Любимая княгиня

       Дождь лил заунывно, по-осеннему, и Киликия иногда отрывалась от шитья детских платьиц и поглядывала на размокший двор за окном женских светлиц, смотрела, как стараются обойти образовывающиеся лужи челядины, прикрывая головы корзинами, чтоб не промокнуть до нитки, как проседают в разжиженной земле их лапти. В такую волглую погоду, в такую хлябь и собаки носов из будок не высовывают, что уж говорить о людях? Серое небо низко висело, не предвещая ясности ни сегодня, ни завтра. Где-то вдалеке грохотнул гром. - Княгинюшка, - отвлекла её боярыня Мария, - а ты ведь в Царьграде родилась? - Да, в нём самом, - без желания кивнула Лика. - А расскажи о нём что-нибудь, - женщина провела рукой по присутствующим девицам и другим боярыням. – Нам всем любопытно будет послушать. – Всего их тут сидело семеро, не считая прислуги, заходившей и выходившей туда-сюда, и четверых княжеских детей. Старший, Глеб, где-то носился с друзьями, обретёнными здесь, и более давними товарищами, сыновьями Алова. - Что о нём рассказывать? – вздохнула Киликия. – Я его несколько лет не видела, может быть, он сильно изменился. - А какой он был, когда ты его видела? - Какой… Стены там всюду каменные. И дороги выложены камнями, от чего улицы кажутся светлыми-светлыми. Там всегда тепло, а летом – очень жарко. И деревья там другие, и еда на торге такая, какую тут не найти… - А что там едят? – всё сильнее загорались глаза женщин-слушательниц, которые и вообразить себе не могли, как именно может быть «по-другому». Они никогда не покидали пределов Чернигова. В эту слякотную и влажную пору приятно было попредставлять себе заморские края, где всё красочнее, богаче и лучше. - Разное… Фруктов много весь год. Не только сушёных, а почти всегда свежих. Финики, персики, цитроны… - Цитроны? Что это? - Как бы объяснить… Они желтые, размером с яблоко, только кожура у них плотная, а внутри сочная, кисловатая мякоть. - На что они похожи по вкусу? - Не знаю, Мария. Я ничего подобного тут не видела. На зелёные яблоки? Только они твёрдые, а цитрон – мягкий внутри. И пахнет немного мелиссой, что ли… Ешь, и лицо само сжимается, но если его добавить куда, то угощенье чудное. Орехи в Царьграде сладкие, а вина кислые – не такие, как здешние мёды. - Должно быть, там невероятно! – пролепетала одна из боярских дочерей. – А дожди там часто идут? - Не так, как здесь, - княгиня опять бросила взгляд на двор, - сейчас там ещё тепло и солнечно. - Хорошо там… - сделала вывод спрашивавшая. - Только замуж ты там вряд ли бы вышла, - хитро покосилась на неё Киликия. - Почему? - Мужчины ромейские избалованы и изнежены, они бездеятельны и ленивы. Они не хотят быть торговцами, считая это для себя низким, и отдают этим заниматься армянам и иудеям, они не хотят быть воинами, и нанимают для охраны своей собственной земли варягов, русинов, болгар, печенегов, даже эфиопов. - Эфиопов? Кто это?        Киликия представила, что ей придётся объяснять о людях с тёмной кожей, каких тут никогда не встречали. И потянется ряд новых вопросов: - Просто ещё одни иноземцы. - Почему греки такие ленивые? – хмыкнула одна из боярынь. – Господь даровал им богатство, плодородие и вечное тепло! А они это не ценят? - В том-то и дело, они привыкли жить слишком хорошо, у них долго не было нужды что-то делать, и они отвыкли от трудов праведных, - Лика погладила по голове сидевшего у её ног Давыда, игравшегося вырезанной из дерева лошадкой, - некоторые ромеи ради праздной и сытой жизни готовы лишиться своих мужских удов, стать евнухами и оказаться во дворце с высоким саном. Мужество там не в почёте…        Боярыня, которая была матерью любопытной девицы на выданье, перекрестилась на образа в углу и посмотрела на княгиню так, будто та сделала что-то святотатственное: - О таком при незамужних говорить не нужно! - А что такого я сказала? Неужели она не знает разницы между собою и мужчинами? - Это она после свадьбы узнавать должна! – упрямо возразила сердобольная в воспитании мать. Киликия разозлилась. Почему девушек нужно держать в полном неведении? Чтобы они боялись? Стыдились? Ничего не понимали? Какая глупость! Но негодованию её не позволил вырваться вбежавший в светлицу Глеб: - Мама, мама! Тятя едет!        