Там, Где Садится Солнце

Прошло около трех дней с тех пор, как Брайан вернулся домой, в старый-добрый Лондон, который, казалось, нисколько не изменился с того момента, когда он в последний раз видел родные серые улицы за мутным окном грузовика. Разве что некоторые исторические памятники и музеи были разрушены после первых террористических атак, еще до войны, и ждали своей реконструкции. До боли странно было видеть жизнь, которую они оставили здесь: всех этих людей в темных костюмах, которые спешили по своим делам; девушек с ярко-красными губами, которые держали слегка подтаявшее на неярком солнце мороженое. Без Роджера Лондон вдруг стал не тем. Все это время Брайан ходил, словно во сне, отрешенно наблюдая за тем, что происходило вокруг. Иногда он ловил себя на том, что слишком уж долго рассматривал обычных прохожих, абсолютно теряя чувство времени, которое в Лондоне протекало эфемерно медленно. Многие, завидев еще не так давно побелевший, но весьма выразительный рубец на лице Брайана, бросали в его сторону напряженные взгляды и, не зная о нем ничего, делали точный вывод, что он был военным. Брайану не нужно было объяснять, что многие из тех, кто слышал о войне только из радиоприемника, не хотели в лишний раз вспоминать о том, что их «не касалось», и они побаивались таких, как он — тех, кто только вернулся из далекого и чужого для британцев востока. Такие люди поджимали губы и отводили взгляд, уткнувшись носом в какую-то газетенку, они не заводили разговоров и не могли сдержать испуга в глазах, завидев уродливые шрамы и военную форму. Некоторые смотрели с уважением, но тех, кто смотрел с опаской, было все же больше, и Брайан, хоть он их и не винил, не понимал причину этого страха. Ведь он — и все остальные военные — жертвовали своими жизнями ради спокойствия этих людей, что сейчас прятали свой испуг, словно хотели отодвинуться от афганского ужаса как можно подальше. Он все думал, «а ваши дети не воевали, что ли?», но никогда не говорил этого вслух. За окном светило солнце, а на небе не было ни единого облака вот уже третий день подряд. Брайан скучал по дождю и холоду: его кожа меньше, чем за год жизни в пустыне загрубела и стала совсем уж темной и шершавой. Его волосы все еще были короткими, а тело, теперь уже сгусток мышц, было усыпано десятками отметин и синяков. Да и вообще, больше всего по прошествии этого года в Лондоне изменилось его собственное отражение в зеркале — и дело было не только в шраме, а в выразительном, задумчивом взгляде глаз. Брайан затянулся и посмотрел на разломленный Биг Бен, что потерял свою верхушку и огромные часы, и думал о том, что он сам потерял огромную красивую часть себя — точно, как этот Биг Бен.

***

Брайан в нерешительности замер у двери, чувствуя, что жутко волнуется. Мэй уж было подумал, что после войны ничто не сможет по-настоящему волновать его, но он ошибся: существовал один такой человек. Роджера он не видел больше месяца, домой их отправили совершенно в разных отрядах, и о том, что Роджер вернулся-таки, Брайан узнал лишь сегодня утром от Томаса, с которым они по чистой случайности пересеклись в одном из автобусов. Брайан не знал, почему тот не позвонил, почему не написал и не дал о себе знать. Он долго думал, стоит ли вообще заявляться к нему домой сегодня, вот так вот без приглашения. Возможно, Роджеру требовалось время в одиночестве, возможно, он вообще никого видеть не хотел. Но мысль о том, что Брайан в одном с Тейлором городе, и они могут поговорить без страха быть убитыми, крепко засела в голове Мэя еще с самого утра, и ни о чем другом думать он уже просто не мог. Он сгорал от желания увидеть знакомое лицо, коснуться его волос, его губ; ему, черт возьми, хотелось просто-напросто провести с Роджером столько времени, сколько им потребуется, и не нужно будет думать о предстоящем бое, о раненых, о том, что «кто-то может увидеть». А еще ему отчего-то было страшно остаться с Роджером вот так вот наедине после всего, через что они прошли. Вместе с тем, он не один раз за этот месяц обдумал эту ситуацию, в которой его далеко не дружеские чувства были направлены на мужчину, и что совсем этим можно было сделать. Брайан точно знал, что от этих чувств он отказаться будет не в силе, и искать замену Роджеру ему вовсе не хотелось, однако они жили в такое время, где это не приветствовалось, да и вообще не предавалось огласки. По правде говоря, Мэй и сам не знал, как относиться к тому, что он смог так сильно проникнуться мужчиной, и он даже подумывал о том, не обострились ли его чувства на войне, и не было ли все это — просто огромной дружбой? Все-таки, до войны у него никогда не возникало сомнений, что ему нравятся женщины, с чего же тогда так резко ему вдруг стало все равно? А потом он вспоминал их прогулку в парке, что была так давно, и он как-то по-другому смотрел на ту ситуацию, припоминая, как он рассматривал черты лица Роджера и думал о том, что он красив. Брайан абсолютно точно запутался в своих чувствах, и для того, чтобы разобраться со всем этим, ему нужно было уже, наконец, увидеть самого Тейлора. Все, что он знал о Роджере с последней битвы, — было то, что тот спас ему жизнь, был с пулей в руке, и что Брайан оставил его в палатке медиков. И, в общем-то, на этом вся информация о Роджере Меддоуз-Тейлоре заканчивалась. Брайан сделал шаг назад, глухо втянул ртом воздух и, наконец, постучал в дверь.

