Там, Где Садится Солнце

Роджер никогда не завтракал. Не любил разговаривать ранним утром, не любил вставать ни свет ни заря, не делал зарядку и даже не шел на пробежку. Он лишь молча закуривал сигарету, сидя перед настежь открытой дверью, что вела на балкон, и смотрел через окно на соседний дом. Это была та ситуация, когда Роджер с силой сдвигал шторы в сторону, опускался на свое кресло, устеленное вязаным пледом, и доставал новую пачку — у него, наверное, дрожали бы руки, если бы изо дня в день он не делал этот обряд. Сегодня он не отодвинул шторы, не наблюдал через окно людей, которые суетились в своих квартирках, не закинул ноги на стол и — что самое важное — не выкурил сигарету. Роджер открыл тумбочку, где всегда лежало несколько пачек его убийственного яда, «на всякий случай», но там их не оказалось. Он судорожно бегал по квартире, словно наркоман, и рыскал по карманам курток и штанов, надеясь найти там хотя бы одну чертову сигарету. День пошел к чертям. Он ее не нашел. Без пяти девять — о да, ему пришлось рано вставать, — к нему заявилась соседка и начала предъявлять какие-то претензии. Что она говорила ему так и не удалось понять, но, вроде бы, речь шла о громких разговорах, о грохоте и вообще — «Мистер Тейлор, у вас в квартире как-то… своеобразно пахнет». На письменном столе он обнаружил письмо, которое собственноручно забрал из почтового ящика еще пару дней назад, но совсем забыл о нем, и теперь, злясь на хренову упаковку сигарет, которая была пустой, Роджер пробежался глазами по строчкам письма, адресованного ему, где было написано, что его немедленно вызывают к декану за «редкую посещаемость». Он нервно помешивал сахар в чашке кофе, что стояла на столике, и его взгляд был прикован к коленям Тима, которые торчали в разные стороны; сидел он в одних шортах — откуда он вообще взял шорты, когда на улице было пять градусов тепла? — и пил свой любимый чай с молоком, который Роджер терпеть не мог. Он не замечал, что капли кофе, перемешанного с молоком, разлетались в стороны и попадали ему на руки и одежду. Брайан сидел в стороне, о чем-то негромко переговариваясь с Томасом; он ел виноград с тарелки фруктов, которую любезно предоставили организаторы мероприятия — что было, кстати говоря, неожиданно, так как никакими звездами они не были, и все эти «фрукты-кофе-чай» были дополнительной роскошью для них. Когда Брайан положил в рот очередную виноградинку и улыбнулся Томасу, Роджер словил этот жест и впервые за все это время подумал, что не все могут не завтракать по утрам, и что, может быть, стоило предложить Брайану хотя бы бутерброд сделать. Впрочем, после их совместной ночки, пожалуй, то, что у Мэя не было завтрака, не было самой большой бедой. Роджер долго не мог уснуть, как и предполагал. Вначале он мирно не то лежал не то сидел на своем кресле, устремив взгляд в потолок; потом он начал крутиться, как будто отмахиваясь от назойливых мыслей, что так и норовили залезть в голову. Затем ему это надоело, и он, по правде говоря, наплевал на всякие там приличия и стал расхаживать по комнате туда-сюда, не слишком задумываясь о том, помешает ли это Брайану. После этого он закурил — вот куда делись все сигареты, — закурил во второй и в третий раз, и кто знает, когда он смог, наконец, уснуть на этом жутко неудобном кресле, которое годилось только для утренней поры и для того, чтобы с него наблюдать за людьми в доме напротив. Колени Тима исчезли из поля зрения: Стаффел поднялся на ноги и подошел к зеркалу, наклоняясь вперед. Роджер невольно проследил за ним, и его глаза застыли на отражении человека, которого он по-настоящему считал самым красивым на свете. Тим поправлял волосы, и Роджер как будто бы чувствовал эти волосы в своих руках, чувствовал их запах и ощущал, как его длинные пальцы зарывались в них. Губы у Тима были тонкие и искусанные, и Роджер подумал о том, сколько раз он кусал его губы и оттягивал их, и нежно прикасался, и наивно полагал, что эти губы целуют в ответ только его. Тейлора пробило неприятной дрожью, когда холодные глаза Стаффела остановились на его собственном лице через пыльное зеркало. Роджер чувствовал его ревность, но теперь Роджеру было противно от любого проявления эмоций со стороны Тима — особенно, если это было адресовано в его сторону. Он не планировал, но так вышло: Тим, что стоял у входа в концертный зал, прислонившись плечом к стене здания и покуривая тонкие сигареты, увидел, как Роджер, держащий в руке темно-коричневый зонтик, скрывал под ним и Брайана; и Тим недоумевал, когда это они успели так «подружиться». Их взгляды пересеклись, и Стаффел замер, так и не поднеся сигарету ко рту, будто хотел что-то сказать, но Роджер быстро пронесся мимо него, даже не поздоровавшись. И сейчас Роджер чувствовал эту недосказанность между ними, однако не собирался ничего предпринимать для того, чтобы разрешить эту «проблему». У Тима не было такой привилегии — ревновать Роджера. Он слишком быстро все просрал. — Осталось двадцать минут до начала, — в их комнатушку, в которой сидело еще несколько участников других групп, заглянул администратор, остановившись взглядом на каком-то парне. — Вы выходите первыми, помним, да? Тим еще несколько секунд смотрел на Роджера через грязное зеркало с разводами; сидел Роджер в одной позе, сжимая чашку с остывшим кофе в руках, а затем Тим взял свои вещи со стула и пошел переодеваться. Тейлор знал: Стаффел хотел поговорить.