Всё вмиг улетучилось из головы княгини, и она поднялась, протягивая руку за верхним платком: - Как? Где? Откуда? - Перенег прискакал вперёд вестовым! С Любеча едут! - Присмотрите за детьми, - бросила Киликия и, наспех покрываясь, поспешила к главному крыльцу. Жаль, что женские комнаты не выходили на ту сторону! «Едет, он возвращается!» - счастливо забилось женское сердце, не ждавшее в такую погоду известий, и через минуту она уже стояла на ступенях, вглядываясь вдаль, где виднелись всадники. Проводившие её взглядами женщины переглянулись между собой и, приглушенно, как бы без умысла, друг между другом заметили, что не пристало носиться мужу навстречу, тот сам должен решать, когда прийти к жене или позвать её. «Гречанка, - подытожила та, что возмутилась словам о мужских удах, - всё у них с ног на голову!»        Принявший поданный ему кувшин с водой, утоливший жажду Перенег поклонился вышедшей Киликии: - Доброго здравия, княгиня! - И тебе, добрый вестник! Всё ли хорошо? - Иначе и быть не может, - просиял он, подмигивая. - Долго вас не было. Я от Святослава грамотку ещё две недели назад получила, если не далее… - Завернули немного в Новгород. - Отпусти из дому! – в шутку поругалась Лика, нетерпеливо предвкушая долгожданную встречу. – Назад потом не загонишь… - Мой дом, княгиня, в седле, а седло там, куда князь направит.        Святослав тем временем спешился за воротами, отдал коня челядину. Он тоже издали увидел, что жена стоит на крыльце и ждёт его. В груди разожглось и, приосанившись, забыв о дорожной усталости, князь быстрым шагом подоспел к Киликии. Плевав на всех, кто присутствовал во дворе, прижал её к себе и тесно обнял, сомкнув кольцом сильных рук. Лика закрыла глаза, счастливая и успокоенная его возвращением. Ткнулась носом в плечо, до которого едва доставала, хотя не была миниатюрной. Оторвавшись, чтоб полюбоваться родным лицом, она подняла ладонь и коснулась густой мягкой бороды. - С возвращением, любовь моя. - Как дети? Как ты? - Все в здравии. - Ты – ангел дома моего, - улыбнулся Святослав и, поцеловав её в лоб, шепнул: - Соскучился. - Куда ж ты в такой дождь ехал? Промокший, застудишься! - Согреюсь, - многозначительно впился он ей страстными глазами в глаза, - возле тебя мне холод неведом. И дождь не стена, сквозь ехать можно!.- Против воли оторвавшись от жены, он огляделся, уловив спешные отвороты голов: зеваки не преминули поглазеть на воссоединение княжеской четы. Только Алов и Скагул стояли, продолжая прямо смотреть и приветствовать приезд хозяина. А Глеб, прибежавший за матерью, получил возможность втиснуться и прижаться к отцу. – Ну, надобно б и баню затопить с дороги! Чумазый и грязный я, как чёрт! Скагул, будь ласков, распорядись!        Киликия ждала в княжеской спальне, зная, что прежде, чем идти ужинать, Святослав заглянет сюда. Он не позволял себе являться к ней немытым с дороги, неопрятным, всегда сначала приводил себя в порядок. На Волыни до них никому не было дела, и они, бывало, шли в баню вместе: она тёрла ему спину, поливала из ковша. Но здесь они оказались в центре внимания, и боярыни то и дело норовили сообщить Лике, как у них тут принято, какой заведён порядок. И в этот порядок не входили общие помывки жены и мужа. У холопов – можно, а у князей для того челядь имеется, чтоб подсоблять в бане.        Святослав вошёл в свежей рубахе, в новых штанах, пахнущий травами, берёзой и хмелем. Вошёл, наклоняясь в дверном проёме – редкий умещал его во весь рост, разве что церковные порталы. Распустившая свои длинные чёрные волосы, Лика подалась было вперёд, к нему, но так и осталась на кровати, заметив изменившееся выражение лица мужа. Брови его опустили тень на светлые глаза. - Что с тобой, сокол мой? – посмотрела она на него. Святослав молча прошёл к кровати. Поставив руки в бока, оглядел спальню. Не глядя на жену, произнёс: - Алов сказал, что Всеслав здесь был в моё отсутствие?        