Химия, ненависть, и капитан Леви

Окно было приоткрыто — ровно настолько, чтобы впустить утренний ветер. Он скользил вдоль стены, трепал занавески, шевелил их, как дыхание — медленное, прозрачное, едва слышное. Белые полотна колыхались, задевая край подоконника, выплывая в комнату и прячась обратно, будто ныряли в воду и возвращались. В комнате пахло хвойей, стиранным бельём и чаем. Не сильный, не свежезаваренный — скорее, вчерашний, когда заварка осталась в чайнике, и теперь она слегка пахла терпкостью и уютом. Комната была пугающе чистой. Всё — вплоть до донышка вазы и равномерно заправленных ящиков — выдавало педантичную руку. Полы вымыты, полки без пыли, книги на месте. Окно вымыто, даже подоконник натёрт. Всё — идеальный порядок. Кроме одного. Кровать. Она была в хаосе. Простыни — смяты, скомканы, закручены, будто кто-то во сне пытались убежать от кошмаров или от сонного паралича. Плед свалился на пол. Одеяло обмотано в тесные оковы. Арин спала. Она лежала на боку, зарывшись подбородком в согнутую руку, не открывая глаз. Веки тяжёлые, как будто покрыты инеем. Спала крепко, без тревоги, без обороны. Впервые за, может быть, дни. Простыня под ней тянулась по изгибам тела, ловила тепло кожи, и от неё пахло порошком и теплом. Домашним. Человеческим. Она с трудом разлепила веки и заморгала, глядя в потолок. Белёная штукатурка, треснувшая в одном углу, словно паутина. Пальцы сами нащупали пустоту справа от себя. Постель остыла. Он ушёл, не разбудив — как всегда. Тихо. Осторожно. Арин медленно села, приподнявшись на локте, и спина тут же затянулась в тугую, колкую нить. Плечи ныли. Знакомо. Без драмы. Просто ткань тела, прожжённая годами. Она провела рукой по затылку, по шее, вниз — к лопаткам — и снова вверх, разминая плечи круговыми движениями, не спеша. Сквозь сон тело отзывалось глухо, неохотно, как ржавый механизм, что нужно подогреть. Руки — обветренные, с мозолями, как у кого-то, кто долго работал железом или огнём. Шрамы — не свежие, но заметные. От стекла. От операций. От химикатов, чьё местные название давно стёрлось из памяти, но состав до сих пор жжёт в воспоминаниях. Ступни коснулись пола, и холод немедленно вполз под кожу. Арин зябко втянула воздух пошла до шкафа. Он скрипнул, как старик, у которого кости жалуются на утро. Она открыла дверцу и достала простую одежду: хлопковую рубашку, потёртые брюки. На нижней полке — белый шарф, оставленный им. Она посмотрела на него мельком — и отвернулась. Одевшись, подошла к зеркалу. Тонкое, мутное от времени стекло чуть дрожало в рамке. Отражение вернуло ей лицо, которое она не очень хотела видеть. Арин потянулась за лентой. Завязала волосы — привычным движением, не глядя. Серые глаза цепляются за стул, что придвинут к кровати. Его плащ. Пальто из грубой ткани, местами заштопанное. Проводит по нему взглядом, будто по фотографии. На кухне всё было как всегда. Пол, вытертый до матового блеска, свет, который ложился на стол полосами — он проходил сквозь дощатые ставни и оставлял на дереве мягкие, неравномерные узоры. Плита тёплая, чайник — уже не кипит, но ещё пышет остаточным паром. Лестница отзывается старыми ступенями — каждая скрипит по-своему. Арин идёт босиком, медленно, придерживаясь рукой за перила. Воздух внизу чуть теплее: пахнет кипящей водой, пылью дерева и чем-то лёгким, жасмин — его любимая заварка. Она проходит мимо стены, где висят трости. Пять. Все разные: одна чёрная, лакированная, как из старого антикварного магазина. Другая — с вырезанными узорами, ещё не отполирована. Третья — из светлого дерева, с замысловатым вырезом на рукоятке. Их становится больше. Каждую неделю. Он молчит об этом, но она знает что это уже не просто хобби. Это что-то между медитацией и попыткой прожить заново то, что он потерял. Что они потеряли. Сквозь узкие окна на кухне стекал свет — рассеянный, молочный, почти золотой. Ложился пятнами на пол и стены, переливался на посуде. Он сидел к ней спиной — в чёрном свитере, выцветшем от времени, с вытянутыми рукавами, который пах знакомо: порошком, стиркой, сушёной мятой. Из-за неровной линии на плечах видно было, что ткань просела. Наверное, давно