***

Сыграли они скверно. Ну, как скверно… сыграли они отвратительно, хотя публика и приняла их выступление, как «нормальное», но ничем не запоминающееся, сырое — в общем, выступление, которое ни у кого не останется в памяти. Роджер больше всего на свете боялся быть посредственным и потеряться в серой массе, но именно сегодня с ним это произошло, и он, зайдя в гримерку, разъяренно бросил барабанные палочки в сторону. Два парня, что готовились выйти на сцену следующими после той группы, что выступала сейчас под громкий гул толпы — которым так хотел упиться Роджер, но они в ответ получили лишь скучающую публику, — так вот эти два парня с легким удивлением покосились на него и, бросив друг другу несколько коротких фраз, взяли свои инструменты и вышли из комнаты. Роджер не умел скрывать свои эмоции да и не считал это нужным делом, и он повалил косметику, что стояла на его столике, на пол, смахнув ее рукой, как раз в тот момент, когда остальные участники его группы вошли в гримерку. Она была светлой, и хотя окон здесь не было, свет от множества лампочек озарял ее приятным желтоватым светом. Томас выдал «О-о» и закатил глаза, встретившись взглядом с Роджером. Ему было противно находиться с ними в одной комнате, даже несмотря на то, что Тима здесь не было: он остался разговаривать с организатором концерта, который, по всей видимости, собирался высказать свое мнение относительно их «посредственной работы». — Что «О-о»? — поинтересовался Роджер. Хотя интересно ему не было. Он с громким звуком завалился на диван, на котором до этого сидели те парни, и просел почти до пола, отодвигая при этом от себя эти омерзительные подушки коричневого цвета. Он весь пылал, и гнев его не был направлен на кого-то одного — скорее, на всех сразу, на всю эту ситуацию, на себя самого и, конечно же, на Тима. — Да ничего. Как будто ты ожидал чего-то другого от нашего выступления, — выдохнул Томас, прислонившийся к стене. У него по лицу стекал пот, и, как бы зол сейчас не был Тейлор, глупо было бы отрицать, что Томас был, пожалуй, единственным, кто выложился на все сто процентов. Он вытер тыльной стороной руки лоб и встретился с понимающим взглядом Брайана. Роджер перевел глаза на Мэя, который выглядел еще более удрученным, чем на их первой совместной репетиции, и Тейлор, с чувством стыда, которое вдруг нахлынуло на него, подумал о том, что Брайан выложился точно так же, как и Томас, и, по сути, концерт был завален только по его и Тима вине. Факт того, что он, будучи прекрасным барабанщиком, не смог собраться ради одного-единственного выступления, настолько сильно удручал его, что Роджер сидел сейчас, лишенный всяких сил, словно после девятикилометровой пробежки. Брайан молча смотрел на него, как будто и не собирался ничего сказать; он был спокойным, как обычно, однако что-то в его взгляде было другим. Роджеру итак все было понятно: глаза Брайана, такие уставшие и глубокие, сами за себя все говорили. Какое бы обещание не дал себе Роджер, он его не сдержал и не смог вытеснить мысли о Тиме хотя бы на момент концерта так, чтобы их группа не опозорилась и имела шанс на будущее. Особенно глупо это было после разговора с Брайаном, из-за которого Роджер окончательно понял, что их отношения с Тимом были вовсе не идеальными. Роджер шумно выдохнул и отвел глаза. Ему было стыдно сидеть перед новым человеком в их группе, которую он сам только что потянул на дно. Роджер остановился на том зеркале, в котором еще около часа назад видел отражение Тима: теперь оно «пустовало», как пустовало и сердце Роджера, и зияла та дыра, что осталась после предательства Тима. И все же. Роджер, Господи, сколько еще времени ты собираешься жалеть себя? Сколько еще времени остальная часть группы будет страдать из-за того, что обида на Стаффела была сильнее, чем любое желание построить карьеру и будущие перспективы, которые они сегодня, может быть, потеряли? Он отклонился на спинку дивана, положив ногу на ногу. В гримерке стояла гробовая тишина между ними, хотя музыка другой группы буквально разрывала стены, которые дрожали от голоса солиста и от ударов барабанщика, и хлопки толпы, и их радостные крики давили Роджеру на виски настолько сильно, что ему хотелось взвыть во весь голос. Его сжимало всего внутри от наполненного разочарованием и грустью взгляда Брайана и от вида Томаса, который сидел на деревянном стуле, совершенно