Княгиня глубоко вдохнула. Вот уж кого ей не хотелось бы вспоминать сейчас, в такой радостный момент! И что это за намёки? - Здесь? - В Чернигове. - Да, проездом. - Зачем же он заехал? – теперь глаза Святослава, суровые, злые от ревности, уставились на неё. - Алов должен был тебе это сказать. Передал мне письмо от брата, отметил свой языческий праздник и уехал. - И вы тоже с ним его отмечали! – пока ещё спокойный, голос князя всё же звучал грозно. - Бояре захотели. Мы поехали посмотреть. Мы не отмечали, а любопытничали, - улыбнулась Лика кокетливо, дотянувшись до руки супруга и призывно её погладив, - иди ко мне… - И что твой брат пишет? Что-то важное? – вроде бы начав оттаивать, Святослав всё же пытался сохранить важность, серьёзность. Он безмерно ревновал Киликию, но, хотя доверял ей так же сильно, князь подготавливался к тому, чтобы сказать о своём очередном отъезде, а это предвещало бурю, гнев со стороны Лики. Значит, надо было сделать её хоть немного виноватой, показать, что у неё нет права злиться на него, ведь и она его разозлила. Семейная дипломатия. - Да так, о домашних мелочах. - Али Всеслав тебе любовные записки подаёт? – прищурил глаза Святослав. - Любовную записку я бы порвала и бросила ему в лицо! - Могу я взглянуть на эту византийскую весточку? – не сомневаясь в словах жены, князь всё же иногда был заносчив в проявлении характера. Упрямый и гордый, он не мог бы взять, и быстро сдаться, показав, что подозрений никаких и не было. - Какой же ты досужий! – Лика встала и подошла к коробу, где хранила письма или важные записи. Ей скрывать было нечего, поэтому она даже не обиделась на допрос и требования доказательств. Ей нравилось, что Святослав, наконец, забыл о своих княжеских делах, и увлечён ею, думает о том, как она проводила время без него. Совсем как раньше, до смерти кагана Ярослава. Открыв крышку, Киликия стала перебирать берестяные и пергаментные листки. Письмо от брата лежало сверху, поэтому её сразу изумило, что оно не попалось на глаза. Теперь его не было. Лика наспех поворошила содержимое короба. Казалось, что она в упор не видит того, что должно там быть. Сглотнув, княгиня попыталась не показать Святославу, что не имеет того, о чём он спросил. Однако весть от брата не появлялась, и Лика вытряхнула всё из короба на сундук, начав разбирать и просматривать каждый клочок. - Что? Нет его? – удивился Святослав. Ведь он так, упорства ради допытывался, веря во всё, что сказала Лика. Она обернулась к нему: - Должно быть, завалилось куда-то… Может, я его в другую светлицу унесла, туда, где ответ писала? - Странно оно как-то запропастилось, - скрестил руки на груди Святослав, теперь по-настоящему начав переживать. А если домогательства Всеслава не шутки? Если он способен обольстить его жену?! - Мне его Скагул передал! У него можешь спросить, что оно было! - Скагул читать не умеет, что он скажет? Да, было, но что в нём написано и кем? - Господи, неужели ты думаешь, что я стала бы хранить записку от Всеслава?! Этого… этого безбородого дикаря, пахнущего псиной! - Не стала. Видимо, ты прочла её и сожгла. - Не говори таких нелепостей! Не писал он мне ничего! - Тогда где письмо? - Не знаю! Оно было здесь… - Киликия только начала задумываться, как её озарила догадка: - Альвхильд! - Причём тут она? - Алов разве тебе не сказал, что она пропала, когда уехал Всеслав? - Он сказал, что она пропала, но без подробностей. Так, она исчезла в день отъезда полоцких гостей? - Да! Она могла забрать его… - Зачем? - Откуда мне знать? По наущению Всеслава? Чтобы мы с тобой поругались? - А зачем ему это, если он за тобой не увивается? – подошёл к жене Святослав, уже по-настоящему бушующий ревностью. Попадись ему сейчас Всеслав – переломал бы ему все кости. – Значит, увивается? - Он просто любезен. - С чужими жёнами не любезничают! Если те сами повод не дают… - Я не давала! - Откуда мне знать? - Я вины не имею, и оправдываться не собираюсь! – отвернулась она, начав убирать всё высыпанное обратно в короб. Святослав схватил её под локоть и развернул обратно к себе: - Не зли меня, Лика! - А что я могу ещё сделать, Святослав Ярославич? Клясться перед иконами? - Не называй меня так, - сбилась с него слегка спесь. Киликия обращалась к нему так только если была сильно-сильно задета и обижена. Вместо уважительности в этой официальности чувствовалось унизительное пренебрежение и отчуждение. - А ты со мной так не разговаривай! - Я муж твой! Я могу с женой говорить, как