пора заменить, но он не заменит. Потому что удобно. Потому что «ещё не развалился». Потому что так пахнет дом. Он пьёт чай — неторопливо. Левой рукой. Он почти всегда делает всё левой — вторая только для баланса, поддержки, иногда для трости, хотя и то не всегда. Правая — в перчатке. Он теперь почти всегда в ней, даже дома. Хотя Арин знала, что ткань внутри всё равно натирает шрам у запястья, и каждый сустав в протезе щёлкает, когда он стискивает пальцы слишком резко. Спина его прямая, как обычно. Он не любит сутулиться. Всегда держит себя в форме, даже если форма давно с трещинами. Арин подошла медленно. Акерман услышал её, конечно. Услышал с первого скрипа пола. Но не повернулся. Она склонилась к нему сзади, молча. Руки легли ему на плечи — привычно, мягко, тёпло. И сразу почувствовала, как он чуть расслабился под пальцами, едва заметно. Как будто только этого и не хватало, чтобы день встал в нужную ось. Губы коснулись его волос. Они были чуть влажные, ещё не высохли после душа. Чистый запах — мыла, тела, чая — вошёл в лёгкие и остался там. Он не обернулся. Только чуть наклонил голову назад — ровно настолько, чтобы прижаться к её руке. И нащупал пальцами её запястье. Аккуратно. Плавно. Той самой рукой, в перчатке. — Спишь, как убитая, — негромко сказал он. Голос был чуть хриплым от молчания, как и всегда по утрам. — А ты снова встал, как призрак, — ответила Арин, не поднимаясь. — Я даже не почувствовала. Он пожал плечами, почти незаметно. — Не хотел будить. Ты шевелилась, как будто дралась во сне. Она не ответила сразу. Только сильнее прижалась лбом к его затылку. Его тело было тёплым. Спокойным. Словно он врос в это утро, как дерево в землю. — Снилось, твоя молодость, — пробормотала она, наполовину в шутку, наполовину всерьёз. — Звучит жизнеутверждающе. — Он повернул голову, насколько позволила шея, и посмотрел на неё здоровым глазом. В его взгляде не было ничего острого, только он… — Я серьёзно, — сказала она, заметив что на столе возле её места тояла чашка накрита блюдцем сверху, привычно. — Ты там бегал за мной по штабу. Кричал на меня, потому что я рассыпала чай. Он хмыкнул. — Тогда это точно был не я. Я бы не стал тратить голос на чай. Она хихикает, плечи её подрагивают, и выпрямляется, всё ещё держа руки на его плечах. Стоит, возвышаясь над ним, мягко проводя пальцами по окаменелым за годы тренировок и боёв мышцам. — Значит, ты себя плохо помнишь. — Арин говорит мягко, без злобы или упрёков. Пальцы её мягко поднимаются вверх по затылку, зарываюсь в чёрные пряди, массируя влажную кожу головы. Он откинул голову назад, упёршись затылком в её грудь. Левый глаз прищурился — свет из окна бил по лицу. — Может, и помню. Просто не хочу, — сказал он негромко. — Бегать за кем-то — звучит глупо. Особенно за тобой. — А ты всегда делал вид, что не бегаешь. — Её голос был мягким, почти ласковым, но в нём слышался старый вызов. — А потом всё равно и шёл за мной, куда бы ни пошла, туда и ты. Тут как тут. — Это была лишь череда совпадений, — буркнул он, но слишком тихо и слишком неуверенно, чтобы это звучало убедительно. Арин чуть склонилась ближе, губами коснулась его виска. — Врунишка, — прошептала она. Он не ответил. Только прижал ладонь к её руке, всё так же — через перчатку. Привычно. Не стеснялся, просто… не умел по-другому. Ей было достаточно. Она села напротив, подворачивая ногу под себя. Взяла свою чашку сняла накрытая блюдце что уже покрылась каплями пара, сделала глоток. Ромашковый. Он помнит. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — спросила она, без нажима. Просто факт — как утреннее давление или погода. — Как сорокалетний мужик, которого в молодости кидало об бетон, — ответил он, беря свою чашку снова. Арин кивнула, отставляя свою в сторону. — Значит, всё как обычно. — Да… Только вчера больше ныло в плече. — Он сделал глоток. — Может, из-за погоды. Может, из-за того, что ты ночью на меня навалилась. Арин вздохнула. — Опять? Ну прости. Наверное, подсознание хочет прижать тебя, пока не сбежал. — Подсознание у тебя агрессивное. Смотри — задавит когда-нибудь. — Тогда ты хотя бы пожалуешься. А то всё терпишь.