поникший, и рассматривал свои кроссовки. Роджеру было не по себе в десятки раз больше еще и потому, что перед концертом Томас подошел к нему, пока Тима не было поблизости, и извинился за те слова, что он произнес на репетиции. «Я был не прав, что назвал вас так. И хотя я не являюсь сторонником всего… этого, но я поддерживаю тебя даже таким», — сказал он тогда, и на лице Роджера появилась благодарная улыбка. Это был тот Томас, которого он знал, понимающий, умеющий выслушать, ценящий их дружбу. Теперь же Роджер смотрел на его сгорбленную спину и не знал, хватит ли его собственных извинений в этой ситуации. Тим зашел громко, распахнув дверь так сильно, что та ударилась о стену. В его глазах пылали яростные огни, и он с какой-то непонятной Роджеру ненавистью посмотрел на каждого участника группы по отдельности, а затем остановился на Роджере, как будто собирался бросить в того все возможные в мире обвинения. — Ну, со мной говорил организатор, — начал он срывающимся голосом. Он скрестил руки на груди, и вообще создавалось ощущение, что он сейчас взорвется на месте: от Тима исходила такая неприятная энергетика, что Роджеру невольно захотелось уйти от него в другую комнату. — И что же он сказал? — без интереса спросил Томас, поднявший глаза на Тима. Он выглядел еще более удрученным, чем Брайан, и всегда жизнерадостные глаза теперь были какими-то пустыми. Роджер вспомнил, что на этом выступлении была его девчонка, Джоулин, как и была бывшая подружка Брайана, Сабина. — Позволь мне угадать: мы плохо сыграли? — без доли сарказма продолжил Томас, которого, похоже, уже вообще мало что волновало. Его поза — скрученная, зажатая — показывала только то, что Томасу все так осточертело, что даже вести этот бессмысленный диалог у него не было желания. — Какой же ты догадливый, Томас! — со смешком проговорил Тим, хотя это больше походило на какой-то нервный не то смех не то кашель, который вырвался у него из груди. Томас молча кивнул головой и отвел взгляд в сторону. В гримерке повисла тишина. Но Роджеру казалось, что его оглушило немым потоком мыслей, что водоворотом крутился в этой комнате. Ему чудилось, что он слышит почти все мысли Томаса и понимает чувства Брайана, и ощущает эту злость Тима, который хоть и стоял вдалеке от него, но все равно был как будто бы невыносимо близко. Роджер прокашлялся: дыхания ему не хватало. Что-то сжимало глотку. На что ты злишься, Тим? На что ты, черт возьми, злишься? Почему ты смотришь с такой ненавистью? За что? За то, что ты сам все просрал? За то, что ты предал, что провалил свою партию на концерте, за то, что твоя группа теперь была известна не только тем, что там «ого, два гомосека», а еще и провальным выступлением? У Роджера было ощущение, что он прозрел. Он все так же сидел на диване, но теперь наклонившись вперед, как будто собирался подскочить с места в ту же секунду, и со взглядом человека, который испытал самый большой в жизни шок, и неотрывно смотрел на Тима. И это его он любил? Роджер таращился на перекошенное от злости лицо Тима, покрасневшее, покрывшееся багровыми пятнами, на его горящие глаза, в которых, казалось, не было ничего человеческого — ничего чистого, доброго, — на его взъерошенные волосы, и Роджер не мог понять, что именно во всем этом образе он так сильно любил. — Ну и? Вы так и будете молчать? — снова подал голос Тим, звучал он раздраженно. Никто не ответил. Брайан не знал, что можно было здесь сказать, а Роджер… Роджеру показалось, что он может сейчас закричать и хорошенько встряхнуть Тима за плечи, чтобы выбить всю ту дурь, что была в его голове, и чтобы ему не было сейчас стыдно за Стаффела, чтобы ему не приходилось с ужасом понимать, какого человека он полюбил. — А что ты хочешь услышать, Тим? — вяло пробормотал Томас, и Роджер как-то отстраненно понял, что, помимо Стаффела, здесь еще были другие люди. — Мы выступили паршиво, нашу группу вряд ли теперь куда-то позовут. Разве что будем петь в какой-то забегаловке. Все? Или еще что-то? — Томас встал и, пройдя через всю гримерку, остановился у одного из столиков. Его лицо было освещено мягким светом одной из ламп, он провел рукой по столу, по косметическим принадлежностям; но Роджер неотрывно следил за Тимом, как будто сквозь туман, и все думал, как такое могло произойти. — Я хотел сказать, что этот менеджер, — он выплюнул последнее слово, — отчитал меня, как маленького