у радиоведущего, только гораздо четче и угрожающе. Он не хочет знать, что говорит этот голос, он не хочет вникать в слова своего обидчика. Он хочет спрятаться подальше, вжаться как можно сильнее в рядом стоящую стену, пропасть без вести в другие измерения. Пожалуйста, спасите меня, кто-нибудь, прошу. — Когда с тобой говорят старшие, ты должен смотреть им прямо в глаза, гнида. — скрежет прекратился, но голос продолжает бубнить что-то на другой стороне комнаты, — Встань и смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Подчиняется. Встает не спеша, так как желание видеть своего обидчика — это меньшее, чего он хочет на данный момент. Страшно. Так страшно ему не было ещё никогда в жизни, пусть он и привык бояться, пусть он и считает это нормой уже очень долгое время. Дрожит. Дрожит так, словно он оказался на самой вершине мачты корабля вместо надлежащего флага. Его зубы отдают такой ритм, какой не может отбить даже самый быстрый барабанщик. Почему он заслужил это? Почему он терпит это? Почему никто не может предотвратить это? Почему-почему-почему? — Ты такой же жалкий, как и твоя сопливая мать. — звучит дикторский голос у самого уха, и все тело обдает неистовым холодом, — Так почему тебе не отправиться к ней? Звериный рык и жжение в области живота. Слезы сами по себе скатываются по щекам, тихо падая на белоснежную плитку. Это ещё больше злит обидчика. Никто не смеет портить то, на что он потратил время, силы и деньги. — Ах ты мелкий гаденыш, да я тебя… — он замахивается рукой, готовясь нанести удар. Тело качает туда-сюда, словно лодку, выброшенную в открытое море. Мальчику не избежать наказания. Наказания за его появление в этом мире. Раздался громкий звук. Рейх тут же открывает глаза и поворачивает голову в сторону лестницы. Этот звук отчетливо напоминал удар об стену. Потребовалось более полутора секунды, чтобы понять, кто мог быть источником данного недоразумения. Не спеша поднявшись, немец даже не обратил внимания на окровавленные царапины на своих ладонях, уж больно далеко он залез в своё прошлое. Пролетев по ступеням лестницы, нацист уже стоял у покрытой лаком двери. Звуки стихли, погрузив дом в мертвую тишину. Странно. Что этот звук мог значить? Союз пытался добраться до ванной и не смог встать на ноги? А может, он таким образом пытался позвать немца к себе в комнату? Или же это ему послышалось? Нет, это вряд-ли. После вчерашней ночи коммунист должен был спать ещё немалое количество времени. Секс забирает кучу сил как и у первого, так и у второго партнера. Бесшумно прикрыв за собой дверь, Рейх проник в спальню. Комната утопала в полумраке, лишь остатки света, исходящие сквозь толстые ставни окон, слегка разгоняли его. Из глубины помещения вдруг ударил резкий аромат железа. Такой резкий, что немец сперва дернулся в сторону двери, почувствовав жжение в области носоглотки. Черт подери, это ещё что такое? Запах был просто невыносим. Первое, что хотелось сделать, находясь в комнате, так это открыть все окна нараспашку и запустить холодный воздух в помещение. Если, конечно, окна бы вообще открывались. Прикрывая свой нос рукавом рубашки, немец старался разглядеть хоть что-то в этом кромешном мраке, что ему удалось только спустя минуту. — Что ты делаешь? Посреди кровати, сжавшись в комочек, лежал Союз. Он казался таким беззащитным и уязвимым, что на Рейха вновь накатила волна возбуждения. Коммунист был уж больно хорош собой даже в больничной пижаме, которая была ему на размера так два больше. Ответа не последовало. — Я спросил, чем ты тут занимаешься?! — ударив рукой по выключателю, рыкнул нацист. Комната тут же расцвела в новых красках. Точнее, в краске. От стены, находившейся у входа, до самой постели простирался кровавый след, как в фильмах ужасов шестидесятых годов. А в самой постели, бледнее первого снега, лежал парень, чьи руки обездвижено свисали с края кровати, а по холодным запястьям капала алая кровь. Черт, он не мог умереть! — Союз! — крикнул Рейх, буквально прыжком преодолев расстояние, — Teufel-teufel-teufel! Нет, он не мог так быстро умереть. Сколько он здесь лежит? Почему он такой бледный? Почему он это сделал? Почему-почему-почему?! Немец тряс парня за плечи, пытаясь пробудить того от дремоты, но тот, слабо покачиваясь в руках своего похитителя, как клевер на ветру, продолжал всё глубже и глубже погружаться в мир грез. — Сукин сын, не смей меня покидать! Прислонившись к груди коммуниста, нацист замолк, прислушиваясь к каждому шороху. Прошу, он не мог умереть, он не мог его оставить. Прижимая парня к себе, словно ребенок плюшевого мишку, Рейх молил об одном, пусть он будет жив. Пусть откроет свои прекрасные глаза, вновь улыбнется как раньше, да, пусть всё будет так, как было раньше. Как во времена больницы. Только он и я. И никто не мог запретить нам гулять по аллее, пропитанной ароматом диких роз. Никто не мог разлучить нас, даже вечно хмурый врач с амбициями выше статуи свободы. Никто-никто. Прошу. Тудун-тунуд-тудун. Ритмичные звуки чужого пульса пробили сердце нациста, словно копье. Он жив! Он всё ещё жив! Не находя себе места, немец дрожал, продолжая прижиматься к тощему телу парня. Он не уйдет от него, он не покинет его, он не оставит его одного. Сквозь года я вновь нашёл тебя, любовь моя. Ты навсегда останешься со мной. Подхватив тело на руки, Рейх покрывал поцелуями шею, щёку, а затем и обездвиженные, но всё ещё такие сладкие губы. Пускай сейчас они ему не отвечают, но скоро всё вернется на круги своя. Это дело времени. А Рейх ждать умел. Он готов подождать ещё пару минут.