***

День уже давно перевалил за полдень. Сквозь окно пробивался рассеянный свет — пыльно-жёлтый, мягкий, как чай с мёдом. Он ложился на полки, на жестяные коробки с надписями, на стопки бумаг, на травы в плетёных корзинах. Арин сидела за дубовым столом, поджав под себя одну ногу. Перед ней — кипа бумаг, маленькие глиняные чаши с весами, прозрачные коробки с травами, измельчёнными и нет. Она аккуратно сортировала громовку — то поправляя число в табличке, то сметая пальцем сбившуюся крупинку чабреца обратно в чашу. Её почерк, как в лучших докторских традициях, мелкий, извилистый и кривой. Некоторые буквы слишком простые, что непонятно, что это «м» или «н», а некоторые слишком заморочливые. Так даже Леви не всегда может понять, что она написала в своих записях. — Пять грамм пустырника. Семь мелиссы. Одиннадцать тысяч штук тех же самых наклеек, которые вечно клеятся криво, — пробормотала она себе под нос и вздохнула. Сдвинула стопку трав ближе к краю и взглянула вперёд. Леви стоял у прилавка. Он работал молча, методично. Сортировал чай по маленьким бумажным пакетам — не торопясь, но с тем вниманием, как будто завязывал узлы на чьей-то жизни. На нём был фартук из грубой ткани, перчатка всё так же на правой руке. Руки двигалась уверенно, ловко — щипцами он набирали порции, осторожно ссыпал их в мешочки, приглаживал, клеил этикетки. Арин подняла взгляд. Просто чтобы перевести дыхание. И, как это бывало часто в последнее время, поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно. Акерман не замечал взгляда. Или делал вид, что не замечает. Её глаза скользнули по его профилю — привычная строгость, тонкая полоска шрама на щеке, серая прядь у виска. Он держал пакет, аккуратно загибал края и прижимал плотно большим и средним пальцем левой руки, правая же держала край — неуклюже, но надёжно. Он приловчился. Даже без этих двух пальцев, без части силы — он справлялся. Без жалости. Без громких фраз. Просто делал. Арин немного улыбнулась. Такая тёплая, чуть ироничная, как будто смотрела на человека, который спорит с самим временем — и выигрывает. Девушка тихонько поднялась со своего стула, скребя ему по полам, и потянула сверху, разминая затёпшие плечи и руки. Решив пройтись, она выходит из подсобки и оказывается в открытом помещении их лавки. Что-то среднее между аптекой и чайной. Удобно, практично, экономично. Колокольчик на двери снова дрогнул — коротко, будто ветер задел его краем пальто. Арин взглянула через плечо и замерла на секунду. В дверях стоял мальчик — лет восьми, может, чуть старше, с заострённым подбородком, торчащими ушами и рюкзаком, который явно раньше принадлежал кому-то взрослому. Шёл он неуверенно, но взгляд был упрямый. Яркие глаза. Смуглая кожа. Шапка, съехавшая набок. — Добрый день, — выговорил он с чуть запинкой, как будто репетировал фразу на пороге. — Мне… мне нужен чай. Для бабушки. Арин узнала его сразу. Местный. Из тех, кто приходил не просто за чаем, а за приключением. Кажется, звать его было Линн — или, если по-настоящему, Элиан, но никто так не называл. Особенно после того, как он однажды упал в лужу, спасая коробку с чабрецом, и с гордостью заявил, что теперь он тоже «воин за растения». — Чай? — Арин присела чуть ниже, чтобы быть с ним на уровне. — Она больше не жалуется на боли в голове? — Нет, — быстро сказал он, — Я… я принёс монеты. Он порылся в кармане, вытащил аккуратно сложенный платок и начал разворачивать, показывая пару медных монет и что-то ещё — похоже, пуговицу. Арин не успела ответить — из-за занавеси, ведущей в подсобку, как раз в этот момент вышел Леви с пачкой расфасованного чая под мышкой, — и, как всегда, с каменным лицом, будто идёт на разборки, а не выносить ароматную смесь с лепестками мяты. Мальчик сразу