***

Нельзя было сказать, что он никогда его не пил, но случалось это крайне редко, и вот почему: хорошее полусладкое белое вино было подороже той дряни, которую он обычно хлебал залпом; также, было в вине что-то особенное, как будто бы для праздников каких или редких семейных посиделок (которых он уже и не помнил, впрочем). Он уже и забыл свою привычку — наблюдать за людьми из дома напротив, покуривая при этом сигарету. Раньше это приносило ему особое наслаждение и расслабление, сейчас же — у него как будто бы не оставалось сил ни на что другое, и он просто молча, держа в руках бокал с белым полусладким, тупо пялился на дом напротив; на людей, на каменные пирамиды, на торчащие с балконов бутоны цветов. Его собственные редкие цветы давно завяли и осыпались. В дверь постучали, и Роджер подскочил на месте, разлив на футболку немного вина. Он судорожно похлопал здоровой рукой по талии и плечу, пытаясь найти оружие — доступа к которому у него, собственно, никогда и не было, — чтобы защититься, а потом он понял, что оружия нет, и что он не на войне, а у себя дома, где ничего не угрожало его жизни. Он отставил бокал на стол и медленным шагом подошел к двери. Двигаться, а тем более общаться с кем-то, ему было как-то… лень? Открыл. — Привет. Проходи, — сказал Роджер, когда перед ним появилась длинная фигура Брайана. Роджер, отряхивая футболку от вина, вернулся на свое кресло перед маленьким столиком и махнул рукой на диван. — Присаживайся, если хочешь. Брайан коротко кивнул, сняв на пороге кроссовки, и прошел в довольно просторную гостиную, тускло освещенную настольной лампой. В прошлый раз, когда Мэй был в этой квартире, она была завалена всяким хламом, напоминавшем о хаосе, который на тот момент творился у Роджера в личной жизни, и даже по размерам казалась меньше. Сейчас же комната, за исключением пыльной мебели, была абсолютно пуста и создавала очень неуютное ощущение. Было впечатление, что Роджер с момента своего возвращения так ни к чему и не притронулся. — Извини, что я пришел без приглашения, — сказал Брайан, прочистив горло: чувствовалось какое-то напряжение. Он сел на неприятно скрипнувший диван, сняв с плеч небольшой рюкзак, в котором лежала вода и несколько пачек сигарет. Мысли о том, что между ними была дружба, как-то разом пропали, когда Брайан окинул Роджера быстрым, но внимательным взглядом, и остановил его где-то в районе губ. Господи… неужели все это было по-настоящему? — Да ничего, — ответил Роджер одними губами, ими же касаясь холодного стекла стакана. На языке чувствовался дорогой сорт вина, до этого пылившийся в его тайнике больше пяти лет. — Будешь? — Нет, спасибо, — ответил Брайан, нахмурившись, — я стараюсь не пить. Старался он, надо сказать, хреново, так как рука сама тянулась к какому-либо алкоголю почти что каждый день, и желание усиливалась преимущественно к вечеру, когда близилось время сна: время, которого Брайан боялся. Сон с недавних пор стал для него сплошным кошмаром, и наступление ночи вызывало только отрицательные эмоции. Брайан не мог вспомнить ни одного раза, когда бы Роджер пил вино. Обычно тот предпочитал что-то покрепче — лишь бы эффект не заставил себя долго ждать. Хотя, вряд ли он мог ручаться за человека, которого до войны знал чуть больше месяца. Роджер застыл с немым вопросом на лице, и Брайан затараторил, чувствуя себя невероятно неловко рядом с Роджером, вид которого ясно давал Брайану понять, что его внезапное появление никаких эмоций в парне не вызвало, и у него как будто возникал вопрос — а зачем Мэй вообще пришел? — Я встретил Томаса утром, он сказал, что ты уже в городе. Ты давно приехал? — задал он абсолютно ненужный вопрос, итак зная, когда Роджер вернулся, но как еще начать разговор Брайан пока не понимал и приходилось обходиться стандартным набором фраз. Он быстро пробежался взглядом по острому лицу, что все еще оставалось холодным, помятой серой футболке, на которой красовались