Там, Где Садится Солнце

Брайана забрали утром. Больно ударив дулом ружья по спине и накинув на голову мешок из плотной ткани, через которую и дышать-то трудно было, его куда-то потащили по бесконечно длинным коридорам и крутым лестницам. Он сразу все понял, еще тогда, когда дверь в его комнату, а точнее сказать камеру, с грохотом открылась, и Брайан увидел в проеме перекошенное, изуродованное ожогами лицо афганского сержанта. Их ложь раскрылась; и он, и Мартин с Джеймсом понимали, что этот момент рано или поздно наступит, и вот он пришел, и все равно было страшно так, словно они об этом и не догадывались. Лишь однажды смерть дышала Брайану в затылок настолько близко. Тогда он каким-то чудом спасся, сейчас же, что-то внутри парня сжалось в тугой комок дурного предчувствия, что на этот раз ему повезет меньше, и смерть все же отхватит свое. Чудес не бывало. Когда мешок с его головы наконец сняли, Брайан уже сидел, плотно привязанный к стулу в темном подвале, от сырости в котором ломило суставы и кружилась голова. Рядом, на точно таких же стульях, сидели Джонсон и Дэвис без возможности даже пошевелиться. Их глаза блестели от страха, хотя у второго губы были упрямо поджаты, а плечи расправлены, будто ему хотелось занять гордую, упрямую позу. Всем своим видом мужчина пытался показать, что ему не было страшно, и что плевал он на всех них, а такого вражеская сторона не терпела. Брайан сглотнул, подумав, что скоро от этого упрямства не останется и следа, потому что всего в метре от них стоял стол. Такой деревянный, ничем не примечательный стол, разве что на нем организовано лежали различные металлические предметы: ножи разных форм и размеров, топоры, иголки и крюки, и еще множество всего, что Брайан видел в своей жизни впервые, и от чего осознание того, что с ними всеми сейчас произойдет, забилось у него в голову паническим страхом. Через каких-то пару минут афганский лейтенант, ничего не сказав, смачно плюнул каждому из них в лицо. Он взял в руки остро заточенную секиру и, недолго покрутив ее в руках, обернулся к Мартину, сходу отсекая тому правое ухо. Только потом он начал задавать вопросы. Джонсон заорал не своим голосом, а Брайан, дрожа всем телом, зажмурил глаза и отвернулся, подавляя в себе рвотные позывы. Но сержант, ворвавшийся в его комнату сегодня утром, схватил Мэя за волосы и, с силой дернув на себя, заставил смотреть на то, как его товарища миллиметр за миллиметром кромсали на кусочки. Брайану казалось, что все то, что делали с Мартином, делали и с ним — так невыносимо больно было ему наблюдать за тем, что происходило. Единственное, чего мог желать Мэй, — это скорейшей смерти Джонсона, чтобы эти мучения наконец прекратились. Через час, казавшийся Брайану нескончаемым, крики Джонсона затихли окончательно, и Мэю показалось, что часть его навсегда ушла вместе с Мартином в могилу. Мужчину было почти невозможно узнать: его обнаженная плоть была покрыта ужаснейшими ранами и гематомами, кое-какие части тела теперь демонстративно, словно трофеи, валялись на полу недалеко от двух, пока еще невредимых британских солдат, а лишенное признаков жизни лицо так и застыло в каменной гримасе ужаса. Вечность Брайан просидел с остекленевшими глазами, всеми силами стараясь не фокусировать резкость на этом леденящем душу кошмаре, что творился прямо перед ним. От ужаса, который повергнул его, Брайан даже не мог вскрикнуть; все внутри как будто бы онемело, и он сидел на стуле, привязанный, и не понимал, почему солдаты медлят с оставшимися двумя заключенными. Мэя трясло так, будто бы кто-то пустил разряд электрического тока ему под кожу, в груди нестерпимо болело от бешенной скорости сердцебиения, и пару раз он закашлялся в приступах рвоты, после чего сразу же получил ногой по животу от лейтенанта; он тяжело отхаркнул сгустки крови, никогда прежде не чувствуя такого желания отомстить. От пота волосы налипли ему на лоб, и Брайан жадно хватал ртом воздух, проглатывая самый настоящий вопль ужаса. Его охватила безумная паника, и он уже не понимал, где находился; все перед глазами плыло, и единственное, что мог уловить его слух, — это отчаянный стук собственного сердца, который так громко звучал в голове. Брайану понадобилось немало времени, прежде чем он осознал, что лейтенанта в подвале больше не было. Кроме него и Дэвиса, здесь было двое сержантов и изуродованный труп их с Джеймсом общего друга, безжизненно распластавшийся на стуле.