пожелаю! - Тогда другую себе жену найди, а я в Царьград уеду, к отцу и братьям! - Прекрати вечно вертеть мною, злодейка! Ты мою веру в брак знаешь, я другой жены иметь не могу и не желаю, одна только быть должна. А вот женщину я себе вторую заведу – тихую и покорную, которая не станет из меня верёвки вить, как ты! Я же князь, Лика, ну имей же ты совесть, - ласковее провёл он по её плечу ладонью, поднял руку выше и нежно коснулся пальцами щеки. - А я разве не княгиня? Заведёшь вторую женщину – и я себе найду кого-нибудь. - Убью тогда вас обоих! Слышишь? Убью тебя, если ты другому отдашься! Не пощажу за измену! - А сам мне изменять размечтался? Или я тоже тебя убить должна? - Да неужто ты поверила, что способна хоть одна другая сравниться с тобой? Занять твоё место? Ты – единственная моя, и никакой другой мне не надо, - притянув к себе Киликию, Святослав жарко поцеловал её в губы. Злость разожгла кровь, разогнала её по венам, и возбуждение захлестнуло с головой. Ему стало не до выяснений, он ведь действительно скучал по жене до дрожи, до боли, до с ума сводящей тоски. Подхватив её на руки, Святослав положил Лику на кровать и стянул спешно рубаху через голову. Опять принялся целовать любимые губы, пока Киликия, придержав его, не произнесла тихо: - У нас будет ещё один ребёнок, Свят. Как могу я думать о ком-то другом, кроме тебя?        Посмотрев друг другу в глаза, они больше ничего не стали говорить и слились в объятиях.       После ужина супруги вновь лежали в постели, и Святослав, передумав все варианты отговорок и оправданий, всё-таки собрался с силами и отважился, произнеся правду, как она есть: - Мне нужно будет уехать в Тмутаракань.        Киликия повернула к нему лицо, и от взмаха её чёрных ресниц у него потянуло в груди – как же она красива и лучезарна, как благородна и умна! - Когда? - До морозов надо бы добраться дотуда.        Княгиня приподнялась, опершись на локоть: - Но, значит, ты с нами едва месяц проведёшь? - Да. - А обратно… - Лика прекрасно знала, как ходят суда и как проходить путь по Днепру. – Только весной?! – округлились её лазурные очи. - Да, - снова скупо подтвердил Святослав. - Но нельзя ли тогда поездку до весны и отложить? - Изяслав хочет, чтобы я там побывал. Он обиделся на меня за некоторые слова… Я не поддержал его в походе на чудь. Видимо не хочет, чтобы я снова пытался ему указывать, что делать, когда вернётся в Киев из Новгорода. - Но почему ты должен ехать, если это его блажь? Останься. - Если я его слушаться не буду, то кто будет, ласточка моя? Я второй за ним, второй по старшинству. Моё неповиновение – это пример для младших. Нам не нужно новых усобиц, Лика. Чем покорнее буду я, тем более мирно будет на Руси. Пускай во Всеволоде я уверен, но вот Вяча… я заезжал к нему в Смоленск, не нравится мне, как он там от рук отбился. Жену расстраивает, до ребёнка дела ему нет, не говоря уже о княжестве… У Игоря голова на плечах есть, но кто знает, не надоумит ли кто его там, на Волыни? Вдали от нас, братьев. О Ростиславе и говорить нечего, Вышата там разжёг пламя мятежа, только и смотри, чтоб не превратилось это в греческий огонь, который пожжёт наши земли. - Так и тем более ты нужен здесь! Что делать тебе в Тмутаракани? - Это окраина наша, выход к морю. Там тоже нужен глаз да глаз. - Но почему ехать должен обязательно ты? Всюду ты! Вас пятеро, в конце концов! - Тмутаракань я себе взял, по праву Черниговского князя. Стрый Мстислав владел всем этим. А коли взялся, мне и отвечать за всё. - Как я без тебя проживу целую зиму? Эти недели были самой долгой разлукой с тех пор, как ты назвал меня своею. А ты хочешь заставить меня мучиться ещё больше? - Да разве же сам я оставляю тебя с лёгким сердцем? Обо мне ты не переживай. Себя береги, - он положил ладонь на её живот, - вас обоих береги. А я Глеба хочу с собой захватить, пускай привыкает к княжьей доле, учится… - Да ты что?! Ему всего восемь вёсен! - Пора выходить из детства и из-под материнского подола. У тебя хлопот и без него наберётся, а вернусь – ты уже с пятым сыном будешь. - Дай Бог, - улыбнулась Киликия, пытаясь заранее примириться с разлукой. Никогда ещё грядущая зима не казалась ей такой безнадёжно холодной и недружелюбной.