пятна от пролитого вина, на шрамы на шее; он остановился на светло-голубых глазах, которые отсутствующе смотрели прямо на Брайана, а затем опустились вниз. Роджер стал наблюдать за тем, как светлая жидкость с кубиками льда плескалась в бокале, думая о том, как странно было травить себя той дешевой гадостью все года вместо того, чтобы пить этот напиток. — Позавчера. У Роджера не было злости и не было разочарования, что Брайан пришел — таким чувствам, по сути, неоткуда было взяться. Он и сам толком не понимал, что вызывало в нем то неприятное покалывающее чувство дискомфорта и нежелания быть рядом с этим человеком прямо сейчас. Ему как будто от всех людей в целом было тошно. — А ты? — сухо поинтересовался Роджер в ответ. — Месяц назад, — сказал Мэй, наконец переведя взгляд с Тейлора на висевшую на стене картину, на который было изображено бушующее море, пенящиеся волны, что с силой ударялись о прибрежные скалы. Красиво. Брайан чувствовал себя крайне глупо. Не так он представлял их встречу, не с этими глупыми фразами, этим морем. И черт бы его побрал за желание навестить Роджера как можно быстрее. Это было ошибкой, и теперь Брайан неловко ерзал на месте, пытаясь ухватиться хотя бы за одну более-менее интересную им обоим тему, не понимая, что вдруг случилось с Тейлором. Отрешенность Роджера была заметна еще с того дня, как их двоих освободили из афганского лагеря, однако в тот день, Брайан это списал на то, что Роджер попросту был напуган, был уставшим и до конца даже не понимал, что ужасные дни в плену закончились. После этого они ни разу нормально не разговаривали, а теперь… теперь он снова видел эту выросшую из ниоткуда стену безразличия к нему самому, и это напоминало Брайану состояние Роджера после расставания с Тимом. Брайан тяжело вздохнул и негромко предложил: — Роджер, если ты не хочешь, чтобы я тут был, я могу зайти в другой раз. Ему уже и другого раза не особо хотелось. Тейлор снова смотрел на каменный дом, который выглядел по-особенному уныло, и Брайан уже выругался про себя за то, что тот даже в его сторону не удосуживался посмотреть, как вдруг Роджер, пропустив слова Брайана, резко сказал: — Завтра я уезжаю отсюда. Он полоснул лицо Брайна пристальным взглядом, проведя рукой уже по отросшим за какое-то время волосам, и проследил за его взглядом. На картине было море или океан, и он коряво усмехнулся. — Никогда не видел моря. Ну, как… в детстве папа пару раз возил меня на «курорт», но я уже ничего и не помню. И вот я подумал, а почему бы не увидеть его наконец? Брайан удивленно приподнял брови внезапной смене разговора, но решил, что тема моря была не так уж и плоха. Он слабо улыбнулся, на секунду прикрыв глаза, вспоминая шум морского прибоя и ни с чем не сравнимый солоноватый бриз. Небо там было невероятно звездным, Брайан мог часами сидеть на пляже, изучая различные созвездия и рисуя их затем на бумаге по памяти. На море он был лишь несколько раз в жизни, недалеко от Лондона в тех маленьких провинциальных городках, в которых даже туристы были редкостью. — Правда ничего не помнишь? — спросил он, немного расслабившись после того, как Роджер сам проявил инициативу для разговора. — Правда, — он пожал плечами, доставая пачку из кармана. Он поджег сигарету и, выдохнув дым, сказал: — Семья у меня хоть была и богатой, но отец порицал каждую зря потраченную копейку, так что… кое-когда меня отправляли в горы к дальним родственникам. Ненавижу горы, — скривившись, добавил он прохладным голосом. — Впрочем, все это больше не имеет значения. Это уже как будто и не со мной все было. Вот уже второй день, как Роджер ввел себе в привычку пить хороший алкоголь (а точнее, допивать единственную бутылку хорошего алкоголя), чтобы окончательно не добить свой организм, но от сигарет, какими бы вредными они не были, сил отказаться у него не было. Более того, как только его нога «переступила» границу Англии, он почти что судорожно побежал