***

Когда их вывели на улицу, Брайан чувствовал себя абсолютно и бесповоротно опустошенным. Его тело продолжало нещадно дрожать, а внутри будто бы ничего и не было. Он, словно во сне, шагал в сторону забора с колючей проволокой, что окружал базу, не понимая, зачем и куда его опять вели. Подсознание Брайана то и дело возвращало его к тому, что произошло в том чертовом подвале, в голове одна за другой всплывали картинки того, как лейтенант снова и снова использовал орудия пыток, теперь уже на самом Брайане. Мир вокруг был словно в густом тумане, и Мэй все удивлялся — почему этого до сих пор не произошло? Почему он до сих пор не умер? Время шло, а он все шел и шел, не в состоянии зацепиться за какую-то мысль, чтобы наконец задуматься о том, что же происходило, и к чему все это могло привести. Ноги будто бы потяжелели, и теперь передвигаться было затруднительно, будто его ботинки весили по десять килограмм каждый. Брайан не смог бы описать то, что было у него сейчас на душе — там будто бы зияла дыра, но в тоже время в нем с новой силой пробудилось желание жить. И это было единственным, на чем он мог сосредоточиться, помимо воспоминаний о мучительной смерти Джонсона, его засохшей крови на своем лице и отвратительного запаха железа и сырости, казалось, напрочь въевшегося в его кожу. Разум прояснился лишь тогда, когда краем глаза он уловил силуэт человека, носившего форму его страны. Брайан не сразу осознал, что форма была британской, но когда он все же понял это, его будто холодной водой облили, и он неосознанно сделал шаг вперед, к этому человеку, тут же получив за это приложенное дуло ружья к своему затылку. Брайан не знал, кого стоило благодарить: армию Соединенного Королевства или самого Бога, но их хотели спасти. До него доносились слова на знакомом языке, однако он стоял слишком далеко, чтобы расслышать все. Еще было рано чему-то радоваться, но никогда в жизни Мэй не чувствовал себя таким счастливым. Он был готов разрыдаться от приступа сумасшедшего счастья, вызванного проблеском надежды у него в груди. Теперь становилось ясно, почему вдруг, посреди тех пыток, солдаты, что были в той комнате, заперли их и убежали куда-то на долгое время. Теперь это имело смысл — их отозвали, потому что афганская сторона вела переговоры с британской. Обстановка была напряженной, и ситуация могла накалиться в любую секунду: это чувствовалось в выпрямленных спинах афганцев, которые без приказа даже, казалось, пошевелиться не могли; в том, с какой готовностью лежали их пальцы на спусковом крючке, и с какой недоверчивостью и злостью пылали их глаза. Да и честно признаться, после всех этих месяцев, Брайан научился определять такое на уровне инстинктов, понимая, что сейчас решалось что-то крайне важное. — Давай шевелись, — услышал он резкий приказ одного из афганцев у себя за спиной. Брайану пришлось приложить немалые усилия, чтобы не сорваться на бег. Его люди были так близко, но в тоже время так далеко, и ему казалось, что если он продолжит идти в том же темпе, то что-то непременно произойдет, и его снова заберут обратно в тот жуткий подвал, и сбежать оттуда ему уже точно не удастся. — Это все? — услышал он голос британского командира всего в нескольких метрах от себя. Мужчина окинул внимательным взглядом Брайана и Джеймса, который стоял неподалеку от Мэя, такой же бледный и растерянный. Командир сурово смотрел на главнокомандующего афганской стороны, не выпуская из своих рук опущенного вниз ружья. — Да, это все, — раздался короткий ответ переводчика. Внутри Брайана все скрутило от неконтролируемого чувства ненависти, когда он увидел рядом с переводчиком мужчину, который их радужно «встретил» в тот день, когда они только сюда попали. Ему бы так хотелось убить их всех, причиняя при этом как можно больше боли. — Мы знаем, что у вас больше наших людей. Неужели вы так низко оцениваете жизнь вашего Премьер Министра? — голос британца звучал жестко, в нем чувствовался напор опытного военного. В эту секунду солдат со стороны Англии грубо вытолкнул вперед себя низкорослого мужчину с огромным животом и маленькими, немигающими глазами. Почти все афганское войско в этот момент, кажется, еле сдержало напряженный вздох, однако все они дернулись вперед, но остались стоять на месте. — Трое из ваших уже мертвы, капитан, — сквозь зубы процедил переводчик, внимательно слушая командира. — Было бы глупо ожидать чего-то другого, заявляясь на вражескую территорию. И тут Брайана осенило. Его