выпрямился, будто по стойке «смирно». — Здравствуйте, капитан! — отчётливо выпалил он, подняв голову. Леви замер на полшага. Его взгляд — здоровым глазом — сначала оценил источник шума, потом с лёгким непониманием задержался на лице мальчишки. Он знал его. Этот приходил время от времени за травяным чаем «для бабушки», и каждый раз смотрел на Леви как на полубога в отставке. — Добрый, — отозвался он хрипловато. И чуть кивнул. — Снова за «печкой»? — Да, сэр! — мальчик кивнул с энтузиазмом. — Мама говорит, что я сплю крепче, когда пью его. А ещё он вкусный. И… вы говорили, что у него есть настоящее название, но я забыл. Арин, всё это время наблюдавшая сцену с другой стороны стойки, прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Леви медленно подошёл к полке, взял нужные банки, достал весы. — Смесь корицы, шалфея и палочки асаи, — сказал Леви. — Но если тебе легче называть его «печка», пусть будет «печка». Мальчик подошёл ближе, встал на носки, наблюдая за движениями Акермана с таким восхищением, будто на какой-то магический ритуал. Он наблюдал, как ловко двигаются пальцы Леви, даже несмотря на перчатку, как без единого лишнего движения он заворачивает бумагу, ставит штамп, перевязывает нитью. Когда заказ был готов, Акерман протянул мальчику пакетик. Тот взял его с осторожностью, как что-то священное, и с деловитым видом запихнул в карман. — Спасибо, капитан Леви! — снова выдал он, чуть кланяясь. — Вы самый крутой! Бабушка говорит, у вас «дьявольский глаз, но золотые руки». Леви чуть приподнял бровь. — А у бабушки, похоже, ещё и острый слух. Арин, стоявшая за прилавком, прижала кулак к губам, пряча ухмылку. Он отошёл обратно к столу, будто и не слышал. Хотя, конечно, слышал. Мальчик вручил платок с монетами. Леви бросил взгляд, отобрал только одну — остальное вернул. — Остальное потрать на обувь новою. — Есть, сэр, — серьёзно ответил мальчик, кивнул и вышел, хлопнув дверью. Колокольчик зазвенел веселей, чем обычно. Арин молча дождалась, пока дверь захлопнулась, колокольчик отзвенел и мальчик исчез из виду. Только тогда она позволила себе тихий, полный удовольствия смешок. Склонилась чуть ближе к прилавку, опёрлась локтем и, прищурившись, смотрела на Леви. Он как раз возвращался к весам — поправлял коробки, выравнивал бумаги. Всё так же спокойно, деловито. Как будто не только что получил детское признание в обожании. — «Капитан Леви», — передразнила она, откашлявшись с нарочитой серьёзностью. — Сэр, да у вас фанбаза растёт быстрее, чем ромашка в сезон. Акерман не обернулся. Только убрал пустую банку обратно на полку, поправил надпись. — Меньше шума, Придурочная. Или снова разольёшь мяту, как в прошлый раз. — Признай уже, Карлик. Он смотрит на тебя, как на проклятого волшебника. — Надеюсь, он вырастет и поймёт, что волшебники не чистят доски от плесени и не платят налоги. Арин усмехнулась, облокотилась на прилавок, продолжая наблюдать, как он работает. Он всё ещё стоял спиной. Чёрный фартук обтягивал его плечи и талию, чётко очерчивая фигуру — по-прежнему крепкую, несмотря на возраст, несмотря на всё. В этом было что-то вызывающе живое… Она прикусила внутреннюю сторону щеки, как будто боролась с собой — и проиграла. Подошла ближе. Неслышно. — Ты вообще в курсе, как ты выглядишь, когда работаешь? — тихо спросила она, почти касаясь губами его шеи. Он не обернулся, но замер. — Молчишь? Значит, не в курсе, — протянула Арин, обняв его со спины, скользнув ладонями по его животу. Почувствовала, как мышцы напряглись — не от отторжения, а скорее от того, что он не ожидал. Хотя, если честно, ожидал. — Ты на работе. — Ага. И я сплю с владельцем заведения. Могу себе позволить флирт в рабочее время, — её пальцы медленно прошлись по шву фартука, потом вверх — к груди, к