Особенная. Часть вторая: Саша...

      Непроглядная тьма. Оглушительные крики агонии и страха вперемешку с визгом тварей, поднявшихся из самого ада. А вместе с тем — неизвестная музыка, под которую певцы выкрикивали странную песню с непонятными для многих словами. Тем, кто сумел разобрать хоть что-то в этой какофонии, оставалось только перекреститься, даже если вера давно покинула их или не являлась вовсе.       Неясно откуда взявшийся золотой свет слабо освещал мрачные стены, множество дверей в коридоре, большинство из которых были заперты или завалены разнообразным хламом. И людей, среди которых оказалось несколько знакомых лиц. Всех их объединял внешний вид: по ним словно прокатились чем-то тяжёлым.              Дальше по коридору даже слабое подобие пения превратилось в стенания, словно певцы находились в жуткой агонии: или горели заживо, или были под сильными веществами. Дальше в коридоре мусора и грязи становилось больше, как и мёртвых тел. С каждым шагом всё сильнее хотелось либо замедлиться, либо вовсе остановиться. Это место вселяло страх. Бежать не получилось бы — глаза не успели (да и вряд ли вообще могли) привыкнуть к тому, что ждало впереди. А там было то, чего не хотелось бы видеть большинству из ныне живущих.       Коридор вывел в круглое помещение примерно двадцати квадратных метров, напоминающее уменьшенный в размерах цирковой шатёр.       Наверное, когда-то давно белоснежный гладкий пол мог ослепить кого-то, отразив луч света, но сейчас всё было иначе. Как и в коридоре, здесь валялись скелеты и трупы людей, которых оказалось куда больше, — по крайней мере, навскидку. Но по мере продвижения мертвецов сменили кости, полностью усеявшие пол, однако оставляющие возможность через них переступить.       Когда на полу стали появляться новые скелеты, старые зашевелились. Будто начали танцевать под доносившиеся отовсюду звуки самого ада, называющиеся здесь музыкой.       Всё больше скелетов появлялось на полу, образуя кучу сваленных костей. Они все начинали дёргаться в подобии танца, с вялыми движениями конечностей и громким щёлканьем челюстей. Как игрушки с пружинами, которые трясут головами на неровной дороге.       Когда куча превратилась в гору, от неё отделился один скелет. Пока падал, он обрастал тканями мышц и кожей, обретая всё более человеческий облик и постепенно превращаясь в того, кого раньше называли матерью. Вслед за ней выпало ещё несколько костей, со временем принявших облик знакомых людей.       Трое из них когда-то были друзьями из центральной части большого города. Другой же походил на отца, чьё глуповатое выражение лица могло заставить разразиться смехом, стоило лишь посмотреть на него больше пары минут.       Все их лица походили на лица настоящих друзей, родителей и знакомых, о которых было известно слишком мало.       Из горы выпал ещё один скелет. Став человеком, он с ухмылкой огляделся.       Это была девушка примерно двадцати лет. Её чёрные волосы остались настолько короткими, что причёска походила на мужскую. В тёмных глазах зияла пустота, будто тело являлось чьей-то оболочкой или марионеткой.       Из общей массы скелетов появился один — темнее самой тьмы, с бездонными глазницами. В отличие от других, что выпадали из кучи костей, он прошёл сквозь неё.       Протянул костлявую руку, заставляя усомниться в том, стоит ли её пожимать. Происходящее всё больше напоминало некую игру, по правилам которой новое действие не начнётся, пока не завершится предыдущее, — и так до самого финала. Быть может, происходящее сейчас и было необходимым движением?       Сомнения обуревали всё сильнее. Любое здравомыслящее существо без всяких раздумий воспользовалось бы случаем, чтобы поскорее сбежать из этого места, однако человек, стоявший здесь и сейчас, поддался любопытству. Жать руку или нет?       Прошла минута. Вокруг не менялось ничего. Всё оставалось таким же, как и минутой раньше; таким же, как и минутой позже.       Раздумья не отступали, но скука, пришедшая вместе с привыканием к окружению и дьявольской музыке, сделала своё.       Рука медленно потянулась к ладони скелета, и за секунду до рукопожатия наступила тьма. Какофония зазвучала тише, будто утратив часть своих сил и могущества, отдалившись.       А после прозвучал чей-то голос. Незнакомый поначалу, спустя всего миг он обрёл приятное и родное, успокаивающее после всего увиденного звучание:       — Саша, пора вставать.       Судя по всему, говорила женщина.       Тьма развеялась, позволяя свету утренней звезды упасть на лицо Саши и ослепить её.       Зажмурившись и грубовато потерев глаза, она осмотрела неприбранную комнату, поискала взглядом мать. Но та успела уйти, оставляя за собой едва прикрытую дверь.       Сев на край кровати, Саша вынула наушник, из которого доносились смешавшиеся с музыкой крики. Следом она поднялась на ноги, размяла спину, шею и руки, сопровождая это характерным хрустом, и громко, так, чтобы её обязательно услышали, полным недовольства и разочарования голосом произнесла:       — Ты как всегда вовремя, мам!