осенило так внезапно, что у него чуть ли ноги не подкосились от осознания того, что… …Роджер. Та мысль, что не давала спать по ночам, что засела где-то глубоко в его голове с тех самых пор, как они пересеклись в медицинском отсеке, сейчас как будто заново обрела жизнь: где Роджер? Брайан заметался, оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать среди сотен людей знакомое лицо, но глаза вокруг были преимущественно карими, а не голубыми, и нигде Тейлора видно не было. Его окружало афганское войско, и из пленников с их стороны был только он и Джеймс. Жуткое чувство боли охватило Брайана, и его буквально разорвало на части от осознания того, что Роджер, скорее всего, был мертв. Из его людей было убито только двое, а переводчик заявил, что общее количество мертвых — трое. Еще неделю назад это было всего лишь догадкой, сейчас же — самым вероятным исходом событий. Если Роджер был мертв, то… Господи, блять. Хотелось заорать во все горло от переполняющего его отчаяния, которое буквально вбило ноги Брайана к земле. Ему казалось, что он уже не сможет сдвинуться с места, даже если их действительно освободят. Мэй стоял, белый, как стена, посреди этой огромной пустыни, со всех сторон окруженный врагами, однако боялся он лишь одного — никогда больше не увидеть Роджера. На протяжении всех этих месяцев Тейлор был для него кем-то, ради кого хотелось выжить, ради кого хотелось вернуться в Лондон, который теперь казался лишь воспоминанием из прошлой жизни. Ради Роджера ему самому действительно хотелось жить и победить этот чертов Афганистан. — Отдайте нам всех, кто остался в живых, либо я отдаю приказ, и мои люди вышибут Премьеру Шаду мозги в течении минуты, — ровным голосом сказал командир, пальцы которого постучали по дулу ружья. Переводчик что-то быстро зашептал на ухо своему главнокомандующему, лицо которого после этого изменилось на недовольную гримасу. Он переглянулся с кем-то еще, на что получил короткий кивок, и наконец мужчина, после минутной паузы, прошипел что-то на афганском, а затем переводчик затараторил: — Еще два ваших медика, но придется подождать. Британский командир заверил: — Мы подождем. Через минут десять, в течении которых обе стороны не произнесли ни слова, лишь пожирали друг друга ненавистными взглядами, главная дверь открылась. Впереди шел незнакомый Брайану коренастый мужчина лет сорока, младший лейтенант по званию, а за ним следовало всего двое человек: щуплый паренек лет двадцати и Роджер. Матерь чертова, за ним шел Роджер, и Брайан еле сдержал радостный крик, который замер в районе глотки. — Слава Богу, — прошептал Брайан одними губами, чувствуя, как глаза обжигают слезы облегчения. Он быстро смахнул их дрожащими пальцами, поднеся скованные в наручниках руки к лицу, не сумев сдержать неуместную в этой обстановке улыбку. Мэй, словно завороженный, смотрел на светлую макушку вдалеке; медиков поставили чуть поодаль от него и Джеймса. Он сгорал от желания подбежать к Роджеру прямо сейчас, наплевав на все остальное, такое чувство радости переполняло его. Потом его снова толкнули вперед, и Брайан, не имея абсолютно ничего против побыстрее оказаться на британской стороне, быстрым шагом зашагал туда, где находилось его войско, а самое главное — куда вели Роджера. Он заметил, что Премьер Министра так же грубо подтолкнули в обратную сторону. Вот он, его Роджер, стоял позади капитана, с опущенным взглядом и со сгорбленной спиной — тощий, как скелет, с побитым лицом и запекшейся кровью в светлых спутанных волосах. Брайан встал слева от парня, не сводя с него глаз: с этих выгоревших длинных ресниц, впалых щек, усыпанных синяками, нахмуренных бровей, с этих тонких рук, что были безвольно опущены вниз. Роджер не пошевелился до тех самых пор, пока их не повели к грузовику. Он молча сел на сидение и даже не взглянул на Мэя. Казалось, что его не вызволили из плена во вражеском лагере, а напротив, вели прямиком на верную смерть, и Брайан не мог понять причину. Брайан, убедившись, что остальные военные еще не зашли в машину, слабо улыбнулся и положил свою руку на небольшую ладонь Роджера, что выглядывала из-под свободной льняной рубашки. Тейлор дернулся и, бросив короткий испуганный взгляд на Мэя, отпрянул. Он отрицательно покачал головой, и глаза его стали пустыми и холодными. Брайан поежился и резко убрал руку, когда остальные солдаты зашли в грузовик, поздравляя их с освобождением. Это были не те глаза, которые он так жаждал увидеть.

