Немного о жизни

Четыре тысячи шестьсот пятьдесят два. Простенькая системная фитнес-программа уверяла Москву, что именно столько шагов он прошёл, прогуливаясь по очередной промышленной выставке и походя намечая возможных кандидатов на будущие сотрудничества. Михаил, глядя на экран телефона, скептически фыркнул. По ощущениям в гудящих ногах, шагомер врал тысячи на полторы, если не на две. А может, новые туфли всё-таки немного жали. А может, и не жали, а просто четверг, совпавший с дедлайном по квартальному отчёту и слушаниям по проектам городского благоустройства, обострял ощущения… Взгляд, следуя за воспоминаниями о сегодняшнем дне, уплыл на другую сторону парковки, где в свете фонаря блестела глянцевыми боками поджарая спортивная машина не то тёмно-фиолетового, не то иссиня-чёрного цвета. «Пете бы понравилась», — подумал Михаил и тут же спохватился: Питер! Петербург сегодня работал на его территории — участвовал в мероприятии, организованном партнёрами по федеральному образовательному проекту. Обхватив телефон двумя ладонями, Москва написал, быстро набирая нужные буквы большими пальцами обеих рук: «Вечер! Я освободился, у тебя как дела?» Отправив сообщение, он немного сполз по сидению и поёрзал, устраиваясь удобнее — ехать, не скоординировав планы с Питером, не хотелось. Пробежав глазами новостную повестку на паре ресурсов и не найдя для себя ничего интересного, Михаил почесал кончик носа и принялся просматривать накопившиеся уведомления. Ответ Петра пришёл минуты через четыре: «Добрый вечер. Только что закончилась официальная часть, дальше фуршет и концерт от спонсоров». Михаил представил типичный шведский стол типичного спонсорского фуршета и невольно сглотнул. Потребительского сектора с дегустационными стендами на выставке не было, а буфет, будто нарочно, под вечер закрылся. Ладно, у него есть в бардачке мятная жвачка. Перегнувшись через КПП, Москва открыл дверцу бардачка и, ища наощупь початую упаковку жевательной резинки, нащёлкал свободной рукой новый текст: «Останешься?» Сообщение улетело в интернет-пространство. Нащупав желаемое, Михаил откинулся обратно на сиденье и выдавил из упаковки сразу две подушечки — чтобы вкуса хватило на подольше. Болтая их во рту, завёл машину. Разгрыз. Ментол ударил в нос так крепко, что почти вышиб слезу. Влага вынудила Москву сосредоточиться на физических ощущениях и почувствовать, как саднят веки и утомлены глаза целым днём среди экранов, ярких светодиодных ламп, ксеноновых фар, городских огней и многих, многих метров мелкого печатного текста. Вздохнув, он пострелял взглядом в разные стороны, зажмурился, часто поморгал. Напряжение не ушло, но стало немного легче. Михаил взялся за ключ и, заводя мотор, осмотрелся, оценивая, насколько близко к нему припаркованы соседние автомобили. Нормально. Обошлось без дураков. Он надул из резинки пузырь и, звонко его лопнув, потянулся за ремнём безопасности. Телефон на коленях зажужжал. Пристёгиваясь вслепую, Москва развернул окошко мессенджера. «Честно говоря», — рассуждал Петербург, — «я бы уже с огромным удовольствием поехал домой и провёл вечер с тобой. Но спонсоры всё-таки старались, нужно уважить. Тем более что концерт обещает быть хорошим. Мне сказали, дадут Стравинского. Давно его не слушал». «И потом», — добавил он во втором сообщении, — «там будут инвесторы, на которых у меня планы. Надо поторговать лицом». Москва приподнял уголок рта: последнюю фразу Питер позаимствовал у него. На ум пришла шутка — плоская, как парковочная площадка, — но ему стало смешно, поэтому он напечатал: «Лицом? Петя, у них нет столько денег!» На сей раз Петербург откликнулся сразу: «Значит, обойдутся без эксклюзивных условий», — с игриво подмигивающим смайликом. Михаил отправил ему стикер с шокированным котом, который благодаря переписке с Казанью теперь прочно ассоциировался с деланным изумлением. «Какое коварство, Пётр Петрович!» «Предпочитаю называть это деловой хваткой», — прилетело в ответ. Губы Москвы растянулись в широкой улыбке. Палец покружил над клавиатурой, примериваясь к ответу. Вариантов было так много… Этот шутливый диалог можно было бы продолжать ещё добрых полчаса. Но Петю ждал Стравинский, а его самого — дорога домой. Не час пик, конечно, но минут сорок порулить придётся. А ведь ещё нужно сообразить что-нибудь на ужин и приготовиться к завтрашнему дню… Как назло, будничному. Свернув клавиатуру, Михаил решительно ткнул в панель со смайлами и отправил Питеру самый ёмкий и лаконичный ответ из всех возможных — сердце, пробитое стрелой. А затем хлопнул телефон на магнитную подставку и, упершись ногой в педаль тормоза, снял машину с ручника. Рука, походя задев ручку КПП и сдвинув её с нейтральной передачи на драйв, вернулась на руль. Москва окинул взглядом парковку на предмет помех и, уверившись, что никто ему не помешает, перенёс ногу на педаль газа. Колёса с приятным влажным шорохом