в ближайший ларек покупать пачку любимых сигарет, и только после выкуренных им трех сигарет за раз, он медленно побрел в свою квартиру. — И как надолго уезжаешь? Смотря на облако дыма, что застыло перед его лицом и затем стало медленно рассеиваться, Роджер перевел долгий взгляд на спокойные, но печальные глаза Брайана. Роджер не смог бы объяснить все то, что происходило с ним сейчас, и чем все это было вызвано. С его возвращением в Лондон, который он мечтал увидеть каждый день, находясь на войне, все как будто бы в миг поменялось, и он просто не мог здесь находиться — и не важно, был здесь при этом Брайан или нет. Краем глаза он видел — скорее, ощущал — письмо, что валялось на краю стола. Роджер прочитал его не один раз, хотя смысл этого письма был более, чем ясно изложен, и это письмо жгло ему глотку посильнее любого виски. Запах табака, витавший в воздухе, пробудил желание закурить и в Брайане. Курение было привычкой, которую он просто ненавидел, но избавляться от нее пока что почему-то не хотелось. Мэй достал пачку из рюкзака и вытянул сигарету. Зажав между зубами фильтр, он принялся крутить колесико на зажигалке, которая никак не хотела работать. — Черт. Через несколько секунд на диван рядом с ним приземлилась хорошая, в отличии от его собственной, зажигалка, принадлежавшая Роджеру. — Спасибо, — поблагодарил Брайан и подпалил сигарету. — Лондон душит меня, — наконец сказал он, затягиваясь в очередной раз и не думая о том, что, на самом-то деле, сигареты однажды могли бы задушить его навсегда. — Я думал, что это мой город, я скучал по нему, но сейчас… — он отрицательно покачал головой, отклонившись назад и оторвав взгляд от Брайана. Его рука съехала вниз, зажимая почти выкуренную сигарету, а глаза поползли по потолку. Он выдохнул. И быстро сказал: — Навсегда, Брайан. Навсегда. И быстро добавил: — Я умру здесь, понимаешь? Брайан замер с сигаретой, зажатой между пальцев, продолжая медленно выдыхать изо рта дым. Ему вдруг даже море перестало быть красивым. Навсегда? Роджер уезжал навсегда? Он молча сидел на диване, пытаясь переварить сказанное Тейлором и не находя сил даже на то, чтобы сделать еще одну затяжку. Он ошарашенно смотрел на Роджера и думал о том, что же с ним произошло? Брайан понимал, о чем говорил Роджер. После возвращения все казалось не таким, чертовски чужим и будто бы отталкивающим. Казалось, что Лондон хотел выплюнуть его с потрохами, словно ненужную обузу. Дом больше не был домом, а люди вокруг стали лишь прохожими, до которых ему не было никакого дела. Однако… однако, разве Роджеру не было абсолютно никакого дела до того, что произошло между ними? Наверное, он слишком рано приписал Роджеру взаимную симпатию. Наверное, он слишком рано перестал считать их просто «друзьями». Он все же сделал затяжку. Роджера тут ничего не держало, как, впрочем, и его самого. Да, отец был здесь, Сабина тоже была здесь, но при мысли о них Брайан чувствовал лишь пугающий холод, которого еще до войны не было и в помине. Роджер был, пожалуй, единственным человеком в Лондоне, ради которого он был готов попытаться влиться обратно, попробовать жить заново, продолжить учебу, устроиться на работу, а там, как знать, и забудется весь пережитый ужас. А теперь все его шаткие планы окончательно грозились разрушиться, и, помимо удивления, он испытывал еще и боль. Роджер, про которого он думал каждый день на войне, Роджер, который перевязывал его рану после первой битвы, Роджер, которого он сам поцеловал, даже не подозревая, что они оба вернуться с Афганистана живыми, Роджер, который, черт побери, спас ему жизнь в последнем бою. И вот теперь этот Роджер сидел с таким видом, словно их ничего не связывало, и говорил про какое-то море и про какой-то душный Лондон. Он никогда не думал о том, что так может произойти. Не думал о том, что скажет Роджеру сегодня, сломя голову несясь сюда по полупустым улицам. Ему казалось, что не нужно будет