плечам, к его шее. Она поцеловала его в основание затылка, чуть влажные губы задержались на коже. Он опустил руки на прилавок, будто собирался сделать замечание, но не сказал ничего. Только хрипло выдохнул. — Ты хочешь, чтобы я уронил банку с чабрецом? — Я не против, но лучше бы ты меня уронил, на стол, прямо здесь. — Она шепчет с улыбкой. Трется носом об его висок. — Придурочная, — пробормотал он снова. — Перестань. — Не-а, — упрямо сказала она, чуть наклоняясь, чтобы дотянуться до его щеки. — Это твоё наказание за то, что заставил меня умиляться. Я теперь обязана страстно тебя домогаться. Такие правила. Он хмыкнул. — Кто это придумал? — Я. Только что. Закон подписан. Действует с немедленным эффектом. Она чуть отстранилась, но не ушла — осталась вплотную, дразня. Руки всё ещё на его талии, пальцы сжимаются на ткани. Взгляд в упор, в упор, и чуть ниже — на губы. Леви развернулся к ней — не резко, но твёрдо. И посмотрел прямо. Уголки его глаз чуть прищурились от света, но в зрачках жило не раздражение — сосредоточенность. Почти тяжёлая. Та самая, с которой когда-то держал клинок, а теперь держит её. Он ничего не сказал. Просто медленно поднял руку — левую — и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Потом коснулся её шеи, там, где кожа тоньше, где пульс. Гладкая линия подушечек пальцев прошлась по щеке, запомнила изгиб. Правая — всё это время — остался висеть вдоль бедра, ненавязчивый. Он не трогал ею. А потом поцеловал. Медленно. С нажимом, будто хотел вжать в это касание всё, что осталось. Губы сухие. Тёплые. Он тянется к ней не поспешно — нет той голодной молодости, срывов, нет жадности. Есть точность. Сдержанное, до боли сознательное желание быть ближе. По-настоящему. До конца. Он вжимается в неё ближе. Пальцы крепче сжимаются у основания черепа, чуть ведут назад, задавая угол. Арин прижимается сама, сглаживая движение, поддаваясь. Грудью — к нему, бедром — к его ноге, рука ложится на линию позвоночника, там, где он чуть выгнут от долгого стояния. Она ощущает, как он дышит. Медленно, тяжело. Вдох проходит сквозь него и отдается в её груди. Сердце бьётся — не быстро, но глубоко, глухо. Не в животе — в груди. Она ловит это движение губами, шеей, пальцами, всем телом. Отвечает мягче. Скользит рукой по его затылку, проводит по коротким волосам, находит выступ шеи, тот, что он всегда скрывает под воротником. Накрывает. Потом чуть отрывается — дыхание цепляется за его губу. Их лбы почти соприкасаются. Дыхание смешивается, висит между ними, как тонкий пар над чашкой чая. Девушка прикрывает глаза, позволяя себе на долю секунды раствориться — в нём, в этом касании, в мягкой тяжести его ладони у основания черепа, в напряжении между телами, которое дрожит, но не рвётся. И вдруг — звук. Тот самый, острый, как укус — дребезжание дверного колокольчика. Короткое, нетерпеливое. Кто-то вошёл. Дверь чуть скрипнула. Леви моргнул. Вздохнул. Опустил глаза. — Клиенты, — хрипло выдохнул он. Арин уже отступила на шаг, но слишком медленно — он развернулся, будто уходит, и в последний момент, совершенно невозмутимо, развернувшись к ней боком, шлёпнул её по бедру. Не сильно. Но с точным прицелом. — Карлик… Он не ответил. Только кивнул. И уже через секунду его голос звучал у кассы — ровный, собранный. Арин ещё постояла на месте. Ладонь бессознательно легла на бедро, где ещё ощущалось прикосновение. На лице — полуулыбка. Та, что прячется в уголках губ, но выдает гораздо больше, чем кажется. — Угу, — пробормотала она себе под нос. — Сначала целуешь, потом по жопе хлопаешь. Идиллия. Она развернулась, пригладив волосы, и направилась обратно в свою часть — к столу, к бумагам, к коробкам с надписями. В коморке снова стало тихо. Только её шаги, шелест трав, скрип стула.

