Немного о жизни

Последняя футболка заняла своё место. Москва застегнул эластичные ремни, призванные удержать стопки одежды в одном положении, и засунул компактно сложенные носки между бельём и стенкой чемодана. Полюбовался своей работой — убрать ещё перед отъездом зубные щётки и прочие мелочи в маленькое отделение, и вещи в отпуск, можно сказать, собраны, — и принялся застёгивать молнию. Молния встряла. Михаил подёргал её с чуть большей силой. Не пошла. «Петины ласты», — с досадой подумал он. Как знал, что надо было класть их плашмя, а не боком… Москва подтянул чемодан поближе к краю кровати и, навалившись на крышку коленом, всё ж таки смог повести ползунок дальше. Сквозь поскрипывание молнии ему послышался какой-то звон. Михаил замер; в наступившей тишине звенящие звуки повторились — они шли откуда-то из недр квартиры. Загадочные, стеклянно-металлические. Охваченный любопытством, он торопливо вжикнул молнией до упора и, отпрянув от чемодана, пошёл по коридору на слух. С каждым шагом звуки становились полнее и гармоничнее, постепенно складываясь не то в гаммы, не то в переливчатую мелодию, напоминающую музыку из старинной шкатулки с сюрпризом. Ноги вынесли его на порог гостиной и, высунувшись из-за дверного косяка, он столкнулся взглядом с Петербургом, обернувшимся в кресле на звук шагов.  Холодный серый гранит в глазах Петра тотчас потеплел: — Ты что-то хотел? — Нет, — ответил Михаил. — Просто услышал шкатулку. Петербург приподнял уголки губ. — Это не шкатулка. Это калимба.  — Кали… что? — переспросил Москва. — Ка-лим-ба, — повторил Пётр по слогам и поманил его к себе рукой. — Соседи перед переездом раздавали ненужные вещи — ну, я и взял… Михаил, поравнявшись с ним, с интересом уставился на причудливый полый инструмент с клинышком металлических пластинок и небольшим круглым отверстием, обрамлённым резьбой в виде солнца. — Это… какой-то металлофон?.. — предположил он. — Не совсем, — отозвался Петербург. — Калимба — это ламеллафон. Хотя ты верно заметил, — похвалил он, — ударный элемент тут тоже есть. Положа руку на сердце, Москва назвал первый пришедший в голову музыкальный инструмент, который визуально смахивал на эту пластинчатую вещицу. Но не в его правилах было скромничать, поэтому он важно кивнул. — Самое интересное, — продолжил Петербург, — это расположение язычков. Смотри, — он повернул калимбу боком, чтобы Москве было лучше видно; Михаил чуть подался вперёд, показывая, что внимает. — Здесь две октавы и ещё две ноты, по одной на язычок. Но расставлены они не по порядку, как на пианино, а чередуются лесенкой от центра. Вот «до», — Пётр прижал ногтем самый длинный язычок посередине, и тот, распрямляясь, издал глубокий резонирующий звук. — Дальше «ре», но не за «до», а слева от неё. А справа «ми». «Фа» снова слева, «соль» справа… и так, перескоками, до самого высокого «ми». Михаил, вытянув лицо, опустился в соседнее кресло.  — Придумают же. — У людей богатая фантазия, — согласился Пётр и поднял на него пытливый взгляд: — Сыграть тебе что-нибудь? — Давай, — оживился Москва. Он от души любил Петины домашние концерты. На обычные он попадал редко, обыкновенно после рабочего дня, и почти всегда, к стыду своему, проваливался под конец в дрёму, излишне расслабившись на волнах безбрежной, как сама вечность, классики. А поставив что-либо в звукозаписи, неизбежно утекал мыслями куда-то между мэрией и правительством, и переставал слышать звуки музыки за шорохом воображаемого органайзера. С Петербургом таких проблем не возникало: Петя был слишком важен, чтобы от него отвлекаться, слишком красив и страстен во время музицирования, чтобы чрезмерно рядом с ним расслабиться, а главное, прекрасно знал его вкусы и умело чередовал любимое с чем-то новым. — Что ты хочешь послушать? — уточнил Пётр.  — А что ты можешь сыграть? — вопросом на вопрос ответил Москва. — Что угодно в до-мажоре. Михаил упал спиной на спинку кресла и, вскинув голову, пожаловался в потолок: — Сначала он говорит, что сыграет, а потом заставляет вспоминать сольфеджио. Петя усмехнулся себе под нос. — Не драматизируй. Это самые элементарные основы, ты прекрасно их знаешь. — Но не помню, — возразил Москва. — Как-то по жизни, знаешь, не приходится встречаться с теорией музыки. — Ну вот видишь, какая уникальная возможность, — улыбнулся Пётр. — Давай, выбери что-нибудь. Москва с протяжным стоном сполз по креслу ниже. В голову лезли мажоритарные акционеры и десятки расшифровок аббревиатуры ДО. Произведения в до-мажоре, если и наличествовали в памяти, не спешили себя как оные идентифицировать. — Уф… — сдавшись, выдохнул он и наугад назвал: — «К Элизе»? — Это ля-минор, — поправил Петербург. — Хотя идея интересная… — Да? — переспросил Москва. Он-то думал, Петя на него сейчас посмотрит с немым укором: «Совсем со своей работой одичали, что ли, Михаил Иванович?» — Можно провести эксперимент, — воодушевлённо пояснил Пётр. — Ля-минор же параллельная тональность до-мажора, так? Значит, сыграть «К Элизе» на калимбе вполне себе реально. Там задействованы только малая октава и первая, и здесь у меня тоже две. Только придётся играть без диезов. — Как-то упростить? — предположил Михаил. — Ну да, — согласился Пётр. — Попробовать, как звучит, если играть на полтона повыше или пониже… Тут больше никак и не сделаешь. Он изучил взглядом нотную гравировку на язычках, зажал один, другой. — Дай мне пару минут. — Хоть все пять, — отозвался Москва. Петя, оценив его щедрый тон, дёрнул уголком рта в ухмылке. Затем выражение его лица посерьёзнело; он сыграл несколько нот, потом несколько других. Нахмурился, сыграл заново, немного изменив комбинацию. Михаил вдруг узнал маленький кусочек мелодии после проигрыша. Следующий фрагмент показался ему совсем ни на что не похожим. Петербург цокнул языком. — Как же непривычно, когда октава вразнобой. — Могу себе представить, — посочувствовал Москва. — Буду внимательнее смотреть на гравировку… — пробормотал Пётр и, проиграв ещё несколько сочетаний, поёрзал на сидении, устраиваясь удобнее. — Так, с основными моментами я вроде бы разобрался. Давай пробовать. Он заиграл, быстро чередуя два коротких язычка слева и справа.  Михаил чуть повысил голос, перекрывая звон: — Похоже! — Похоже? Хорошо, — удовлетворённо констатировал Петербург. — Тогда давай дальше… Он упёрся взглядом в обозначения нот, чтобы не сбиться, и продолжил играть, задействуя более длинные язычки. Это у него получалось уже не так гладко и уверенно — медленнее, чем нужно, и со случайными паузами, когда не удавалось сразу найти глазами нужную ламель, — но мелодия, хоть и прихрамывала, оставалась узнаваемой. Воздушной, трогательной, а в тембре калимбы ещё и изумительно чистой, переливчато-хрустальной. Москва впечатлённо выпрямился в кресле, но говорить ничего не стал, чтобы не отвлекать Петю от игры. Пётр несколько раз подряд зажал язычок, отвечающий за «ми» первой октавы, и закольцевал мелодию, вновь вернувшись к чередованию той парочки нот, с которой начал. Повторяющиеся мотивы, дававшиеся ему медленно в первый раз, на второй вышли уже гораздо гармоничнее. Желая закрепить успех, он доиграл до новой закольцовки и наконец, опустив пальцы на гладкое дерево, поднял глаза на Михаила, ища реакции. — Красиво, — с чувством сказал Москва. — Мне тоже понравилось, — улыбнулся Пётр. — Нужно только потренироваться, а то так и тянет играть линейно. — Потренируешься — наиграй мне, — попросил Михаил. — На будильник поставлю. — Будильник? — с ласковым скепсисом переспросил Петербург. — Ты от такого будильника только крепче уснёшь. — Так я на первый, — пояснил Москва. — После которого можно полежать пять минут. — Хорошо, — пообещал Пётр и добавил, проказливо сверкнув глазами: — Но при одном условии. — Каком? — Со мной минут будет пятнадцать.