мальчика, за… — Да мы уже давно поняли, что самый несчастный здесь ты. Тим остановился на полуслове и сделал несколько глубоких вздохов, как будто бы недоумевал, «ну как это кто-то позволил себе с ним так разговаривать». Роджера трясло. Его трясло от этого противного звонкого голоса Тима, которым он почти что кричал на них всех; от его вида — от этого блядского внешнего вида, — от тех слов, что вырывались из его грязного рта, который целовало неизвестно сколько шлюх. Странно, что еще совсем недавно Тейлор восхищался этим голосом, любовался его лицом и не хотел отрываться от его губ. — Заткнись! — заорал вдруг Роджер, подскакивая на месте. И хотя Тим стоял молчал и ничего не собирался говорить, Роджер снова заорал: — Заткнись ты наконец! — и его глаза застыли на красном горящем лице Тима. Как ему хотелось сказать, что он ненавидел его до смерти. Что он так чертовски ошибся, что он еще не встречал в своей жизни таких же мерзких людей, как он. Что никогда в жизни он не простит ему эту подлую, эту грязную измену, и что никогда, Господи, он клянется, никогда больше он не будет петь с ним в одной группе и делить что-то общее. — Да как ты… да как у тебя вообще хватает наглости говорить все это? Как ты вообще можешь обвинять их в нашем блядском провале? Ты что, настолько глуп, что не понимаешь, что мы облажались? Мы с тобой, Тим, мы вместе. Только мы, — его голос отражался от стен и звучал, кажется, даже громче музыки, и волнами растекался по углам гримерки. Роджеру казалось, что он не кричал, когда на деле же он вполне мог сорвать себе связки после таких «выступлений». Сердце в его груди заходилось в бешенном темпе, и Роджер, который все также смотрел на Тима, уже плохо различал его. Пелена гнева застыла перед его лицом, и ему казалось, что он легко мог бы разгромить эту гримерку ко всем чертям собачьим. Гнев накрывал его с такой силой, что Роджер уже не разбирал: злился он сейчас за провальный концерт или пытался ударить Тима посильнее за измену. Ему было трудно дышать. Ему хотелось схватить Тима за лицо и… — Когда я сказал, что ты — падаль, я «помелочился». Господи, Тим, ты хуже, чем падаль, ты хуже всего дерьма на свете! Блять, да на тебя даже мухи не слетятся, — слова Роджера летели в сторону Стаффела и камнем ударяли ему где-то в районе живота. Он стоял, уже белый, как стена, и скрывал где-то глубоко внутри все те эмоции, что сейчас бушевали в нем. Тим походил на статую, но, на самом деле, ему хотелось разрыдаться, как девчонке, от всех этих слов и от понимания, что засело на дне его сознания, что все это — действительно была его вина. Он любил Роджера. Что бы он ни сделал, чтобы он ни говорил, он любил Роджера, и сейчас ему было все труднее защищаться от этого незнакомого ему человека. Сейчас же, когда голос Роджера походил на раскаты грома, и худой Тейлор, который как будто бы вырос на десяток сантиметров, казался таким большим в этой маленькой для него гримерке, он словно возвышался над Тимом, закрывая своим силуэтом все остальное от Стаффела. — Ну же! Чего же ты молчишь? Тим сморгнул слезы, застывшие в глазах. Ком стоял в горле, и он не сразу смог ответить, потеряв все свое мнимое «величие». Смотря в глаза Роджера, что сейчас казались ему сумасшедшими, Тим понял одну простую вещь: за прошлые выходки его простят все в группе, но только не он. И это понимание было хуже любого провала на сцене. Набрав в грудь побольше воздуха, Тим попытался произнести фразу как можно более ровным голосом, хотя он чувствовал холодный пот, который стекал по спине, и ему казалось, что сердце перестало стучать совсем. И хотя все то, что он сказал дальше, было слишком далеко от истинных мыслей, он выдавил: — Я не знаю, кем ты себя возомнил, Тейлор, однако я никогда не позволял и сейчас не позволю оскорблять себя. То, что было между нами, оставим между нами, и не нужно сейчас срывать на мне все свои обиды. Я не один причастен к провалу группы. Говорил он так ровно и с такой расстановкой, словно это не он десять минут назад исходился здесь в истерике. Роджер знал: они были во многом похожи. Многие люди думали, что они слегка ненормальные: то, как менялось их настроение, какую бурю эмоций они испытывали, и какие поступки могли совершать — все это было не для их умов. Роджер знал, понимал и чувствовал Тима. И сейчас он так явственно ощущал это ледяное спокойствие, выражающееся в лице Тима, в его