Властелин землетрясений

Ебись оно все конем. Да. Именно. Не так давно я занялся писательством и даже начал посещать курсы. Наставник сказал мне, что первая фраза любого текста определяющая сама по себе. Она должна одновременно цеплять и задавать тон произведению. А так как я решил написать книгу своей жизни, то пусть первой фразой будет именно эта. Ебись оно конем. Заодно сразу же отсею всех нежных фиалок, моралистов и борцов за нравственность. Они никогда не станут целевой аудиторией, да и не по одной дороге мне с ними. Почему “Властелин землетрясений”? Полтора десятка лет назад землетрясения были моим хлебом насущным; тем, чем я зарабатывал себе на еду и жилье. Я — подрывник-сейсморазведчик. Когда геологам нужно узнать, какие именно породы находятся глубоко под землей, они собирают огромную команду, в числе которой и такие, как я. На нескольких профилях располагаются кабеля с датчиками, а через равные промежутки — взрывчатка. И когда происходит подрыв, сейсмоволны отражаются от твердых пород, возвращая показания на датчики. Мне приходилось много напрягать свой зад, чтобы делать все правильно. Выверять размер взрывчатки и сочетание веществ, подбирать грамотные схемы подрыва, производить расчеты — но это всегда стоило венца творения. Взрыва, сотрясающего землю. Рокот упругих волн, уходящих прямиком в недры, вызывал у меня дрожь по телу. Словно в момент подрыва я спускал могучее ручное чудище с поводка. Сам я в принципе предполагал, что займусь чем-то подобным. Родился в Аризоне — в Финиксе, на самом отшибе Великого Каньона. Каньон — завораживающее, но мрачное и пугающее место. Дно расщелины терялось где-то в глубочайшей тени. Старики местные тоже нагоняли страху — мол, если упадешь туда, умрешь от жажды раньше, чем коснешься земли. Мальцом вплоть до начала девяностых я сильно опасался этого места. А потом там нашли уголь. Вся долина превратилась в карьер, и выяснилось, что дно у Великого Каньона все же есть. Не стало страха. Он всегда развеивается в том месте, где появляются ученые и инженеры. Отчего-то я даже сам захотел стать одним из них. Тех, кто несет знание и этим знанием искореняет вытачивающий людей ужас. С девяностых до нулевых на Штаты налетела волна военных кризисов. Персидский Залив, башни-близнецы, операции в Ираке и Афганистане. Я не знал, к чему приведет вся эта гражданская истерия, но понимал, что в один момент больше не смогу полагаться на отца. Мне следовало становиться на ноги. На самого подрывника я полгода учился в Вайоминге. Выдали сертификат, распределили на работу, прочитали молитву и все на этом. Отправился я солнцем палимый на рудники, взрывать породы. Там проработал что-то около года обычным подрывником-техником. А вот развить специальность смог, только когда поступило предложение интереснее. Отправиться на южный полюс. В Антарктику.

* * *

Хорошо помню золотые горы, которые мне тогда наобещали. Выплата содержания по специальному полярному коэффициенту, начисление стажа год за два, страховка, карьерный рост. С этим, если подумать, не обманули. Но то, какую цену придется за это заплатить, мне тогда не сказали. Да я и не задумывался особо. Сейчас мне тридцать восемь, и куча льгот ни за хуй собачий меня крайне насторожила бы, но не тогда. Не тогда. Сейчас сложно думать о таких вещах. Многое изменилось, а кое-что не единожды. Наверное, я все же был молод. Да. Это и отличает молодость — молодые хотят повидать мир и жизнь. Я исключением не оказался. Форт-Бриджин был частной полярной станцией, ведущей геологическую разведку материка. Занимались этим российско-американские горнодобывающие компании, а потому мне предстояло работать с русскими бок о бок. Тогда это настораживало. Я только оканчивал младшую школу, когда подошла к концу Холодная война, и система образования немало их демонизировала. А теперь школа осталась позади. Мне предстояло посмотреть на них своими глазами. Моими наставниками были геодезист Томас и сейсмолог Гарри. На самой станции же работали водитель-механик Николай и рабочие вспомогательного состава Михаил и Игорь. Михаил был единственным, кто говорил среди них по-английски более-менее чисто. Как только мы зашли в вагончик, он с улыбкой спросил нас: — What’s up, motherfucker yankees? — Ti che, poputal, gnida? — ответил Гарри на русском, и они, смеясь, пожали руки. Наверное, и самый недогадливый понял бы, что эти люди работают вместе давно. А я самым недогадливым не был. В тот день не работали. Я знакомился с мужиками. Если мы с Гарри и Томасом были более-менее похожи — все достаточно рассудительные, спокойные, других бы не приняли в экспедицию — то про русских точно можно было сказать, что они лед да пламень. Игорь — импульсивный, энергичный и порывистый человек с шилом в сраке, а Николай — непоколебимый утес и ходячий сгусток флегмы. Эти двое постоянно находились в неладах, и Михаилу приходилось выступать арбитром, когда вскипало говно. Ничто так не укрепляет взаимоотношения, как совместная бухаловка. Томас провез бутылку ирландского бренди (говорил, что прямиком с исторической родины), а Николай держал при себе percovka — по его словам это была водка, настоянная на перце и меду. Одно, разумеется, ужасно легло на другое, и следующее утро мы встретили, проклиная белый свет.