***

Ночь стояла тёплая и тишайшая, как чайная ложка молока, разбавленная в кофе. За окном щёлкали цикады, с равномерной, почти гипнотической частотой. Ветер скользил сквозь приоткрытую форточку, раздувая тонкие занавески и принося с собой запахи сада. Сухая мята, пыльная глина и ночная прохлада. Комната была почти в полумраке, освещённая только мягким светом настольной лампы у кровати. Абажур давал тёплое, янтарное свечение, от которого ткань простыней казалась ещё белее, ещё мягче. Арин лежала на боку, поджав под себя одну ногу, другая, обнажённая от колена, выглядывала из-под лёгкого одеяла. Ночная рубашка тонкая, льняная, чуть просвечивала в свете лампы. Плечо оголено, волосы собраны небрежно. В руках раскрытая книга. Страницы шелестели от случайного движения, пальцы лениво следили за строками, но сонные глаза уже почти не читали. В этот момент за дверью послышались шаги. Мерные. Немного неровные, с лёгким постукиванием. Потом дверь открылась — медленно, без скрипа. И в комнату вошёл Леви. Лицо чуть усталое, но спокойное. В руках — книга, которую он так и не дочитал третью неделю. Он не сказал ни слова — просто закрыл за собой дверь, скользнул взглядом по ней, по кровати, по огоньку лампы. И прошёл внутрь. Арин перевела на него взгляд. Медленно. Без удивления, без вопросов. — Всё? — спросила она тихо, голосом, у которого был вкус сна и лаванды. — Всё, — отозвался он. — Закрыл. Всё убрал. Завтра в девять откроемся. Она кивнула и отложила книгу на тумбочку. Ткань под ней тихо зашуршала, как дыхание. Леви поставил свою книгу рядом, не касаясь её. Потом сел на край кровати — тяжело, с осторожностью. Провёл рукой по лицу, потер шею. Арин наблюдала за ним молча. Спокойно. Его плечи, спину, изгиб подзатылка. Всё в нём было привычным. Родным. Теплом, к которому она тянулась. Он повернулся к ней, взгляд задержался. На светлой коже плеча. На её шее. На изгибе бедра, скрытом под тканью. Арин коснулся его плеча, нежно проведя рукой от плеча к запястью. Прикосновение, как шелк. Как будто его не было. Легкое, почти невесомое. Он закрыл глаза. Это всего лишь прикосновение. Всего лишь прикосновение пальца. Но от него возникали ощущения. Тепло, фактура — память кожи. Он хотел продлить это чувство — легкость, которая приятна от легкости: не требует усилий, но дарит странную радость. Он взял ее руку, накрыл ладонью, прижимая ее ближе, не отпуская. Наклонился ближе. Еще ближе. Теперь кончик его носа почти касался ее ключицы, подбородка, щеки — словно искал нужное место. И он его нашел. Боковая часть ее шеи. Бледная и беззащитная. Его губы — тонкая, напряженная, сухая кожа — нежно коснулись кожи. Она приоткрыла губы, чувствуя, как ее веки тяжелеют, кожа горит там, где он ее касается, тая, как масло на огне, пальцы смыкаются в черные нити, утягивая к себе на кровать. Матрас тихо скрипел под тяжестю тел. Его губы были на ее шее, на линии подбородка, на мочках ушей. Он коснулся их легким прикосновением языка, проведя едва заметную линию. Дрожь пробежала по ее телу с головы до ног. Леви лег на боку, лицом к ней, так близко, что их ноги переплетались. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Он спокойно смотрел ей в глаза, не двигаясь, не пытаясь поцеловать, а просто глядя. Их тела и ноги переплелись, трудно было сказать, где заканчивается один человек и начинается другой. В талии, бедрах, коленях, ступнях. Она наклонилась к нему, целуя грубую кожу на его подбородке, ее пальцы лежали на его поясе. Грубая кожа ремня, пряжка. Она провела по ним кончиками пальцев. Дыхание застряло в горле. Его подбородок, его челюсть, его кадык — каждое место, к которому прикасались ее губы, казалось, загоралось. Его голова была слегка откинута назад. Его рука — грубая, закаленная работой и постоянными тренировками. Она казалась почти грубой по отношению к мягкой коже ее колена. Но это было приятно. Прикосновение, ощущение. Пальцы скользили по нежной коже колена и бедра, почти невесомые, как перышко. С каждым новым прикосновением его дыхание становилось все более неровным, и