An Emperor's heart

      Шел третий день визита французского посла. Во дворце царила напряженная атмосфера из-за переговоров и излишней осторожности, необходимой, чтобы не допустить нежелательных ситуаций, связанных с гостями. Все понимают, что политика жестока, а люди — еще хуже, еще кровожаднее.       Вот и Тимофей практически не смыкал глаз, проводя все ночи в своем кабинете, изучая доклады и прочие бумаги, планируя дальнейшие действия и создавая новые военные предложения для Олега Николаевича, забравшего, пожалуй, его единственного помощника. Бурцев безусловно работал, только вот наверняка в кабинете правителя это было не так продуктивно, как у Гринберга.       Однако канцлер не жаловался, он привык, что для хорошей жизни под солнцем нужно трудиться, не покладая рук. Хотя он еще так молод, а некоторые и до самой старости не могут добиться таких высот, каких он уже достиг.       Вот и сейчас министр сидел в своем кабинете, попивая дорогой виски. Он продолжал перебирать бумаги, устало вздыхая. За окном уже во всю светило солнце, отчего в помещении было тепло и светло. Тимофей на мгновение оторвался от работы, осознавая, что времени хотя бы на полуторачасовой сон не хватило. Хотя, он и к этому уже привык, как и к отсутствию Дани, к некоему одиночеству.       Забавно, но у так высоко поднявшегося юноши не было того, кому он бы мог излить душу. Да, много чиновников и прочих знаменитых людей назывались его друзьями, но разве можно считать друзьями тех, кто завистливо сплетничает за спиной? Нет, наверное. Ни одному человеку, кроме Бурцева, Гринберг не мог рассказать то, что таилось у него на душе. Как же император? Он попросту не смел загружать Его Величество своими проблемами, но тот его был готов всегда выслушать. Правда со временем даже его помощник чуть отдалился от него, из-за Олега Николаевича, конечно же.       У одного из самых завидных холостяков государства до этого момента даже не было музы, той девушки, которая была бы рядом с ним. В его жизни было немало женщин, но все они желали от него лишь влияния и славы. Они говорили о всяких девичьих штуках, зевая, когда он философствовал. А посему еще ни одна дама не смогла пробыть с Тимофеем дольше, чем полгода.       Вот, наконец-то он встретил Веронику Алексеевну. Такую необычную и такую забавную. Она скрашивала его серые будни: то пробежит в саду, то громко засмеется, то улыбнется. Гринберг поистине надеялся, что он в ней не ошибся. Канцлер с нетерпением ждал их встречи, ведь он отправил ей записку пару дней назад. Конечно, приезд французского посла — не лучшее время для любви, но ведь сердцу не прикажешь.       Министр то и дело вспоминал ее карие глаза и русые волосы и все больше ждал назначенной встречи, того часа, когда увидит ее снова. Но почему-то этот день все никак не наступал. Или он уже настолько заработался?       — Ти-имофей, я тут это, — начал Бурцев, буквально влетев в кабинет, — ты опять пьешь? — Возмутился юноша, осмотрев Гринберга.       — А ты мне будешь что-то запрещать? — Огрызнулся он.       — Вот еще, — фыркнул Даня, — я р-расписание твое принес, — он быстро положил его на стол министра и собирался было уходить.       — Прости меня, — выпалил канцлер, зажмурившись, — я не хотел тебя обижать.       — С-слушай, — тихо сказал молодой человек, подойдя к столу, за которым сидел его собеседник, — я просто волнуюсь. Ты постоянно работаешь, вы-ыглядишь печально, да и вообще, у т-тебя сегодня rendez-vous, а ты, видимо, совсем з-забыл об этом.       — Что?! Как?! Сегодня?! — Заверещал Гринберг, вскакивая с кресла.       — Д-да, — кивнул его помощник, — уже меньше, чем через час, — задумчиво продолжил он, посмотрев на часы, висящие на стене.       — Черт! — Выругался министр, подбежав к зеркалу, — я ужасно выгляжу, да?       — Ну, мя-ягко говоря, не очень, — виновато пожал плечами Даня, — ну погоди!       — Что погоди? Это же кошмар! Черт, ну как это так? Дурак, сам же назначил встречу в такое тяжелое время! — Причитал Тимофей, придирчиво осматривая себя, — дурак! Дурак! Дурак, черт возьми!       — Ну не п-переживай так, — вздохнул Бурцев, — сейчас сделаем что-нибудь. Эй! — Он позвал служанку, — принеси чистую рубашку, черный наглаженный фрак, б-брюки и начищенные ботинки, — девушка поклонилась и убежала, — сейчас с-сделаем из тебя джентельмена!       Спустя двадцать минут упорных стараний русоволосого Гринберг хоть немного стал походить на статного государственного деятеля, хотя мешки под глазами все еще выдавали усталость.       — Приятно налаживать чью-то л-личную жизнь!       — Ты свою наладь, — ехидно отозвался канцлер, укладывая волосы.       — У м-меня уже все хорошо, — буркнул Даня.       — Беги к Его Величеству, он небось уже с ума сходит, — рассмеялся министр.       — Это ты б-беги, уже время пришло, — отозвался юноша, поправив очки.       — Уже? — Тимофей посмотрел на часы, — черт! — Снова выругался он, — спасибо тебе, Дань, я пошел! — Воскликнул Гринберг, уже выйдя из кабинета.       — У-удачи тебе, герой-любовник, — улыбнулся Бурцев, забирая нужные бумаги со стола.       Его герой дожидался в императорских покоях.

***

      Канцлер уже тем временем бежал в сад, норовясь растолкать медленно бродящих дам и их спутников. Сам-то он любит не спеша гулять, любуясь природой. Но не сейчас, когда его уже ждала Вероника. Наконец, он выбежал к небольшой беседке, внутри которой сидела девушка, смотря на водную гладь залива. Перед ней был небольшой столик, накрытый белоснежной скатертью, на котором стоял чайничек, чашки на блюдцах, а также различные сладости в вазе.       — Вы уже пришли, — тихо произнес Гринберг.       — Вы меня напугали, — вздрогнув, ответила Вероника.       — Простите меня, я вовсе не хотел опаздывать, — он прошел в беседку. Девушка собралась было привстать, однако он вновь усадил ее на скамейку, — не нужно этих формальностей. Вы чудесно выглядите, — осмотрев ее, произнес Тимофей.       Его спутница была в бежевом платье, отделанном кружевами, а на голове красовалась небольшая шляпка, украшенная цветами. Ее волнистые русые волосы развивал ветерок, а на щеках играл румянец.       — Что с Вами? — Обеспокоенно спросила Вероника, обратив внимание на мешки под глазами и усталый вид министра, взяв его за руку.       — Не переживайте, — мягко улыбнулся Гринберг, убрав выбившийся из прически локон за ушко, — служба отнимает много сил, — он принялся разливать чай.       — Неужели Вы совсем себя не бережете?! — Воскликнула девушка.       — А разве для этого есть время? — Усмехнулся юноша, — Вы же сами знаете, что сейчас отдыхать нельзя.       — Знаю, — фыркнула она, — но ведь нельзя же так убиваться! У Вас же есть помощник в конце-концов!       — Он тоже работает, — покачал головой молодой человек.       — Знаю я, где он работает, — пробормотала Вероника, вновь обращая взор к заливу, почему-то замолчав, — здесь очень красиво.       — Согласен, — сказал Тимофей, — безмятежно. Но только пока снова не начнет дуть холодный ветер, который разрушит это спокойствие.       — Недаром же Вас поставили защищать государство, — она улыбнулась, крепче сжимая его ладонь, — а это значит, что Вы сумеете остановить этот ветер.       — Надеюсь, что он к тому моменту не превратиться в самый настоящий ураган, — усмехнулся министр.       — Давайте пить чай, — вздохнула девушка, — а то остынет. Я выбрала ромашковый с мятой, — после некоторого молчания добавила она, — слышала, что это Ваш любимый.       — Благодарю Вас, — он смутился.       — Ну только Вы не ругайте Вашего помощника, уж чересчур он волновался, — она снова лучезарно улыбнулась.       — Даню? Боюсь, что если я его заругаю, то мне прилетит потом от Его Величества, да и не за что на него злиться. Он молодец, старается…       — У него нелегкая судьба, — пожала плечами Вероника.       — Вы про родителей?       — И про них, да и в целом он много настрадался. И от родственничков и на учебе заграницей, на службе, от Ее Величества, его друг предал. Жалко мне его, — вздохнула она, перебирая пальчиками подол платья, — он при всем этом умудряется быть таким добрым, веселым. Он всем помогает, хотя у него никто этого не просит.       — Друг предал? — Нахмурился Тимофей.       — Алешка Банкес. Вы не знали?       — А Вы откуда знаете? Он говорил, что они поссорились.       — Ах! Так тут все гораздо хуже, мне рассказала одна из тех дам, за кем он ухаживал! Этот негодник распустил слух о том, что Даня на самом деле никакой не аристократ, что его мать была крестьянкой, а не представительницей древнего и богатого рода, — рассказала Вероника.       — Да как же это? — Удивился Гринберг, — а почему?       — Ну так он выдумал, что его отправили заграницу, чтобы скрыть правду. Мало того, что это оскорбительно для его родителей, так и для него самого! А все потому, что Банкес стал завидовать тому, что Бурцева приняли на службу к Вам, а он остался в каком-то мелком министерстве на мизерной должности.       — Поразительно, — пробормотал канцлер, — а что же Даня? Он его на дуэль не вызывал?       — Никак нет, он говорил, что не смел даже думать об этом, чтобы не порочить их прежнюю дружбу, — она пожала плечами, отпив чай.       — Эх, Данька, слишком ты добр для государственной службы, — произнес Тимофей.       — И Вы тоже добрый!       — Это Вам так кажется, — он улыбнулся, поцеловав ее руку, продолжая держать в своей, — Вы опять покраснели.       — Это свойственно дамам, — пробурчала Вероника.       — Не сомневаюсь, — рассмеялся Гринберг, откусив кусочек от пирожного.       — Какой же Вы порой невыносимый! — Воскликнула девушка.       — Бесспорно, — продолжал смеяться молодой человек, повернувшись к собеседнице.       — У Вас тут крем остался, — она улыбнулась.       — Тут? — Он указал на верхнюю губу.       — Нет.       — Тут? — Теперь на нижнюю.       — Да нет же!       — Ну, а где тогда?!       — Вот тут, — девушка вытерла крем, оставшийся в уголке его губ, кружевной салфеткой. Тимофей коснулся пирожным кончика ее носа, рассмеявшись, — ах Вы! — Она воскликнула.       — А что я? — Смеялся Тимофей, наблюдая за тем, как она вытирает крем.       — Как ребенок! — Она тоже взяла пирожное, испачкав его щеку.       — А сами-то!       — Вы первым начали! — Протестовала девушка, вновь обмазав его щеку (теперь уже другую) кремом.       — А Вы продолжили!       — Вы канцлер, а ведете себя, — Вероника прервалась, когда Гринберг поцеловал ее в нос, слизывая крем, — как маленький мальчик…       — Да-да, ребенок, — улыбнулся он.       Ее щечки вновь порозовели.