***

Роджер считал, что удача давно повернулась к нему спиной, и все, чтобы он ни начинал делать, заканчивалось провалом. Он не знал, можно ли было назвать войну его личным «провалом», однако он варился в этом вот уже восемь месяцев, и каждый новый день создавал ему все больше проблем. И все же, в этот раз, ему повезло — по крайней мере, Роджер так думал до следующего собрания целого отряда, в котором им объявили, что английское войско потеряло слишком много людей, ресурсы для содержания армии заканчивались, экономика терпела крах, и они могли проиграть войну; однако во всем этом был и положительный момент — афганская сторона имела такие же пробоины, и, по правде говоря, была еще в худшем положении, чем Англия. Как уже можно было догадаться, Роджера оправдали, и именно в этом Роджер увидел свою удачу. Однако, все на том же собрании, где все солдаты поняли, что мечты не всегда сбываются, и победы может и не быть, Тейлору как бы мельком заявили, что не все главнокомандующие поверили в его историю, когда он был в плену, и не до конца согласны с решением, что он не был предателем. И насчет удачи — теперь Роджер снова сомневался, что это была именно она, так как сегодня ночью, около трех часов, его отправляли на поле боя, как медика. Слухи были не точными, но поговаривали, что завтрашняя битва должна была быть решающей. Ходили не только слухи: буквально за пол дня в самом большом английском лагере солдат прибавилось в раза два или три, прибыла помощь в виде людей из Франции, без остановки приезжали военные грузовики, выгружали оружие, складывали медикаменты по аптечкам, с которыми медики должны будут помогать солдатам во время боя, зашивалась форма, разрабатывалась стратегия, и витало общее ощущение эйфории. Роджер эйфории не испытывал. После того, что случилось в афганском лагере, после стольких месяцев войны, боли и страданий, он уже не мог испытывать что-то подобное эйфории, однако мысль о том, что война может закончиться уже так скоро, и пугала, и радовала его одновременно. В войне всегда был один щепетильный момент — чья сторона победит. В три часа утра, как и было задумано, каждый солдат, каждый медик, каждый главнокомандующий был готов, и каждый из них делал то, что ему было сказано. Сейчас уже ни у кого не оставалось сомнений — этот бой будет последним. Это было видно по количеству людей, всеобщей готовности, по десяткам грузовиков, что везли людей на поле боя, по горе оружия и сотням бинтов, лекарств, носилок. Роджер стоял во всем этом потоке людей и думал о том, где же сейчас был Брайан. Их распределили в разные отряды: солдаты ехали и шли не вместе с медиками, потому что было предположение, что афганская сторона может напасть раньше на пехоту, которая вышла на поле еще около часа ночи, либо же на машины, в которых кучей ехали солдаты. Медиков терять нельзя было, какой бы цены им это не стоило, и было принято решение повести их совершенно другой, обходной дорогой. Тейлор стоял, среди людей с беретами и красным крестом на нем, и держал в руках базовый пакет первой помощи. Это было странно, но он как будто бы ничего не чувствовал, и тот страх, что обычно накрывал его с головой еще с первых дней войны, вдруг и вовсе пропал. Ему хотелось, чтобы Англия выиграла, но ему было все равно, что случится с ним на этой битве.