подбирать слов и искать темы для разговоров, потому что — да Господи — он так скучал по Роджеру и так переживал за него, что плевать ему хотелось на все эти темы. И, судя по поведению Роджера, то, что произошло на войне, нужно было оставить на войне, хотя ему больше всего на свете хотелось растормошить Тейлора за плечи, потому что тот Тейлор, что сидел сейчас перед ним, был вовсе не тем, каким Брайан знал его. — Я… — голос прозвучал хрипло после крепкого дыма только что докуренной сигареты, и он прокашлялся. Роджер бегло посмотрел на него, как будто только что вспомнил, что был в комнате не один. — Я понимаю, Родж. Но ты уверен? Вот так вот сразу возьмешь и уедешь? — спросил Брайан, надеясь непонятно на что. Роджер засмеялся, приподнимая голову. Его глубокие глаза несколько секунд смотрели на Брайана, а затем он сказал: — «Так сразу»? Брайан, все, что осталось у меня в Лондоне, — это квартира с неоплаченными счетами и шматье, к которому я даже прикасаться не хочу, — он выкинул сигарету куда-то в сторону и поднялся на ноги, меряя комнату большими шагами. — Квартира мне нахрен не сдалась, каменный дом напротив навевает такое уныние, что вскрыться хочется. Но люди, — он резко замер, бросив на Брайана хмурый взгляд, а затем посмотрев на людей, которых было видно через окна. — Они счастливы, Брайан, — холодные глаза вновь коснулись бледного лица Мэя, — не уверен, что я готов видеть их счастье. Он подошел к шкафу, где раньше лежали вещи Тима, и боль скрутила его живот. Он оперся рукой о шкаф, пытаясь выкинуть из головы написанные в письме слова. Вздохнув, он продолжил: — Может быть, это прозвучит жестоко, но я не хочу видеть свою мать. Знаешь, она больна, но… я знаю, она умеет писать, и большую часть времени она адекватна, не считая приступов и периодической амнезии, так вот она… она мне даже ни разу не написала за войну, так что… Он громко опустился снова на кресло и долгим взглядом уставился на улицу. Моросил дождь, и над улицами поднимался еле видимый туман. — Да и это не имеет смысла, Брайан. Роджер покусывал губы, не имея желания смотреть прямо в глаза Мэю, который молча сидел, словно обездвиженный, с окурком сигареты. Тейлор закурил еще одну сигарету. Он не заметил, что его пальцы дрожали. Брайан смотрел на Роджера с уже нескрываемой болью в глазах, его сердце просто нахрен сжималось. Он понимал каждое произнесенное им слово, но все же… все же все эти проблемы меркли по сравнению с его желанием быть ближе к Тейлору. — Родж, — сказал вдруг Брайан мягко. — Люди везде будут счастливы, куда бы ты не поехал. Даже в самой забытой богом деревне, даже там ты столкнешься с чьим-то счастьем, — он тяжело вздохнул, проведя рукой по своим волосам. — Да меня тошнит от всех, кого я встречаю здесь, поверь. Мне тошно видеть их всех, — слова, которые он так никому и не осмелился произнести, сорвались с языка, и Брайан уже чувствовал, что не может остановиться. — Я видел отца, но ничего не почувствовал. Я видел девушку, которую столько лет любил, но не чувствовал нихрена, смотря на то, как она плачет… — Брайан зажмурился, протерев пальцами глаза. Было ощущение, что все эти люди ничего не понимали. У них уже была совершенно другая жизнь, отличимая от их собственной, и вряд ли ему уже когда-то удастся «догнать» всех этих людей. До этого дня, Брайану казалось, что одним из немногих, кто сможет понять его, будет именно Роджер. Видимо, он ошибся. Роджер же молча слушал то, что говорил Брайан, и каждое его слово раздавалось какой-то особой болью в его сердце. Он знал о смерти Скотта, что был так дорог Брайану, но у него не хватало внутренних ресурсов для того, чтобы поддержать Брайана в этот момент, как подобает. Ему вообще зачастую казалось, что он был капризной девчонкой, за которой Брайан вечно подтирал слезы, а он только вертел носом. Он почему-то вовсе забыл о том, как ухаживал за Брайаном, и как рисковал ради него в бою. — Счастье не свалится с неба