ровной спине и холодном взгляде, что ему показалось, что он бился об каменную стену. Проблема была в том, что Роджер всегда понимал Тима, но Тим… наверное, он даже и не пытался понять его в ответ. Стаффел был непробиваемым. — Да, ты прав, — Роджер несколько раз кивнул головой, вдруг почувствовав, как сильно жгло у него в горле. — Я не буду переносить собственные обиды на нашу ситуацию в группе. Тогда, хм… — и хотя Роджера трусило, и он еле говорил спокойным голосом, он пытался в бешеном темпе сообразить, что сказать дальше, — я так полагаю, что если солист опаздывает на репетиции, не приходит на прослушивание возможных участников группы, а так же не попадает в ноты во время выступления, то, наверное… — глаза с глубоким синим цветом замерли на бледном лице Тима, — от такого солиста нужно избавиться. На мгновение Роджеру даже показалось, что каменное выражение лица Тима сменилось на испуганное, и страх замер в его глазах, но дальше Роджер уже не помнил, что происходило. Наверное, Тим, как обычно с ним бывало, почти задохнулся от ярости после услышанных слов — лучше бы он и вправду задохнулся, — затем стал что-то говорить, размахивать руками, даже один раз ткнул в Роджера пальцем. Он не слушал. Или слышал отдельные какие-то фразы, которые доносились до него, но ему уже было плевать. Он стоял, словно находясь в этом и в другом мире одновременно, и думал о том, как всего его мечты разом рушились, и как все то, что когда-то было ему дорого, теряло свое значение. Роджер ответил несколько раз, что не уйдет из этой группы, и что валить нужно Стаффелу, и даже спросил мнение Томаса — который, конечно же, промолчал и не знал, что говорить, потому что «на деньги отца Тима мы арендуем зал, группу создал Тим» и прочее, и прочее, и прочее, — и Роджер как будто бы искал поддержки хотя бы в одном из участников, и как будто ему и вовсе не нужно было все это. И Томас, всегда имевший какой-то вес в группе, вдруг его совершенно потерял, а Брайан, а Брайан… молча стоял с этим своим глубоким грустным взглядом, который еще двадцать минут назад терзал сердце Роджера, а сейчас вызывал только раздражение. Кто бы что ни говорил, лидерами в группе были они с Тимом. И Роджер уже был не в состоянии слушать его доводы, его бросания мокрого белья, которое выражалось во фразах «Да это я», «Да у тебя даже денег нет», «Таких барабанщиков, как ты…» и прочее, и прочее, и прочее, пока Роджер, растирая рукой пудру по лицу, не сказал: — Идите вы все к черту. Я не останусь здесь больше ни на день. И когда Тим вдруг схватил его за руку, пытаясь остановить, Роджер лишь сильно оттолкнул его в сторону и, столкнувшись с одной из групп в маленьком коридоре, выбежал на холодную улицу.

***

Он нажал пальцем на звонок. Дверь отворили не быстро, и все это время он не убирал пальца со звонка. — Привет. — Ну, привет, — сказал Роджер холодно, отчего-то нисколько не удивившись, увидев Тима на пороге своей квартиры. Не то, чтобы он ожидал его прихода, однако Тейлор знал, что тот рано или поздно вернется за вещами. И впервые с того момента, как ему изменили, Роджер не испытывал никаких эмоций, глядя на этого человека. Он облокотился о дверной косяк, внимательно изучая Стаффела взглядом, на данный момент, чувствовуя больше какую-то странную усталость, нежели что-либо другое. Черт, Роджер так устал. Устал злиться, устал его ненавидеть, устал ворочаться бессонными ночами. Он все ждал, когда же этому блядскому круговороту придет конец. Когда сама мысль о чертовом Стаффеле перестанет отравлять ему жизнь? — Чем обязан? Тим не ожидал, что его появление встретят радостно и тепло, однако холодный тон и это «чем обязан» не вызвало в нем приятных чувств. Он не рассчитывал на то, что Роджер бросится ему в объятья и прильнет к губам, однако… Господи, до чего же непривычно было видеть этот взгляд Роджера, слышать тон его голоса, видеть зажатую позу, читать это отвращение на его лице. Ему больше жизни хотелось услышать, как Роджер вновь зовет его «Тим» этим нежным тоном, хотя и звучало в этом «Ти-им» всегда немного иронии; ему хотелось, чтобы Роджер вновь потянул его на себя и защитил от всех проблем, и чтобы он вновь обиделся (хотя он всегда изо всех сил пытался сделать вид, что его это не обижало) на то, что Тим боялся быть замеченным вместе с ним. Тим неотрывно смотрел в голубые глаза; Роджер вопросительно приподнял бровь. — Я… ну, в