* * *

Холод. Первое время было очень холодно. Все свои детство и юность, свои учебу, работу и первые годы возмужания я провел в Аризоне и Вайоминге. Местах, где средняя температура редко опускалась ниже пятидесяти градусов, а в жаркие дни лета могла и вовсе переваливать за сотню. Здесь же жарким днем считался минус двадцать, а холодные зимние ночи несли и вовсе минус шестьдесят. По словам Михаила, это когда харчок разбивается о землю, а снежный наст способен держать вес полностью груженого вездехода. Я мерз и потел, как сука, а потом и вовсе заболел. От сквозняка. Бригада помогла мне выкарабкаться. Заметив, что я немного закалился, ко мне подошел Михаил. — Ну что ж, — произнес он. — Теперь ты один из нас. Многие через это проходили. — Без вас я бы не выбрался. — Есть такая вещь, как tovarishestvo. О ней нельзя забывать. Менингит — это все же опасно, после него или умирают, или становятся долбоебами. Вот был у Игоря брат, он умер. А самому Игорю повезло — выжил. Мы засмеялись. Игорь, услышав свое имя, подскочил: — Shto ti tam bazarish pro menya na vashem basurmanskom? — Игорь спрашивает, о чем мы беседуем. Я задумался. — А как можно деликатно срулить? Михаил потер подбородок: — Знаешь, есть одна фраза. Всегда помогает, могу научить. Только ее надо говорить громко и уверенно, а то не сработает. — Ну это-то я могу. Как она звучит? — “Poshel nahui, pidor”. В общем, обмен культурными ценностями продолжался.

* * *

Единственным, на что можно было смотреть с нашей станции, так это на береговую линию. Все остальное, должно быть, не менялось со времен сотворения мира. Темно-синий океан к северу и бесконечный ледник к югу, прямо к оси планеты. Молочно-белое небо сливается с ним в единое марево, размывая горизонт. Кажется, что если уйдешь туда, уже не будет дороги назад, в привычную жизнь. Мимо нас мигрировала куда-то колония пингвинов, и Игорь по доброте душевной подкормил пару птиц. Томас и Гарри предостерегали его от этого, но тот не послушал. И это имело свои последствия. Днем пингвины боялись шума вездеходов и работы генератора, но ночью они смелели и принимались шароебиться по станции в поисках съестного. Оставили нас в покое, только когда инстинкт угнал их прочь. Все то время, пока мы работали, я пытался выяснить у Гарри, что такое это tovarishestvo, о котором упомянул Михаил. Вообще, правильнее было спросить у него самого, но что-то останавливало. Он произнес это слово настолько буднично и обыденно, словно я пойму все сразу на месте. Tovarishestvo. Была в этом какая-то загадка, разгадай которую я наверняка лучше бы начал понимать русских. Но мне нужны были зацепки. — Что такое tovarishestvo? Гарри задумался и пожал плечами. — Сложно сказать. Я в целом понимаю это, но как-то восприятием скорее. — Что ты имеешь в виду? Язык? — Нет. Менталитет. У них есть слова, которым нет аналогов в нашем языке, потому что это… Это их философские категории. Например, у них есть слово volya, которым они обозначают легкость и свободу. Вот только свобода для них — svoboda, а volya — это скорее ощущение от свободы. И на наш язык его не перевести. Загадка стала для меня глубже. Тогда я подумал, что это непроторенная дорога, которой человеку запада еще предстоит пройти. И в следующий раз подошел к Гарри уже с какими-никакими знаниями русского языка. — Tovarishestvo — это ведь дружба? — Нет. Druzhba на их языке — это “friendship” на нашем. — Может, братство? — Мимо. Bratstvo — это по-нашему “brotherhood”. — Не может же быть слово без перевода! — Слушай, отъебись уже. Поработай с людьми сам. Может, к тебе оно придет. Ты моложе, у тебя и ум свежее. Не про меня такие вещи, усек? И он оставил меня с этой тайной наедине.

* * *

Увы, я не смог придумать ничего, кроме как последовать его совету. Первым делом мне пришло в голову пообщаться с Николаем и узнать, что у него за должность такая. Водитель-механик. Ни с чем подобным я не сталкивался, пока работал на рудниках. В Штатах водитель управляет машиной, а ремонтом занимается технический сервис. Так было и так до сих пор. Строгое разделение обязанностей, дисциплина и профессионализм. Николай же обычных водителей с презрением называл “летчиками”. Утверждал, что ответственный за машину должен уметь и поставить ее на ход. То, как именно он работал, временами поражало воображение. Если вездеход проваливался в наледь, и Николаю было необходимо вставить палец в гусянку, он мог засунуть руку в воду. А так как вся вода у нас теплее минус сорока не бывает, дело шло медленно. Он подтягивал палец, уходил греться. Потом подтягивал снова. И снова грелся. Медленно, но верно, без всякой помощи извне он возвращал машину на маршрут. Да, в США есть профессиональные водители. Да, есть профессиональные механики. Но друг без друга они ничто. Возможно, Николай не был высококвалифицирован ни как водитель, ни как механик, но водить машину и держать ее на ходу он умел. Как, должно быть, умеют тысячи других механиков-водителей в самой большой стране мира.