ни для кого из нас. Сейчас куда бы ты не поехал — везде будет «не так», — закончил Мэй, ощущая какое-то скребущее чувство внутри него: ему казалось, Роджеру плевать на его слова. — Я умираю здесь, Брайан, — ответил он, словно Брайан до этого разговаривал не с ним. Он был таким отрешенным, погруженный самого в себя, что Мэй не был уверен, долетает до него хотя бы четверть смысла того, что Брайан пытался сказать. Роджер делал почти беспрерывные затяжки. — Я точно здесь умру. — Что? — Мэй нахмурил брови и, пытаясь погасить в себе бурлящее чувство неловкости вперемешку с пониманием, что Роджеру сейчас был важен только он сам, Брайан подошел к Роджеру, который, словно в бреду, повторял эту чертову фразу, не слыша ничего вокруг себя. Ему вдруг стало трудно даже прикоснуться к Тейлору. Он присел на колени рядом с его креслом. — Не неси ерунды, ты здесь не умрешь. Тут есть Томас, — сказал он, боясь вызвать лишь раздражение в Роджере. — Есть я, — добавил он тише. У него почти болело сердце. — Может, для тебя этого мало, я понимаю, но не думаю, что совсем одному тебе будет лучше. Ты просто ищешь повод сбежать. Когда рука Брайана упала на плечо Роджера, тот дернулся. Линия губ Тейлора исказилась, и он отдернул руку Брайана. Холодные глаза со «спокойной» злостью посмотрели на его лицо. — Я не ищу способа сбежать. Я просто хочу поехать туда, где мечтал жить всю жизнь. Могу я себе это позволить после ебучей войны или нет? — Я не пришел тебя жизни учить, Роджер, — сказал Брайан спокойно, выдержав волну раздражения, обрушившуюся на него только что. Он вздохнул и отодвинулся от Тейлора. Он прекрасно понимал Роджера, а еще он понимал, что тот должен сам все осознать, а его нравоучения сейчас вызовут лишь злость и непринятие. — Ты волен делать все, что захочешь, но не надо делать из меня врага, я просто не хочу, чтобы ты думал, что у тебя никого нет. Брайан выглядел таким уставшим и… да что врать-то? В начале встречи он был пусть не веселым, но с приподнятым настроением и явно хотел этой встречи, а теперь он выглядел растерянным и как будто не понимавшим, зачем вообще сюда пришел. Роджер зажал пальцами виски. Сквозь зубы сказал: — Хорошо. Извини. Я забыл, что у меня есть не только враги. Он выдавил слабую улыбку, которая была неискренней от слова «совсем» и снова уставился в открытое окно. Он знал, что он был совершенно негостеприимным, и знал, что, если их с Брайаном разговор сейчас закончится, он уйдет действительно совсем один — что не особо его пугало, — но что самое главное — вряд ли появится еще шанс встретиться с Брайаном. Во время войны Брайан был его лучшим приобретением, одна только мысль о нем спасала Роджера в самые тяжелые ночи, и — он совсем не врал — вкус его губ еще долгие дни грел его. Ему трудно давалось сейчас все то, что он делал и говорил, но другого выхода не было. — Я ничего не забыл, Брай, — мягким голосом сказал он, когда голубые глаза застыли на мрачном лице. Он знал, что Мэй не заслуживал такого отношения, но Роджер не хотел врать. Не в такой ситуации. — Дело не в тебе, ладно? — Роджер шикнул, когда сигарета, о которой он вовсе забыл, больно обожгла кожу его пальца. — Я думаю, у тебя здесь семья и друзья, а я не играюсь и действительно хочу уехать. — Хорошо, — Брайан кивнул, борясь с мучительным комом в горле. Вслух он не стал произносить, что никакой семьи и никаких друзей тут у него, в принципе, и не было, и лишь тихо хмыкнул, чувствуя, как все внутри буквально раздирало на части. Отчего-то именно сейчас эмоции, которые так долго находились в приглушенном состоянии, начали накатывать на него одна за другой. Брайан поднялся с пола и аккуратно провел рукой по пшеничным волосам, выгоревшим на афганском солнце, пытаясь запомнить едва весомое ощущение на своих пальцах. — Только не теряйся, ладно? — попросил он отрешенно и, так и не дождавшись ответа, буквально вылетел из квартиры, сдерживая стеклянные слезы в глазах.