общем, я хотел забрать у тебя некоторые свои вещи, — голос его звучал спокойно, и Тим в который раз удивился тому, как его внешняя реакция отличалась от того, что происходило внутри. — Если ты не против, — добавил он. — М-м-м, ясно, — Роджер пожал плечами, отходя в сторону, освобождая проход для Тима. — Не против, — коротко бросил он, ощутив почти физическую боль от такого знакомого запаха одеколона, прорезавшего его обоняние, когда Стаффел прошел мимо. Внутри нарастало навязчивое чувство разочарования. Не то, чтобы Тейлор ожидал чего-то другого, он изначально знал, зачем Тим вернулся, однако… Однако что-то в нем отчаянно надеялось, что Тим скажет что-то еще. Стаффел неловко зашел в квартиру, которая теперь казалась ему чужой. Если раньше он забегал сюда, порой даже забывая разуться, и плюхался в кресло, положив ноги на стол; или почти что на пороге начинал скидывать с себя вещи, имея странную привычку оставлять их на полу, пока Роджер после десятой просьбы убрать вещи в шкаф, сам не начинал их собирать, бросая на Тима гневный взгляд. Сейчас же он стоял у самого входа, спиной чувствовал взгляд Роджера и от чего-то боялся даже шаг вперед сделать. Квартира, такая холодная и незнакомая, как будто не хотела его впускать. — А где они? — задал Тим самый глупый в жизни вопрос, прекрасная зная, что его вещи были точно там же, где он оставил их в последний раз. Однако он не мог просто взять, открыть шкаф Роджера и достать их. — Ты бы не мог… подать мне их? — спросил он, повернувшись к Роджеру, который все так же находился у двери, прислонившись к ней со скрещенными на груди руками. — Все там же твои вещи и лежат, — раздраженно пробормотал Тейлор, подходя к небольшому шкафу, стоящему справа от кровати. Дверца со скрипом открылась: вещи Тима были аккуратно сложены на самой верхней полке — Роджер к ним даже не прикасался. Конечно, сразу же после того, как все «случилось», находясь под кайфом, он почти что решился сжечь все нахрен, но в последний момент все же сдержался. — Думаю, и сам справишься, — сказал Тейлор прохладно, садясь на край кровати, отводя свой взгляд на приоткрытое окно, думая о том, что его давно пора было бы помыть. Тим проследил за ним и нерешительно прошел вглубь квартиры. Здесь было настолько неуютно сейчас, что ни камин, ни картины на стене, что так всегда его радовали, не могли скрасить этого печального настроения, царящего здесь. Его взгляд зацепился за пакеты с мусором, в которых торчали почти что одни бутылки из-под алкоголя и пустые пачки сигарет. Тим, ничего не сказав, прошел мимо кресла, на котором еще полторы недели назад обнимал Роджера, и застыл около приоткрытого шкафа. Он сам до этого момента не понимал, но, пока его вещи были здесь, оставалось то призрачное ощущение, что между ним и Роджером еще была какая-то связывающая ниточка. Глупо было полагать, что несколько шмоток что-то меняли, и все же… Тим смотрел на собственные футболки и две пары джинсов и не мог поднять руки, чтобы взять их с полки. Только сейчас он понял, что даже не взял сумки, куда мог бы их сложить. Он прикрыл глаза и, вздохнув, медленно достал свои вещи, лежавшие аккуратной стопкой. Тим знал, что была еще одна полка в другом шкафу, где он хранил несколько своих шарфов, без которых не любил выходить на улицу, и понимание того, что эти шарфы были единственным моментом, оттягивающим его уход отсюда навсегда, ужасом отразилось в его глазах. Прижимая вещи к груди, он подошел к другому шкафу и потянул за дверцу. Его взгляд остановился на кресле, которое было застелено пледом, и Тима как будто бы мазнули ножом по сердцу. — Ты его не выкинул, — сказал он тихо. Голос Тима вывел его из оцепенения, и Роджер перевел растерянный взгляд на кресло. — Он… — Роджер запнулся, не зная, что тут и сказать. Сколько же раз он думал избавиться от этой чертовой вещи, так «услужливо» напоминавшей ему о самых счастливых моментах его жизни, но так и не смог. — Он мне дорог, — сказал Тейлор приглушенно, не став уточнять, дорог был ему плед, потому что это был последний подарок матери перед тем, как она загремела в больницу, или потому что бесчисленное количество вечеров они с Тимом провели, укутавшись в этот самый плед, и выбросить его было чем-то, на что Роджер был абсолютно не готов — по крайней мере, сейчас. Тим опустил взгляд на свои ноги: на нем были кроссовки, подаренные Роджером на прошлый