покатились по умытому дождём асфальту. Москва заслушался. Ему вообще нравились звуки движения — мерное тарахтение мотора при спокойной езде и утробное рычание, с которым двигатель набирает обороты при ускорении, редкое похрустывание велосипедной цепи и сухой стук лыжных палок о снег, рокот поездов, отзвуки шагов, свист воздуха в ушах, ускользающий шелест листвы… Но долго слушать окружающий мир всё-таки казалось непростительно неэффективной тратой времени, поэтому вскоре он включил радио. Нужно было узнать, чем сегодня завершилась торговая сессия. А главное — выяснить, на какие дороги в центре ему сейчас не стоит даже соваться. Стоило составить примерный маршрут с вариантами объезда и погрузиться в море фьючерсов и котировок, бытовые заботы вылетели из головы, и мысль стремительным локомотивом унеслась в сторону рынков и вопросов, связанных с ними напрямую и косвенно. Утомление и голод накатили уже дома — слабостью и тупым, сбивающим с толку оцепенением. Последнее стало явным, когда он осознал, что добрых пять минут просидел на пуфе в прихожей, сняв только одну туфлю. Москва нахмурился. С таким вялым подходом он далеко не уйдёт. Пожалуй, стоит нарушить привычный ритуал и перекусить перед тем как переодеваться — благо со вчерашнего ужина осталось немного жареной индейки, и в холодном виде она вполне себе съедобна. Разувшись и наскоро вымыв на кухне руки жидкостью для мытья посуды, он соорудил бутерброд из самого тонкого кусочка мяса и двух ломтиков хлеба с горчицей. Закуска ушла быстро и как будто бы бесследно. Михаил задумчиво посмотрел на тюбик с горчицей. Повторить, но уже с чаем? Или просто заварить чаю для настроения и под него уже погреть индейку и приготовить какой-нибудь гарнир? Нет, это всё-таки долго! А потом лениво будет заниматься делами. Убрав горчицу обратно в холодильник, Москва занялся костюмом. Он терпеть не мог тратить свободное утреннее время на долгие сборы и предпочитал чистить и гладить одежду заранее, — чем меньше будет отложено на завтра, тем больше у него будет времени на себя. К моменту, когда свежая отглаженная рубашка, пиджак и штаны заняли своё место в шкафу, организм успел учесть поступившие нутриенты — смутное чувство голода совершенно ушло, и вместо него Михаила охватило спокойное удовлетворение. Переплетаясь с довольством от проделанной работы, оно навеяло приятную, расслабленную ленцу: пожалуй, можно уже не торопиться. Поддавшись редкому внутреннему покою, Москва присел на край кровати, раздумывая, так ли уж нужно что-то готовить, и если всё-таки да, то что. Из раздумий его вывела тёплая, пахнущая его собственным мылом ладонь, ласково огладившая щёку. Вскинув ресницы, Михаил столкнулся взглядами со смотрящим на него сверху вниз Петербургом и осознал, что лежит. Брови Петра чуть приподнялись, в глазах мелькнула виноватая досада — он не ожидал его разбудить, — но рука, замерев лишь на мгновение, продолжила движение и мягко перетекла к скуле. — Ты чего поперёк кровати? — негромко спросил Питер. Москва, всё ещё отчасти осознавая себя в пространстве, моргнул. Отяжелевшие со сна веки оставались закрытыми дольше, чем он был готов не смотреть на Петра, — такого неожиданно прекрасного с этого ракурса! — но он совладал с собой и отозвался: — Не знаю. Я не помню, как уснул. Петербург сместил взгляд ему на грудь. — Ты бы хоть переоделся… Михаил резко вскинулся и, поднявшись на локтях, осмотрел себя. Увидев, что он лежит всё в том же костюме, он с раздражённым стоном рухнул обратно. — Не поверишь, — выдохнул он, — мне снилось, что я давно всё это снял и даже выгладил. Пётр с тихим смешком опустил ресницы: — Бывает… Михаил улыбнулся. Вообще-то, будь это кто угодно другой, он бы уже сгорел от стыда и жгучего недовольства — потому что не должен город вроде него совершать таких нелепых оплошностей, никак не должен, — но в голосе и сдержанном смехе Петербурга было столько понимания, а в Петиной биографии — столько похожих эпизодов, что Москва позволил себе завернуться в его успокоительное сочувствие, как в одеяло, и просто подставился под новую ласку, когда Пётр провёл рукой по его волосам. — Надеюсь, я хоть ел не во сне. — Точно ел, — подтвердил Питер. — Ты забыл выключить свет на кухне. — А холодильник закрыл? — всполошился Михаил. — Закрыл, — заверил Пётр. — Плиту тоже выключил. — Я её не включал, — возразил Москва. — Что же ты ел? — вскинул бровь Петербург. — Сэндвич с холодной индейкой, — пояснил Михаил и, прислушавшись к себе, заметил: — Хотя ещё один с горячей я бы тоже съел. — Ну тогда поднимайся, — предложил Пётр. — Переоденемся и займёмся: я сэндвичем, ты чаем. А потом, — усмехнулся он, — я буду готовить на завтра одежду, а ты — восхищаться моей хозяйственностью, пока снова не заснёшь. — Какие у вас, Пётр Петрович, соблазнительные предложения, — улыбнулся Москва. — А то, — вернул улыбку Петербург. — Я же писал, — деловая хватка.