***

      Отправив министра иностранных дел к Веронике Алексеевне, Даня еще немного побыл в его кабинете, разобравшись с письмами, адресованными Тимофею. Закончив с этим, русоволосый собрал все необходимые документы и вновь направился в покои императора.       Правитель велел разместить в них еще один рабочий стол и кресло, чтобы Бурцев мог заниматься своими делами, находясь рядом. Сам факт того, что молодой человек сидел прямо напротив монарха, обычному чиновнику казался диким. Мало того, что это противоречило всем правилам этикета и положения во дворце, так еще это нарушало сохранность государственных тайн. Только вот все эти люди не учли одного: юноша никогда бы и не стал помышлять о том, чтобы предать Олега.       Итак, когда Даня вернулся к императору, он застал его за прочтением одного из документов, с утра занесенных им же. Мужчина, казалось, внимательно изучает написанное, то хмурясь, то улыбаясь. Решив оставить это без особого внимания, Бурцев, поправив очки, уселся за свой стол.       Он полностью погрузился в работу, проверяя и исправляя проекты Гринберга. Дел было много, ведь из-за недосыпа канцлер допускал слишком много неточностей и ошибок. А Даня не мог позволить попасть неподобающему документу на императорский стол. Парень прочитал уже около пяти страниц, а Олег все не переставал смеяться и улыбаться, отчего первый не переставал отвлекаться.       Он невольно засмотрелся на правителя, оторвавшись от своего занятия. Монарх буквально развалился на своем кресле, будучи в простой рубахе, штанах и сапогах, а потому выглядя очень по-домашнему, уютно. Бурцев поймал себя на мысли, что любовался им. Его глубокими карими глазами, густыми бровями, пухлыми губами, которые хотелось целовать снова и снова, широкой улыбкой, его длинными пальцами, перебирающими страницы.       И даже в таком домашнем образе мужчина был для Дани императором. Казалось, что он прямо сейчас может отправиться на бал и выглядеть там подобающе. Бурцев, конечно, в своем юном возрасте не очень много знал о жизни, но вот почему-то в том, что Олег был истинным правителем, сомнений не было. Он излучал какую-то необычайную силу, величие, строгость, но и вместе с тем казался еще ребенком. Монарху безусловно нужна была поддержка, как и всем людям в целом; он мог за секунду менять свое настроение. К тому же он невероятно часто отлынивал от дел, может и потому, что русоволосый был рядом. Но факт есть факт.       — Любуешься? — Рассмеялся император, заметив пристальный взгляд Дани.       — А т-ты наконец-то отвлекся от своих любовных писем? — Недовольно отозвался юноша, демонстративно изучая следующий документ.       И что правитель вообще нашел в этих бумажках?       — Оу, а ты сегодня грозный, — продолжал улыбаться правитель, отложив то, что читал до этого. Хотя даже не отложив, а нарочито бережно расположив на столе, словно пытаясь дразнить.       Вот еще один ребенок.       — Ага, — буркнул молодой человек, окуная перо в чернильницу.       — Отправил Гринберга на очередное rendez-vous? — Вновь спросил мужчина, смотря на Бурцева.       — Ага, — так же сухо ответил тот.       Император нахмурился. Что нашло на парня? Ну хотя…о боги, он ревнует? Мальчишка ревнует его?       — Что-то случилось с Тимофеем? — Прикусив губу, поинтересовался монарх.       — Нет.       — Это связано с французами?       — Нет.       — Что-то случилось между тобой и Евгенией?       — Письма твои л-любовные случились, в-вот что! — Воскликнул русоволосый, задев чернильницу рукой, — в-вот же…       — Дань, ты чего? Ты правда ревнуешь? — Удивленно спросил Олег, приподнимаясь со своего кресла и направляясь в сторону Бурцева.       — А т-ты не видишь? — Обиженно произнес он, смотря на каплю чернил на документе.       — Данечка, — сладко начал монарх, подойдя к нему, обнимая со спины, утыкаясь носом в макушку, — тебе не стоит волноваться, я весь твой.       — Ты так к-каждой своей ф-фаворитке говорил? — Буркнул молодой человек.       — Только тебе, — покачал головой мужчина, обнимая юношу крепче.       — О-олеж, я итак уже документ для т-тебя испачкал, — выдохнул тот.       — Ну и что?       — Я не м-могу отдать тебе такой испорченный…       — Ладно, — произнес император, отходя от Бурцева.       — Т-ты на меня обиделся? — Тихо спросил тот, спустя некоторое время.       Правитель, промолчав, схватил парня за руку, заставляя того подняться, затем сел на стул, вновь утягивая Даню за собой.       Кажется, он впервые сидит у Олега на коленях.       — Это ты обиделся, — прошептал монарх, уткнувшись носом в шею покрасневшего мальчишки.       — Я? Н-нисколько, — он судорожно вдохнул, когда император принялся покрывать его кожу поцелуями.       — Ты уверен? — Спросил он, крепче сжимая Бурцева в своих объятиях.       — Д-да, — Даня сжал руку правителя, переплетая их пальцы. Тот покусывал его шею, оставляя багровые засосы.       — Скажи еще раз, — прошептал ему Олег на ухо, поцеловав в висок.       — Да, — без запинок повторил юноша.       Как же это было красиво.       — Я читал письмо Гринберга, — улыбнулся монарх, — он писал про тебя и про свою даму.       Молодой человек вдруг почувствовал себя глупо. Он вновь покраснел, опустив взгляд на их руки. Как он мог сомневаться в нем? Правитель же сам ему все рассказал. Дурак!       — Поэтому больше не смей ревновать, — закончил мужчина, поцеловав парня в щеку.       Бурцев опустился к его плечу, проведя по нему носом. Словно кот.       — Дань, — начал было правитель, но прервался: теперь уже мальчишка целовал его шею, поднимаясь все выше и выше.       Дойдя до губ, он зубами оттянул нижнюю, затем провел по ней языком, словно извиняясь. Затем он отстранился, смущенно улыбаясь, но ненадолго, ведь Олег, не выдержав, затянул его в поцелуй. Такой невероятный и яркий. Он прошелся языком по небу парня, а затем и по языку. Русоволосый схватился за воротник его рубашки, издав что-то похожее на полустон. Невесомо и нежно, так воздушно, как любил император. Он укусил мальчишку за нижнюю губу, зализывая укус.       — Быстро учишься, — улыбнулся монарх, продолжая целовать юношу.       — У м-меня хороший учитель, — прошептал Даня, отстраняясь от него.       — Приятно слышать, — усмехнулся Олег, любуясь своим мальчиком: волосы растрепаны, глаза блестят, губы покраснели, а из-под рубашки виднелся оставленный им же засос.       — Не с-сомневаюсь, Ваше Величество.       — Я научу тебя не только этому, — тихо сказал правитель, приблизившись к Бурцеву, опаляя его губы своим дыханием.       Тот вновь покраснел. И наверняка бы он сказал какую-нибудь глупость, но его спас стук в дверь. Вовремя.       — Черт, — ругнулся император, — кого там принесло? Войдите!       — Ваше Величество! — Громко начал вошедший в покои министр внутренних дел, — прошу прощения, — Сергей смутился, завидев Даниила, сидящего на коленях у Олега Николаевича. Да и Трущев не маленький — прекрасно понимал, что происходило до его прихода, — художник готов к написанию Вашего портрета, — склонившись, продолжил он.       — Уже? — Спокойно спросил монарх, — Дань, осторожно, — он приподнялся вслед за подскочившим юношей.       — П-простите, — прошептал тот.       — Ваше одеяние и корона уже подготовлены слугами, — сказал Трущев.       — Благодарю Вас, — ответил правитель, поправив рубашку, — я скоро буду, не скучай, — он улыбнулся смущенному молодому человеку и покинул покои.       — До-остопочтенный министр, — обратился к Сергею Даниил, — прошу Вас, не говорите при художнике о государственных делах. Я п-пока еще не знаю, говорит ли он на дру-угих языках, кроме французского, но прошу В-вас быть осторожным.       — Благодарю, — улыбнулся мужчина, — знаешь, я рад, что ты можешь приглядывать за Его Величеством, особенно в такое трудное время.       — Это м-мой долг.       — Тут дело не только в долге, — покачал головой министр, — потом сам поймешь, о чем я.       Сказав это, он ушел, оставляя Бурцева одного. Теперь же помощнику канцлера нужно было подумать о том, что делать с испачканными чернилами документами.       Только вот о работе думать было невозможно, пока русоволосый лучезарно улыбался, пялясь на кресло, в котором они с Олегом сидели несколько минут назад.