Новый год. Глупо было полагать, что Тейлор не избавился от этого пледа, потому что это было напоминанием о их вечерах. Он прекрасно знал, что этот плед связала его мать, и было бы неправильно по отношению к ней выбрасывать такой подарок. Тим подхватил пальцами легкую ткань шарфика. Один, второй, третий — все его вещи слишком быстро оказались собранными, и до него дошло понимание того, что все. То, зачем он пришел, было у него, и не мог же он теперь делать вид, что здесь было еще что-то, и Тиму просто нужно это «что-то» найти. Он и предположить не мог, что заберет все это ненужное дерьмо так быстро, и что через пять минут после прихода он уже сможет уйти. Из переднего кармана джинс Роджер достал помятую пачку сигарет — пальцы от чего-то совсем не слушались, — и он с досадой обнаружил, что та была пуста, и отшвырнул ее куда-то в угол комнаты. — Черт, — прошипел Тейлор, понимая, что хрена с два он купит сигареты где-то поблизости, да еще и в такую погоду. Конечно, в том же самом шкафу, напротив которого сейчас стоял Стаффел, была запрятана заначка с косяком, но курить при Тиме ему совсем не хотелось, да и не прибывал он в настроении для травки. Тим стоял на месте, пожирая глазами пустую полку, будто на ней могло появиться что-то еще. Он заметил, как задвигался в стороне Тейлор, откидывая, видимо, пустую пачку сигарет в сторону, и ему стало физически больно от того, что сейчас происходило с Роджером. Он всегда курил, как сапожник, однако Тим видел в этих горах мусора, что состояли из одних бутылок и пачек, и понимал, что Роджер убивал себя. Он не знал, что сказать. Не в его праве было указывать Роджеру или что-то советовать, и не в его праве было подойти к нему и обнять только потому, что у него была физическая потребность сделать это, и потому, что Тиму отчаянно хотелось верить в то, что Роджер нуждался в нем. Он стоял с этими вещами, которые нахрен никому не были нужны, и видел, каким несчастным был Тейлор. Тим впервые заметил, как тот исхудал, какие синяки красовались под его глазами, и какой бледной была его кожа. Ему хотелось спросить у Тейлора все, что угодно, обсудить любую тему, выслушать любые психи — все, что угодно, лишь бы у него была та возможность быть с Роджером вместе. Он знал, что ему нужно было что-то сказать или уходить, но он не знал, что сказать, и не знал, как уйти. — Ты можешь… не курить так много? — спросил он хриплым голосом. Роджер поднял тяжелый взгляд на Тима и выпрямил спину. — Тебя серьезно сейчас это волнует? — спросил Роджер, и голос его надломился, словно он провел весь этот день, нарочно срывая связки. Каким же идиотом он был, когда наивно предположил, что «уже ничего не чувствует», увидев Тима на пороге несколькими минутами ранее. Сейчас же у Роджера просто крыша ехала, он беспомощно бегал глазами по стене напротив, задыхаясь от необходимости сбежать из этой, кажущейся слишком огромной и холодной комнаты, или же выгнать Тима к чертовой матери. Ком в его горле становился все больше и больше, а глаза предательски защипало, и Роджер закрыл их, надеясь, что Стаффел спишет этот отчетливый блеск на усталость. — А меня не может это волновать? — резко ответил он и отвернулся. Его пальцы с силой сжимали ткань одежды. Что бы Тим не сделал по глупости, ему никогда не было плевать на Роджера, Господи, как же ему было не наплевать. Он чувствовал Роджера каждой клеточкой своего тела, и все внутри него отзывалось на боль Тейлора, которая сочилась сквозь слова, которая застыла в его глазах и сковывала ему горло. Ему было непонятно, как он еще мог думать о таком, и все же: Тим стоял и чувствовал, как больно ему было от вопроса Роджера. Как будто это не он носился с Тейлором, когда тот болел, и не он успокаивал его каждый раз, когда он возвращался от матери, и словно это не он обнимал Роджера, и ласкал, и обхватывал его всего, закрывая от этого чертого мира. Как будто бы Роджер все это забыл. — Хотя, впрочем, хочешь убивать себя — пожалуйста, — бросил он безразличным голосом и, откашлявшись — дышать ему было отчего-то трудно, — прошел к двери. Он заметил, что за ним остались следы грязи, и Тим подумал, что Роджер, как обычно, разозлится на него за это, но Роджер молчал, и Тиму стало от этого больно. Ну, вот и все. Его рука была в каких-то десяти сантиметрах от дверной ручки, и ему ничего не стоило просто открыть ее. Его глаза застыли на этой долбанной