***

Брайан спрыгнул с грузовика с перевешанной через левое плечо винтовкой; на поясе у него висел небольших размеров револьвер. Брайан знал немного больше, чем рядовые солдаты, и, по правде говоря, надеялся на то, что именно это поможет им в битве даже больше, чем обычные пули, удачно выпущенные военными. Огромная надежда главнокомандующих, шпионов и разработчиков возлагалась на бомбы цепного действия. Стратегия заключалась в том, что несколько солдат будут как можно ближе подбегать к афганскому войску и кидать специальные бомбы, которые во время полета раскрывались и отлетали в разные стороны, имея при этом еще одну особенность: если две бомбы ударялись друг о друга, начиналась цепная реакция, и вместо десяти человек могло умереть около двадцати. Брайан Роджера не искал: он знал, что Роджера привезут сюда только к четырем часам утра, что, по неточным данным, было примерно за два часа до начала боя. Брайан не был в пехоте, однако оказался здесь одним из первых: кто-то из солдат следил за тем, не приближается ли афганское войско раньше времени; кто-то проверял сохранность мин; кто-то расставлял гранатометы и торпеды. Брайан не знал всего, так как это было не в его компетентности, но он очень хорошо понимал, какие силы возлагались на бомбы, к изобретению которых он был причастен. Было их у британского войска более, чем достаточно: авиабомбы (цель которых была попасть в афганский лагерь), дымовые, осколочные, фугасные, бронебойные разрывные, ядерные и многие другие. Конечно, не стоило забывать и о пулемете — прекрасном скорострельным оружии; о реактивных установках, в разработках которых Брайану не удалось принять участие, но он точно знал и уже не раз видел, как они имели способность выжигания гектаров земли; и, что было, пожалуй, самым ужасным способом для убийства врагов — это использование танков, которые без особого труда могли растоптать целый окоп с живыми людьми. Брайан смотрел на то, как солдаты готовились к бою, надеясь использовать лучшее оружие, которое, кстати, заканчивалось, и если эту битву им не выиграть, им нечем будет защищаться.

***

Впервые за несколько недель на сухую землю Афганистана полился дождь. Быть может, это было не просто случайностью — буквально через полчаса, как началась атака, пошел крупный ливень из капель, больше походивших на мелкие градины, гремела гроза, которая вместе с выстрелами, криками солдат и работающими пулеметами, создавала особенно ужасное ощущение. Иногда у Роджера, когда он стоял посреди заполненного людьми поля, полностью мокрый от дождя, пытавшийся найти раненого солдата, иногда у него кровь стыла от того, что он видел, и от того, как оглушительно громко гремела эта гроза. У него не оставалось ни минуты промедления: с каждой секундой на землю падало все больше и больше раненых, и все они нуждались в помощи, но видимость попросту была ужасной, и у Роджера не хватало времени для помощи всем. По возможности, он старался держаться Стива, медика, с которым он ехал рядом в грузовике: работа вместе была более эффективной, чем работа по одиночке. Они неслись вдвоем в центр боя, хватали тело солдата, который уже не мог защитить себя и уползти в более-менее безопасное место, перекладывали солдата на носилки и быстрым шагом шли в ту сторону, где стояли небольшие палатки первой помощи, которую оказывали другие медики. У Роджера уже через час ломило спину, подкашивались ноги от усталости, он явно имел возможность заболеть под холодным дождем, но он не чувствовал боли и не чувствовал дождя, и не чувствовал страха. Он уже не первый раз был в бою и знал точно: чем больше паники и замешательства, тем больше солдат погибнет, и тем сильнее вероятность их проигрыша. В медиков стрелять нельзя было. Медиков убивать нельзя было. Но Роджер понял, что этого правила не всегда придерживались, когда носилки вдруг дернулись, и он чуть не упал на лежавшего на них солдата, пытаясь устоять на ногах. Пуля прилетела Стиву прямо в лоб, что было редким стечением обстоятельств, и Роджер, которому не предоставлялось возможным тащить носилки самому, подхватил раненного в ногу солдата, который истекал кровью, что смывалась дождем, и потащил солдата к одной из палаток.