***

      Спустя некоторое время в одних из самых больших покоев дворца уже кипела работа: французский художник писал портрет императора. Олег Николаевич величественно восседал на позолоченном троне, обтянутом красным бархатом. На его голове красовалась увесистая бриллиантовая корона, надевавшаяся только при восшествии на престол, а также самых важных и торжественных событиях. Сам монарх был одет в парадный белый мундир.       — Как идет подготовка? — Спросил правитель, глянув на стоящего позади художника Трущева.       — На одном из собраний будет обсуждаться подготовка вашей поездки по столице, — выдумал какую-то чушь Сергей, кивнув головой в сторону художника.       — Прекрасно, — улыбнулся монарх, глубоко вздохнув.       — Вам нравится у нас? — Обратился к Жаку министр.       — Конечно, мы Вам очень благодарны за такой прием, — сдержанно ответил мужчина, продолжая сосредоточенно работать.       — Надеюсь, что месье Бенар доволен своими комнатами? — Снова спросил Сергей.       — К сожалению у меня нет возможности видеть его так часто, чтобы поинтересоваться, однако думаю, что ему все нравится.       — Что же, будем надеяться, — хмыкнул Трущев, обращая свой взор на императора.       — У себя на родине Вы довольно известны, я полагаю, — сказал Олег Николаевич.       — Не хотелось бы хвалиться, но, как Вы уже слышали, я написал портрет моего короля, а потому, полагаю, что меня можно считать таковым, — отозвался художник, — однако мои картины покупают не так часто, как хотелось бы, а потому моя слава сомнительна.       — Не бойтесь, за данный портрет мы безусловно щедро заплатим, — кивнул головой монарх.       — Если, конечно же, он понравится Его Величеству, — нахмурившись, произнес Сергей.       — Безусловно, — правитель бросил взгляд на министра, словно пытаясь понять, почему же тот так осторожничает.       Неужели это не очевидно? Или дела амурные полностью затуманили ему разум?       Так или иначе, Олег Николаевич вновь повернулся к художнику, продолжая держать величественную позу. Однако в мыслях его было вовсе не написание портрета, а будущее. Оно казалось темным и зловещим, а правитель, неуверенный в себе, как он сам — слабаком. Он понимал, что все его постоянно утешали, обнадеживали, а Даня так вообще, кажется, скоро только этим и будет заниматься. Император боялся, что однажды юноше просто надоест «вытирать ему сопли», но он очень надеялся, что этого не произойдет.       А потом он корил себя за то, что усомнился в Бурцеве.       Молодой человек привнес какую-то полноту в его жизнь, и теперь без него тот же самый кабинет казался абсолютно холодным и безжизненным, а настроение каким-то паршивым. Недаром парень Олегу казался солнцем — такой же теплый, яркий и светлый. Он ведь наверняка совсем не представляет, каково это жить во дворце, подобном змеиной яме. А если и знал, то точно поставит его выше себя. И сколько бы монарх не просил, милый, но такой упрямый Бурцев не послушает.       От мыслей его отвлек хлопок двери, отчего правитель дернулся. В зал буквально влетел Гринберг, коротко кивнув ему, подбежал к удивленному Трущеву, всучив ему какую-то бумажку. Пока Сергей вчитывался в содержимое, он нахмурился, посмотрев сначала на Тимофея, прискакавшего, казалось с самой встречи с Вероникой Алексеевной, поскольку был «при параде». После этого они дружно посмотрели на императора.       — Жак, давайте продолжим завтра? — Улыбнулся монарх.       — Как будет угодно Вашему Величеству, — склонился художник.       — Я провожу нашего гостя, — сказал Трущев, на что получил грозный взгляд канцлера.       Олег поднялся с роскошного трона, махнув рукой министру, чтобы тот следовал за ним. Войдя в императорские покои и сняв корону, он спросил:       — Что случилось там у вас?       — Ваше Величество, все очень плохо, — обреченно произнес Тимофей.       — Что? — Более твердо спросил правитель.       — Посол тайно отбыл в Англию.       — Что?! — Взревел Олег Николаевич, — каков подлец! Ах переговоры у них, значит. Ну и что прикажете мне делать?! Мне надо лично теперь придти к их королю во дворец, заколоть его всем для назидания. Кем они себя возомнили?! — Он продолжал неистово кричать, бродя по кабинету, размахивая руками, — и ты мне скажешь, что объявлять войну тут будет нецелесообразно? Нечестно? Им все условия, черт возьми, а они? Смеют открыто лгать мне, предлагая невыгодные соглашения, а потом срываться в объятия к союзнику? Так что ли? Да какой из меня тогда великий государь, если об меня так ноги вытирают?!       — Ваше Величество, — начал было Гринберг.       — Что? У нас есть армия, командующие, блестящий мир? Это я все слышал! Мне вот другое интересно, этот вот, художник, он, думаешь, не знал об этом? Знал, знал, я уверен, — бушевал император, указав на дверь, — чертовы французы! Они у меня еще пожалеют, я такое устрою им, что они ввек не отделаются от такого позора! Уж не при мне, так точно. Они настолько потеряют свой авторитет, что пока государством правит династия Терновых — король даже и чихнуть без нашего ведома не сможет. Я поражен! — Он фыркнул, прикрыл рот ладонью, а затем вдруг начал громко смеяться, смотря на пораженного канцлера.       — Но ведь Вы понимаете, что прямо сейчас начинать войну нельзя, нужно ждать больше известий…       — Так, а эти откуда пришли?! — Заорал Олег, наклонившись к ни в чем не повинному Тимофею.       — Т-так ведь Бурцев узнал об этом от нашего шпиона, — министр впервые запнулся, не зная как реагировать на такой гнев.       — Ах Даня, значит, и тут Даня, — император судорожно закивал головой, словно что-то обдумывая, — у нас кто-нибудь будет работать, кроме него, вас? Где чертова стража, слуги? Неужели даже об отъезде посла из своего собственного дворца я должен узнавать от шпиона через Бурцева?       — Что прикажете делать? — Спросил Гринберг.       — Веди его сюда, немедленно! — Рыкнул монарх, махнув рукой, — я хочу слово в слово узнать, что написал шпион. Лично. Я хочу растоптать их. И уж поверь мне, Тимофей, я сделаю это. Даже если мне придется переплавить всю чертову сокровищницу, которую вы все так бережно охраняете, но я, — он указал на себя, — я просто уничтожу их.       — Сей же час, — кивнул канцлер и удалился.       — Быстрее! — Заорал правитель.       Буквально спустя пять минут в покои влетел Даня, пытаясь отдышаться, ведь он бежал из другого конца дворца.       — О-олеж, я тебя прошу, успокойся, я-я сорвался, как только увидел Тимофея, — говорил русоволосый.       — Дань, хватит! Скажи мне, что тебе написали! — Рычал император.       — Олеж, канцлер т-тебе все передал в точности, — мальчишка умоляюще посмотрел на монарха.       — Я спрашиваю, что было там написано, — буквально по слогам процедил правитель.       — В Версале* в-все радостно заявляют о том, что посол сумел обмануть Ваше В-величество и тайком уехать в Англию, заключать совместный договор, чтобы В-вы испугались их союза и начали переговоры, дабы смягчить ко-онфликт, — бормотал юноша, в упор смотря на взбушевавшегося мужчину, — Олеж, мы все решим, ты т-только не переживай!       — Да что-ты заладил со своим Олежей, — крикнул он, — решить-то решим, только вот когда мы все будем утопать в крови солдат, борющихся напрасно, понимаешь? Тут и думать нечего — войне быть. И я объявлю ее первым, чтобы все поняли, что я тут не в бирюльки играю, — правитель вновь указал на дверь, — в том числе эти мелкие французы, возомнившие невесть что! Я уже сказал Гринбергу, скажу и тебе: я не позволю вытирать об себя ноги, я растопчу их, даже не подумав! — Он подошел к одному из столов и, налив в стакан из стеклянной бутылки коньяк, выпил залпом, затем налил снова. — С рукой протянутой перед народом встану, но мы их не просто победим, а раздавим, ясно?! Завтра же прикажу всем явиться на главную площадь. Объявим всеобщую мобилизацию! Все будут воевать за свободу, уж поверь мне! Все! А вот уже если мы проиграем, то казнь моя — единственный способ искупить мою слабость и ничтожность! И не смей, слышишь, не смей лезть в это, не смей подвергать себя опасности. Если уже я не справлюсь, то я просто недостоин своей страны и народа, недостоин тебя, Данька!       — Т-ты… — ошарашенно произнес Бурцев, — ты, — уже увереннее сказал он, подойдя к монарху, — ты х-хоть понимаешь, что несешь, Олеж? Почему ты го-оворишь так о себе? Ты ж-же прав, и я все еще с тобой! Значит, я поеду с то-обой на эту площадь, и даже если ты прикажешь мне сидеть т-тут, то прости, мне придется ослушаться, ведь я не могу оставить тебя там одного! Я тебе уже говорил, я не покину тебя х-хочешь ты этого или нет! Я буду тут, даже если т-ты меня откинешь, как ненужного щенка. Даже тогда я буду пытаться вернуться к тебе, ведь я не могу видеть, как ты страдаешь! — Говорил он, иногда срываясь на крик.       — Что ты не можешь видеть, Дань? Вашего названного великого правителя? А вот покажи мне его, раз я не могу даже попросту обеспечить вашу безопасность. Вы все меня окрестили чуть ли не святым, а я просто загнан в угол, слышишь? Неужели тебе самому не надоело сидеть возле меня и подбадривать? Ты же не придворный шут какой-нибудь! Хватит уже! Я устал сомневаться, я устал напрягать тебя этим! Тебе нужно жить счастливо, спокойно, с тем, кто будет приносить тебе радость, а не нервы. Поэтому…       Олег не договорил, ведь парень заткнул его поцелуем. Даня проводил своим языком по его, чувствуя горьковатый вкус коньяка, но ему это так нравилось. Ему нравилось, что император кусал его губы до крови, отчего поцелуй становился каким-то кроваво-железным с примесью горечи, злости и даже какой-то обиды. Только вот на что?       Бурцев зарывался пальцами в волосы монарха, отчего тот вздыхал, все сильнее сжимая его в своих объятиях, не давая никаких шансов отстраниться. Только когда воздух закончился, они оторвались друг от друга, чтобы вновь поцеловаться.       Олег был горячим, словно раскаленная лава в жерле вулкана, Даня чувствовал это даже сквозь парадный мундир. Ордена больно впивались в его кожу, оставляя красные отметины, но это казалось неважным, ведь он был с монархом. Бурцев коснулся его шеи, отчего тот рыкнул, подхватив мальчишку на руки.       И, кажется, император не учел одного: Даня уже счастлив и рад, ведь сейчас тот гладит его по щеке, продолжая терзать искусанные губы.