двери, и ему казалось, что прошла целая вечность, пока его пальцы обхватили холодный металл. Тим еще раз посмотрел на квартиру, которая как будто бы только и ждала его ухода, и ему захотелось сказать, что никогда, никогда они не смогут найти такого барабанщика, как Роджер. Что никогда он не сыщет никого, кого полюбил бы так же сильно, как Роджера. И что он вообще вряд ли когда-нибудь сможет к кому-то привязаться, потому что… Да блять. Не нужен был ему никто другой, кроме Роджера. Вещи полетели вниз, на грязные кроссовки, на следы от них, что расплылись по полу неровной дорожкой. Тим, не отпускавший дверной ручки, почувствовал, что земля уходила из-под его ног, и он сгорбился, пытаясь прокашляться: в его горле стоял ком, который не давал даже нормально вздохнуть ртом. Глаза кололо: слезы были лишними, и Тим не собирался плакать перед Роджером — никогда он не хотел выглядеть слабым, — однако он чувствовал, что одна, вторая слеза разрезала его щеку, и он остановил взгляд на размытом лице Роджера. — Я не могу без тебя, — выдавил он слабым голосом. Господи, Роджер ненавидел плакать, но в этот момент окончательно потерял самоконтроль: вся та обида, через которую он прошел за последнюю неделю, нарастала в нем все больше и больше с каждым новым днем, и теперь вылилась во что-то чудовищное, сбивающее с ног. Он начал судорожно вытирать непонятно откуда взявшиеся слезы рукавами толстовки, безуспешно стараясь выровнять дыхание. Услышать такое от Тима было так мучительно больно, что он едва ли не согнулся пополам. И самое ужасное в этом всем было то, что он услышал то, что хотел: «Я не могу без тебя». Господи, прямо сейчас Роджер готов был простить Тиму все за эти слова: и предательство, и порой незаслуженно холодное отношение, да и вообще, все, что угодно, потому что любовь Роджера была сильнее всего на свете. Он готов был сделать это, растеряв последние крупицы собственного достоинства, потому что тоже без него не мог. — Почему же ты, мать его, не подумал об этом раньше? — проскулил Тейлор, наконец способный кое-как управлять своим голосом. Он оперся рукой о стену, смотря на Стаффела обезумевшими голубыми глазами. Как бы он хотел подойти к нему, дотронуться кончиками пальцев до этого лица, поцеловать, сказать слово «люблю» хоть сотню раз, лишь бы вновь почувствовать тепло родного тела. Но Роджер имел здравый смысл, чтобы понимать, что разбитое не склеишь. Черт, они все просрали. У Роджера больше не было ни группы, ни Тима — ничего и никого, что он бы искренне любил. Все внутри него ходило ходуном, кричало и выло о том, чтобы он схватился за эту хрупкую возможность вернуть Тима. Роджер чувствовал себя загнанным в угол животным, который отчаянно пытался найти выход из ситуации. Если бы только Роджер знал, сколько раз Тим пожалел о той измене, сколько раз он проклял всю ту ситуацию, все свои действия и слова. Джоанна была ему настолько гадка сейчас, что он собственноручно мог бы задушить ее. Она приходила к нему после того дня и пыталась построить отношения, но Тим даже слышать ее не мог. Как не понимала Джоанна, что никогда она не сможет заменить ему Роджера, и что их секс был самой большой ошибкой его жизни? Однако он также понимал: отвергать Джоанну надо было раньше. Сейчас все это уже не имело смысла. — Я знаю, что совершил ошибку, Родж… — голос его был таким тихим, что Тим сам едва слышал, что говорил. Ему не хватало слов для того, чтобы выразить свои эмоции, и не хватало сил, чтобы устоять на ногах. Он смотрел на Роджера, который стоял, опираясь о стену, и думал о том, что он мог бы отдать все на свете за то, чтобы снова обнять его и быть увереным в том, что Роджер — только его. — И… — он глотал собственные слезы, все также сжимая дверную ручку дрожащими покрасневшими пальцами. Следующие слова вырвались так быстро, что Тим сам не понял, как спросил то, на что боялся получить ответ больше всего. — Когда-нибудь… когда-нибудь ты сможешь простить меня? В его глазах застыла надежда, и Роджер сморгнул слезы, чтобы запечатлеть лицо Тима в своей памяти. Когда дверь закрылась, и ее ручку больше никто не держал, Роджер почувствовал внутри растекающуюся пустоту, которую уже никто и никогда не смог бы склеить. Дрожащими пальцами он достал косяк из того шкафа, подвинул кресло к окну, протянув его через всю комнату, и сел на мягкое покрывало, закурив. Людей в доме напротив видно не было.