***

Стояло прохладное лето. Начало июня, а показатели едва переваливали за двенадцать градусов по Цельсию. Он не хотел притрагиваться к своим старым вещам, но выбора не было: он по-быстрому упаковал в пыльную сумку легкую куртку, пару футболок, две пары джинсов. Закинув сумку через плечо, он проверил наличие сигарет в кармане и побежал на вокзал «Виктория» в единственных кроссовках. Шел мелкий дождь. Зонтика у него с собой не было. Поезд мчался быстро, и все это время Роджер непрерывно смотрел через окно на пролетающие мимо поля и леса. Уже через каких-то три часа, поселившись в домике у самого берега Ла-Манша, он ходил босыми ногами по холодному песку и вдыхал соленый воздух. Ла-Манш простилался вдоль всего города, и Роджер, отойдя от своего жилища на приличное расстояние, безмолвно смотрел на разбушевавшиеся волны пролива, что ударялись о скалы и охватывали его ноги ледяными каплями. В послевоенное время, да еще и в «городе стариков» людей было по пальцам посчитать, и Роджеру почти что бесплатно отдали комнату в доме хозяйки — милой пожилой женщины лет семидесяти. Она сказала, что он может остаться здесь хоть на все лето, и Роджер подумал: «Жаль, что не на всю жизнь». На следующий день после долгой прогулки и короткого сна — он поднимался, как подорванный, имея вкоренившуюся намертво привычку вставать ни свет ни заря, — он сел за маленький письменный стол у окна и, написав парочку слов о том, что все в порядке и он уже доехал до места назначения, Роджер завернул весточку и, отнеся его на центральную почту, послал письмо Брайану. Роджер сказал Брайану в тот день, что ни от чего он не убегал, но сейчас, стоя у скалистого обрыва, он решил, что, скорее всего, соврал тогда. Роджер убегал от людей, от серого Лондона, убегал от своих собственных чувств и переживаний. Он все никак не мог понять, что пытался скрыться от самого себя, но такого не бывает, и даже покинув толпу людей и нежелательное для него место, он все равно оставался наедине с собой. Это было труднее всего. Первое время, ему никак не удавалось переключить свои мысли с тех событий, что произошли на войне, и он все просыпался посреди ночи, судорожно хватая воздух ртом. Ему требовалось пару минут, чтобы прийти в себя и понять, что все уже кончено, и что он находился здесь, в своей маленькой комнате около залива. В такие минуты он вылезал из-под одеяла и становился ногами на пол, чтобы ощущать под собой землю и не терять чувство реальности. Затем он постепенно учился прорабатывать свой страх и умение прощать. Сидя около воды, смотря вдаль или на высокий маяк, он заново проживал самые трудные для себя ситуации, снова и снова погружаясь в ту боль, что столько времени мешала ему нормально жить. Он вспоминал отца, вспоминал отношение матери, думал о Тиме, возвращался к военным дням, в госпитале, и — он почти плакал — окунался с головой в события, что произошли в афганском лагере. Давалось ему все это катастрофически трудно, но по истечению какого-то времени, Роджер ощущал, что уже смотрел на эти ситуации хоть и с щемящим чувством в сердце, но уже не так болезненно, как это было раньше. В эту ночь ему не спалось. Он сидел на каменной извилистой дорожке, спустившись к проливу по скалам и высокой пшенице золотистого цвета; на небе горели звезды — таких ярких он в жизни не видел, — и Роджер, не без удивления, понял, что различил около трех созвездий без особого труда. — Что же ты, совсем один? И друзей у тебя нет? — спросила пухленькая хозяйка маленького роста, накладывая на тосты сыр. Было туманное утро, и шел мелкий дождь — Роджер хотел выйти на раннюю прогулку, но хозяйка настоятельно упросила его остаться на завтрак. Роджер подумал о Томасе, Тиме, вспомнил о Брайане и сказал: — Нет, — и, увидев удивленный и жалостливый