он наклонялся к ней все ближе, желая большего. Ночная рубашка — тонкая, легкая — мягко скользнула по ее плечу, обнажив ключицы и декольте. Арин любила, как его пальцы касались ее — грубо и сухо, но в нужных местах, он знал, где именно, нужно прикасаться. Тепло начало подниматься в ее теле, начиная с низа живота и распространяясь волнами. Ткань ночнушки складывалась на её бёдрах, когда он медленно поднимался от колена по её ноге, оглаживая разгорячённую кожу к внутренней части бедра мягко, настойчиво. Она дышала ему в губы, сладко, с полуприкрытыми глазами, ресницы трепетали, жалая одного. Казалось, каждый дюйм кожи чувствовал его прикосновение, как клеймо. Ночная рубашка скользнула еще выше, теперь остановившись на ее бедре. Она дышала короткими, прерывистыми вдохами, ее губы были так близко к его, что он мог чувствовать жар своего собственного дыхания. Её пальцы расправлялись с его ремнём, ногти ударялись об бляшку ремня, прежде чем, наконец-то, расслабить туго застёгнутые штаны. Она нырнула ладонью по ткань. Его кожа горячая, знакомая, пульсирующая. Он вдохнул резко, как будто воздух стал гуще. Это было ожидание. То, как её ладони скользнули по коже, как пальцы точно — до неприличия точно — нашли чувствительное. Без лишнего. Без спроса. Просто знала. Его руки, уже на её бёдрах, сжались сильнее. Притянули ближе, как будто и так было недостаточно. Он не мог удержаться. Не мог не отозваться телом. Это было сильнее, чем он рассчитывал. И он знал — она это чувствует. Нет, даже не так, она это любит. Любит, как он срывается. Как напряжение проходит по нему волной. Как он теряет равновесие — в ней. И она точно знала, как довести до этой грани. И как остаться на ней вместе. Её губы касались кожи на его лице. На скулах, на ключицах, ближе к шее. Она нежно проводила ими по линии челюсти, чувствуя, как он прикрывается ресницами, как едва различимо хмыкает и подаётся чуть вперёд и назад. На губах — чуть щекочущий короткий поцелуй в губы, в уголок рта, на кончик носа. Это было похоже на то, как будто два тела переплелись, двигаясь вместе в полной гармонии. Каждое прикосновение, каждое движение ощущалось естественным, не принужденным. Он был так близко, их груди соприкасались. Леви чувствовал ее тепло, ее тело, прижимающееся к его. Он позволил себе просто посмотреть на неё. Щёки и шея порозовели от возбуждения, дыхание сбивалось, а зрачки распахнулись так широко, что почти вытеснили цвет из глаз. В этом взгляде было что-то голодное, как тлеющее пламя. Она была красива — по-настоящему. Вся в свете лампы, с ночной рубашкой, сползшей по плечам и застрявшей где-то под грудью. Всё выглядело небрежно, случайно — и от этого ещё сильнее. Между ними будто вспыхнула жара — не резкая, не обжигающая, а та, что накапливается медленно. С каждой секундой, с каждым взглядом, с каждым выдохом становилось всё теснее. И глубже. Он взял член в руки, поглаживая теплую, чувствительную плоть. Было трудно сопротивляться ощущениям, желанию поддаться удовольствию. Его собственные прикосновения ощущались иначе, чем ее, более грубыми, более преднамеренными. Леви смотрел на Арин со смесью невысказанных но очевидных чувств. Ощущение было ошеломляющим. Как будто каждый нерв в его теле горел, каждая мысль в его голове была заменена ощущением ее вокруг него, ее тела, принимающего его. Он должен был сделать вдох, должен был контролировать удовольствие. Это было интенсивно, больше, чем он мог себе представить. Она была тугой, теплой, и это было похоже на возвращение домой после долгого отсутствия. Она беззвучно хихикнула, обнимая его за плечи, тыкаясь носом его щеку. — Каждый раз, как впервые, да, Капитан? — Молчи. — Бурчит он ей в шею, обнимая за плечи, бедрами мягко толкаясь глубже. Он тихонько вздохнул, его дыхание обожгло ее кожу. Она сказала правду — каждый раз это было как в первый раз. То, как ее тело отвечало ему, как они подходили друг другу, это было похоже ни на что другое, что он когда-либо испытывал. — Ты такая стерва… Он прорычал ей на ухо эти слова, его пальцы прочертили