Немного о жизни

— Пё-о-отр Петро-о-ови-ич, — нараспев протянул Миша, тормоша Петербург за плечо. Питер отозвался вздохом, полным неохоты: просыпаться решительно не хотелось. Москва над ним тихо фыркнул и отнял ладонь. Следом Пётр почувствовал, как постель рядом с ним прогнулась под новым весом. Не раскрывая глаз, он высвободил из-под одеяла руки и с довольством ощутил, как Михаил сам подался навстречу, позволяя заключить себя в объятия. Похоже, у кого-то настроение понежиться. Улыбнувшись своей мысли, Пётр пристроил голову Мише на плечо. Тело Москвы ощущалось через футболку уютно тёплым, как у большого кота; даже, можно сказать, разгорячённым… Ухватившись за это слово, Петербург задрал голову выше и уткнулся носом в горячую Мишину шею. Москва издал скомканный звук — что-то между смешливым хмыком и довольным вздохом, — и добродушно упрекнул: — Почему нос холодный? Его голос отозвался в шее слабой вибрацией. Пётр упрямо буркнул: — Это ты горячий, — и сделал глубокий вдох у самой Мишиной кожи. Носа коснулся свежий запах геля для душа. Москва явно вышел из душа недавно. Точнее, не так давно, чтобы поблек аромат парфюмерной композиции — груша, бренди и сандал, Пётр сам выбирал, — но достаточно давно, чтобы сменить халат на футболку и домашние штаны. Петербург подавил лёгкий укол разочарования. Мишин халат обладал перед другой домашней одеждой целым рядом преимуществ. Длинный, просторно раскроенный из хорошей плотной ткани глубокого винного цвета, он смотрелся на Мише с элегантной роскошью, — не лихой богемной, а обстоятельно светской, — и до того напоминал старинный шлафрок, что как будто бы настраивал Москву на томный, ленивый лад раннего утра после бала; Петру, во всяком случае, казалось, что пока Миша ещё в халате, склонить его полежать вместе было существенно проще. Другим неоспоримым достоинством этой прекрасной вещи была лёгкость, с которой Михаила можно было из неё вытряхнуть, — или хотя бы высвободить плечо, чтобы прильнуть кожа к коже. — У-у-у, — снова подал голос Москва, — да вы, Пётр Петрович, я смотрю, совсем притихли! — и тут же, сменив тон с покровительственно-насмешливого на капризный, добавил: — Я так не играю. — Я не сплю, — поспешил заверить Петербург. Он и ногу поверх Миши готов был закинуть, чтобы удержать его в своих объятиях, но словесной интервенции, к счастью, хватило, и новых попыток его растормошить Москва не предпринял, — лишь наклонил голову и коснулся губами Петиного лба. А потом огорошил: — Я тебе, между прочим, рассвет привёз. Питер от такого заявления даже взбодрился. — Рассвет? — недоуменно приподнявшись, моргнул он. — Угу, — с заговорщической мягкостью в голосе угукнул Михаил и взял с прикроватного столика свой телефон. — Сейчас покажу. Пётр перетёк на бок и, уткнувшись локтем в подушку, подпёр ладонью голову. Москва разблокировал телефон и стремительными в своей привычности движениями одного лишь большого пальца вышел из оставшегося открытым спортивного трекера, закрыл окошко с музыкой и открыл галерею. Уголки его губ слегка приподнялись, когда он нашёл желаемое, и он повернул мобильный экраном к Петру. На фотографии рассветное солнце, ещё розоватое, словно младенец, выглядывало из золотисто-розовых и красноватых пелёнок высоких кучевых облаков, озаряя безбрежное лазурное небо и зелёные кроны деревьев румяными лучами. Словом, кадр был очень красивым. Следовало восхититься, но у Петербурга невольно вырвалось: — Ты где лес с утра пораньше нашёл? Москва усмехнулся: — Какой лес, Петь? Присмотрись, это же Воробьёвы. Туда на велосипеде от нас полчаса. Словно в доказательство своим словам, он перелистнул фотографии и показал ему ещё пару кадров, — уже куда более узнаваемых. Воробьёвская набережная на на них была нежна, чуть таинственна из-за едва стелющейся вдали полупрозрачной дымки утреннего тумана и совершенно пустынна. Кроме Миши, никому не пришло в голову приехать туда на велосипеде в такой час… — Погоди, — сообразил Пётр и уставил на Москву пристальный взгляд. — Ты туда затемно поехал, чтобы показать мне рассвет? Миша простодушно пожал плечами. — Ты во сне шумно перевернулся, я проснулся и не смог уснуть. Полежал, подумал, чем заняться, и решил на велосипеде погонять, пока улицы свободные. Про рассвет я уже потом подумал, — пояснил он, — когда увидел, что ещё даже не светает. Кто тебе ещё его покажет? — Москва патетически вскинул ладонь в такт своим словам. На его лице, бледноватом не то от недосыпа, не то из-за скупого света из-за слегка приоткрытых штор, промелькнула какая-то мысль, и Миша, опустив руку, бросил: — Костя разве что. Кронштадт мог — всего себя посвятив флотской службе, он жил по военно-морскому распорядку и просыпался так же рано, как Москва. Уносить с собой рассвет в мобильном телефоне ему, правда, в голову никогда не приходило. Это было чисто Мишино — одновременно и прагматичное до оторопи, и трогательное донельзя. Широко улыбнувшись, Петербург понизил голос до интимного бархата: — Ну, хорошо, рассвет есть. А где моя столица в лучах рассвета? — Сейчас будет, — пообещал Москва и, на мгновение отвернув к себе телефон, торжественно показал ему фото Ленинского проспекта. Пётр поднял на него глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю укоризну, на которую он был только способен в столь ранний час. Миша, прыснув, снова завертел карусель фотографий: — Да шучу я, шучу. Найдя нужный кадр, он протянул мобильный Питеру и пытливо склонил голову на бок — такое, мол, вас устроит, ваше сиятельство? Пётр на немой вопрос не ответил — засмотрелся на автопортрет Михаила на фоне умопомрачительно красивого неба и немного — тёмной, сонной Москвы-реки. Фотография была сделана со слегка заваленным горизонтом, как будто Миша селфи не планировал, а подумал об этом спонтанно, остановил велосипед и щёлкнул сам себя, едва спешившись. Волосы Москвы сияли на солнце чистым золотом, а глаза — столь же чистым восторгом от движения, момента и предвкушения, с каким лицом он, Петербург, будет смотреть на его лучезарную улыбку и чуть сощуренные в игривой смешливости глаза. — Перешли мне, — попросил Пётр. Михаил взялся выполнять просьбу, но взглядом в его сторону стрельнул: — Это всё, что вы имеете сказать, Пётр Петрович? Петербург громко хмыкнул, как бы осмысляя вопрос. Миша, отправив ему фотографии, нажал на кнопки блокировки и отложил телефон. — Вы знаете, Михаил Иванович, — произнёс, наконец, Пётр, — да, это всё. И, насладившись основательным мгновением тишины после своих слов, жадно сгрёб Москву в объятия. — Остальное — невербально!