взгляд хозяйки, добавил: — Такое бывает, мне и так хорошо. Хорошо ему не было. И понял он это через пару недель, когда на носу висел июль, и в Истборне все чаще выходило солнце, и однажды, когда температура воды достигла восемнадцати градусов, Роджер даже предпринял попытку искупаться. И все же — хорошо ему не было. За эти недели — почти за целый месяц — многое внутри него изменилось. Это была кропотливая, местами болезненная, местами приятная «чистка» своих мыслей и внутреннего мира. Постепенно, день за днем, он излечивался от воспоминаний, что намертво связывали его с войной, и с тем, что он пережил в афганском лагере, и слияние с природой в этом ему нешуточно помогало. Это было удивительное чувство — ему никуда не нужно было спешить, никому не нужно было помогать; он вставал рано утром, совершал длительную прогулку вдоль пролива, иногда шел в город, чтобы еще не забыть, как выглядят люди; часто он сидел у воды, бросал туда сухие камни или лежал на холодной зеленой траве. У него вдруг появилось бесконечно много возможностей обдумать все и, быть может, посмотреть на некоторые ситуации по-новому. И хотя Роджер восстанавливался и как будто бы отдыхал от пережитого стресса, на самом деле, он провел огромную работу над собой, и вот уже спустя месяц ему казалось, что некоторые события войны навсегда стерлись из его памяти, а все, что было раньше, окончательно потеряло свой смысл и ценность. Не так все было просто, как могло показаться. Роджера не посещали панические атаки, что было, безусловно, невероятным успехом, однако не раз Тейлор ловил себя на мысли о том, что ему не хватает наркотиков. Ему не выкручивало руки от желания закинуться парой-тройкой цветных таблеток, однако это «желание» плотно засело у него где-то глубоко внутри, и ему порой было неприятно от самого себя за эти мысли. Разве то, какой путь он проделал, не излечил его от зависимости? Разве панические атаки, которые, безусловно, были изначально вызваны страхом отца, а затем — подожженные наркотиками, не остановили бы его даже сейчас? Разве война, чудом спасенная жизнь не показывали Роджеру ценность той самой жизни? Он и сам не знал. Иногда ему даже снились наркотики, и он просыпался уставшим и обозленным, как будто и вовсе не ложился спать. Он сидел на сухой земле с мелкой травой и смотрел на раскрытый пустой блокнот на своих коленях. В его руках была зажата ручка, и он думал о том, как символично он купил этот чистый блокнот, решив начать абсолютно новую жизнь, не хватаясь за прошлое. Он решил, что страх, всю жизнь сковывающий ему руки, что наркотики, что события этого страшного года — все это следовало, наконец, вычеркнуть из своей жизни. Он закрыл глаза и стал рисовать. Рисовать он не умел. Линии были не четкими, и ему не было чем стереть лишние штрихи, и все же, когда рисунок был окончен, и Роджер увидел на нем абсолютно четко узнаваемый портрет с длинными, рвущимися выйти за страницы блокнота темными кудрями, он, в конце концов, подумал о том, что прошлое забыть можно, но вот убежать от самого себя не представлялось возможным.

***

Он понял, что пережил это место. Оно больше не приносило ему сил, он не впитывал энергию от природы и не наслаждался одиноким маяком, окруженным холодными пенными волнами. Роджер никогда подолгу не обдумывал свои идеи, и если его внезапно посещала какая-то мысль — пусть она и была бы крайне глупой, — он бежал ее выполнять. И вот сейчас одна из таких идей пришла к нему, и Роджер не мог больше ждать. Вариантов вернуться в Лондон не было. Прежде чем сесть на паром, что шел в маленький город Франции, откуда он поездом планировал доехать до Парижа, Роджер выслал один билет без подписи на знакомый адрес на одной тихой улице Лондона. В билете было указано: «29.06 7 p.m. Лондон-Париж»