дорожку вдоль ее позвоночника, продолжая двигаться внутри нее. Арин простонала, ее тело выгнулось от каждого его движения. Ее пальцы впились в кожу его плеч, ногти оставили за собой след из маленьких розовых рубцов. Он чувствовал, как ее стенки сжимают его, как будто она пыталась удержать его внутри. — Не моя проблема, что тебе это так нравится. Он закатил глаза, его зубы задели ее подбородок с намеком на раздражение, но она могла чувствовать ухмылку на его губах. А затем, резко замедлил свои движения. Девушка застонала от досады, ее разочарование росло с изменением его темпа. Двигала бедрами в знак протеста, желая большего, — Ты… ах ты… ублюдок. Акерман хихикнул ей в шею. Ему нравилось сводить ее с ума вот так. Это была маленькая и глупая игра, но, боже, как же это было приятно. Простыни скомканы — где-то в ногах, где-то между телами. Под ними — тепло, почти жарко. Ткань тянется по коже, цепляется, запоминает. Матрас прогнулся, принял их формы. Доски пола под кроватью тоже изредка отзывались — сухим, старым звуком, будто дом дышал вместе с ними. Воздух в комнате был плотным. В нём смешались ароматы: лёгкий запах мыла с его кожи, её дыхание с привкусом чая и трав, прохлада от ночного сада и еле уловимый древесный тон от шкафа, в котором они хранили зимние вещи. Кровать — массивная, старая, с высоким изголовьем и деревянными опорами — поскрипывала от каждого их движения. Не громко, не навязчиво. Их дыхание, их слова, движения их тел — все, что можно было ощутить, было слышно. Это было похоже на то, что они находились в отдельном мире, где существовали только они двое. Каждое прикосновение было электрическим, каждый момент ощущался как огонь. Она дрожала, его руки на ее теле, на ее бедрах, везде, каждое новое движение посылало ей новую волну удовольствия. Это было жестко, быстро, отчаянно, сильнее, чем днем ​​ранее. Он не сдерживался. Он знал, чего она хочет — чего они оба хотят. Они были в одном и том же моменте вместе, преследуя одно и то же.

***

Комната тонула в полумраке. Огонёк за окном давно погас, свет лампы был выключен. Только холодное дыхание ночи, только слабый скрип ветра по раме, и их дыхание — редкое, глубокое, успокаивающее. Простыни чуть влажные, спутанные, пахнут кожей, потом и мятой. Арин лежала на спине, глядя в потолок, одна рука под головой. Вторая — лениво лежала на груди Леви, рисуя пальцем круги на его коже. Он лежал рядом, почти не двигаясь, только изредка вздыхал, тяжело, как будто с каждым вдохом отпускал всё лишнее. Никто из них не говорил. И не потому, что нечего было сказать — просто всё уже было сказано. Тишина была ровной, тёплой, не глушащей, а обволакивающей. — Странно, — тихо выдохнула Арин, — что я до сих пор здесь. — Хм? Он повернул голову, глаза в темноте едва блестнули. — Я ведь всегда хотела вернуться домой, — продолжила она. — Первые месяцы в этом мире… Я ненавидела всё. И особенно тебя. — Взаимно, — пробормотал он. — Да, ты всегда был сраным раздражением, — усмехнулась она. Он вздохнул, коротко, почти усмешкой. — Но ты осталась. — Я не знала, как мне вернуться. Она чуть подвинулась ближе. Он чувствовал её дыхание на шее, волосы щекотали ключицу. — А если бы узнала? — Вдруг заговорил он, нарушая минутную тишину. — Если бы сейчас узнала, вернулась бы? Она хмурит брови. приподнимается, волосы скатываются по щекам, и сквозь темноту она вглядывается в его лицо. — Нет… слишком много прошло. А ещё в том мире не было тебя. Я бы не смогла лицезреть твою недовольную морду каждый день. — Арин усмехнулась. — Ты изменилась. — Мы оба. — Но ты осталась ведь та же. Всё ещё бесишь. — А ты всё ещё карлик. Он усмехнулся, почти беззвучно. — Спи, придурочная. — Сам спи, упрямый ублюдок. Она устроилась удобнее, зарылась носом ему в шею. Он обнял её крепче, будто проверяя, правда ли она здесь. И комната снова погрузилась в тишину. Только ночной сад за окном жил своей жизнью — с цикадами, листвой, и чьим-то далёким, сонным шагом, как напоминание: мир идёт дальше. А в этой комнате всё остановилось. До утра. Только они.