***

Брайан уже давно не вспоминал глаз первого убитого им солдата, и давно не считал общее количество погибших с его помощью. Ему казалось сейчас, что все, что он делал, — это едва успевал перезаряжать оружие и, выпрыгивая из «убежища», стрелял по людям. Никогда не думал он, что его жизненные приоритеты могут так кардинально измениться, и если раньше он волновался о судьбе раненых и о количестве навсегда погребенных под землей солдат, то сейчас он думал и переживал, насколько близко была от них победа, и сколько еще всего нужно было сделать ради нее. Он абсолютно не лишился сострадания и жалости, однако, пока он был в афганском лагере, в нем как будто что-то изменилось. Он будто бы только там понял, что это никогда не остановится, пока одна из сторон, наконец, не возьмет силой; после пыток в лагере врагов, Брайану больше всего хотелось, чтобы именно Англия вышла победителем. Видимость из-за дождя была настолько ужасной, что зачастую он боялся даже стрелять, потому что не был уверен, солдат какой страны бежал к нему. Брайан был мокрым насквозь, пот стекал по лицу ручьем, и он, держа в руках тяжелое оружие, чертыхнулся и сбросил шлем на землю: все равно он ни от чего не защищал, только вечно на глаза лез. — Мэй! Влево! — услышал он чей-то голос сквозь раскаты грома, и Брайан, согнувшись пополам, побежал в другую сторону, увидев, как солдат, стоящий до этого напротив него, целился пистолетом прямо в него. Брайан без единой эмоции пробил ему голову пулей. У Брайана в кармане лежали две бомбы из тех, что он сам помогал разрабатывать, и все это время он пытался пробраться как можно ближе к афганскому войску, чтобы запустить их. Но из-за того, какая неразбериха происходила на поле боя, из-за этого дождя, что лил стеной, из-за этой грозы, которая иногда «стреляла» где-то в небе так громко, что Брайан думал, что это подрывается мина, он никак не мог выполнить свою миссию. Краем глаза он видел британские танки, что стояли позади своих солдат, и почти беспрерывно палили по чужим военным на дальнее расстояние. Брайан прекрасно понимал, что, как только он окажется за линией британского войска и перейдет к афганскому, в него чудным образом могут попасть не только английские пули, но еще и «привет» от танков. Однако выбора у него не было, и он итак уже знал, что потратил слишком много времени на отстреливание и надежду пробраться сквозь солдат до пункта назначения. Прогибаясь под градом пуль, он бегом преодолевал расстояние, прыгая через трупы и огромные камни и пытаясь сберечь пули, которых осталось не так уж и много. Сузив глаза, он несся со всей силы к афганской стороне под проливным дождем, потеряв счет времени. Ему казалось, что прошло всего около часа, однако битва уже шла намного дольше.

***

Роджер понял, что дела обстоят плохо, когда, скооперировавшись с другим медиком, имя которого ему было неизвестно, он донес солдата на носилках к месту, где раньше стояла палатка, а сейчас была сожженная дотла земля. Вначале он подумал, что ошибся с расчетами и пришел не на то место, однако, увидев в стороне черный, почти спаленный ящик с расплавившимися медикаментами, он тихо сказал: — Нахрен с ума посходили, — он смотрел на разрушенную палатку, в которую было просто запрещено стрелять. — Скорее! Там, в метрах тридцати, есть другая палатка, — поторопил его второй медик, который спереди нес носилки, и они без дальнейших раздумий бросились ко второй палатке. Через, примерно, полчаса Роджеру дали приказ продвигаться дальше, а не мельтешиться только на их стороне. Начала происходить глобальная смена позиций, и уже львиная доля британских солдат воевала и умирала на — условно — вражеской стороне, так что в медиках там нуждались еще сильнее, чем там, где Роджер работал раньше. Он все еще не боялся, однако ему не стоило труда предположить, насколько опаснее будет на той стороне. В добавок к этому, расстояние, которое предстояло преодолеть, неся солдата с той стороны, было намного больше, чем когда Роджер относил раненых в пределах территории его войска. Боль уже была по всему телу, и Тейлору казалось, что еще совсем чуть-чуть, и он ляжет около одного из солдат, однако выбора у него не было, и, сцепив зубы, он несся вдоль своих и чужих солдат, только примерно понимая, где находилось афганское войско, проклиная в голове этот чертовый дождь.

***

Брайан прицелился, и прежде чем афганский солдат, завидевший его, с ужасом в глазах направил на него ружье, чтобы убить того быстрее, чем будет брошена бомба, Мэй замахнулся и «выкинул» одну из бомб в столпотворение афганских солдат, которые ждали своего выхода. Еще до того, как бомба стала раскрываться, расщепляясь на десяток других, он уже со всех ног бежал как можно дальше от нее, а затем прыгнул в небольшой окоп, забыв о том, что окоп и не был британским. Он и не надеялся на такой ошеломляющий успех: бомба, повисев в воздухе пару секунд, разорвалась на свои мелкие частицы, и уже через минуту Брайан, снова стоявший на ногах и выглядывающий из окопа, смотрел на три десятка — или около того — солдат, что были мертвы благодаря небольшой бомбе. На его лице появилась слабая усталая улыбка — Божьим подарком было то, что он смог выжить после раскрытия бомбы. Он сел на землю, удивляясь тому факту, что больше никого не было в «убежище», если не считать двух трупов, что лежали один на одном, и попытался перевести дыхание. Сердце колотилось, как бешеное, и у Брайана уже не оставалось никаких сил на то, чтобы идти дальше. Дождь постепенно прекращался, и Мэй подумал о том, что видимость станет скоро в разы лучше. Пока что, благодаря дождю и общему хаосу, он и предположить не мог, сколько солдат было убито, сколько еще осталось, и на чьей стороне пока что была победа. В его голове промелькнула мысль, что он понятия не имел, где сейчас был Роджер, и жив ли тот вообще. Дрожащими грязными пальцами он достал термос из-под убитого солдата и, жадно глотая ледяную воду, стал думать о том, в какую сторону бежать дальше. Если видимость должна была улучшиться, то и его будет намного легче и быстрее заметить — раньше, чем он успеет кинуть бомбу. Мэй вскинул голову кверху, смотря на прекращающийся дождь, и выбежал из окопа, понимая, что медлить больше нельзя было.

***

Роджер придерживал за плечи солдата, когда в него каким-то образом попала пуля, пробивая кость в районе локтя. Крича от боли и роняя раненого, Тейлор крутанулся на ногах и, не удержавшись, упал на колени, прижимая пальцы к кровоточащей ране. Боль была такая жуткая, что Роджер с добрую минуту не мог прийти в чувства и понять, где он, и что делать дальше. — Помоги! — крикнул он солдату с переломанной ногой, которого он пытался спасти. Ему никак бы не удалось перевязать руку самостоятельно, и он еще раз сказал: — Прошу, быстрее! Солдат, который был не в состоянии передвигаться без дополнительной помощи, подполз к побледневшему Роджеру и, оторвав ткань с его промокшей рубахи, он обвязал руку Роджеру, посильнее затягивая самодельный жгут. В ту секунду, когда Тейлор, кое-как раскрывая глаза и пытаясь встать на ноги, чтобы идти дальше, солдат схватился за свое ружье и, прежде чем Роджер что-либо понял, расстрелял около трех военных, что быстрым шагом неслись к ним. Роджер подхватил солдата уже одной рукой и, сказав ему, чтобы тот держался ему за талию, повел раненого дальше. Ужас был в том, что Тейлор не помнил, в какой именно стороне стояли британские палатки, и сколько до них было идти. Через десять минут солдата с переломанной ногой убили, а Роджеру чудом удалось выжить, потому что стрелявший был ранен — а затем безжалостно убит — британским солдатом. Тейлор побрел дальше, надеясь из груды тел найти еще живых людей из его войска и пытаясь переключить свое внимание с ужасной боли на поиск остальных. Совсем скоро Роджер понял, что попал в тупик. Дождь уже почти закончился, но он все равно по ошибке пошел не в нужную сторону, и теперь с ужасом осознавал, что по обе стороны от него было афганское войско в большем количестве и в меньшем — британское. Он понимал, что что-то пошло не так: в битвах всегда наступал момент всеобщей паники, когда солдаты уже слабо соображали, что стоило делать дальше, кто выигрывал, нужно ли было отступать и живы ли их друзья. Однако сейчас — Роджер чувствовал это сердцем — было что-то, чего еще никогда не было на всех бойнях, в которых он участвовал медиком, и Тейлор, сгорбившийся от пролетающих над головой пуль, быстро пытался сообразить, что делать. Краем глаза он разобрал кучерявые темные волосы солдата, что стоял в британской форме. Человек быстро обернулся в сторону Роджера, не заметив его, и прежде чем Тейлор хотя бы что-то понял, он заметил, как прямо на солдата, выставив пистолет вперед, несся афганец. Его сердце опустилось ниже грудной клетки, и он закричал не своим голосом: — Брайан! Он почувствовал, что у него все внутри остановилось, и страх, который до этого не появлялся, вдруг стал таким ощутимым, что он, издавая истошный крик, бросился к Брайану, преодолевая расстояние между ними в два шага. Он налетел на Мэя, толкая того на землю и закрывая его своим телом. Медиков всегда учили жертвовать своей жизнью во благо чужой. Роджер был прилежным учеником. Он выполнял приказы.