Властелин землетрясений

Примерно в середине вахты мы оказались на грани. У нас кончились бензин и масло как раз в тот момент, когда вдарили сильнейшие метели. Новое топливо мы обычно получали по воздуху, но сейчас погода была нелетная. Ветер поднимал ледниковую крошку, и это начисто сбивало всю автоматику. Поэтому очень скоро нам стало нечем топить станцию. Убив весь бензин, мы перешли на уголь, но и он начал подходить к концу. Метель же не думала сдаваться. Холод все сильнее сковывал нас. Мы забросили работу и только пили все, что только могло гореть. Томас целыми днями проводил у рации, держа связь с Большой Землей. Я и Гарри ежедневно воевали с бурей, ломами и топорами отбивая у нее машины и постройки. Русские все это время проводили в своем кругу. И хотя Игорь как всегда был порывист и возбужден, а Николай в своем обыкновении не выражал вообще ничего, чувствовалось, что они пришли к какому-то общему мнению. Пока нас, американцев, грызло отчаяние, русские вынашивали план. Дьявольский. Самоубийственный. — Мы поедем на соседнюю российскую станцию, — заявил Михаил. — Попросим горючего у них. Гарри округлил глаза. — В метель?! — В метель. — Вы собьетесь с дороги! — Навигатор работает. Игорь уже проверил, и не раз. — Tochnyak. — Но… У нас же даже масла нет. Вездеходы… — Поедем на отработанном. Какое-то время я, Гарри и Томас просто переглядывались, не силясь выдавить из себя ни слова. — Да чего вы булки-то сжали? Мы сто раз так делали. Дальше удивляться уже было просто некуда. — Вы точно рехнулись. — Слушай сюда, Гарри, — Михаил явно начал терять терпение. — Мы можем и дальше сидеть на сраке, сжечь все, что можем сжечь, а потом окоченеть насмерть. А можем что-то сделать. Решение сидеть на сраке и ждать чуда решением как таковым не является. Так что мы едем. Маршрут я вам скину. Держите связь с Большой Землей. Экономьте припасы. Если мы не появимся через сутки, запросите по маршруту поисковую команду, когда метель утихнет. И они ушли. Исчезли в буре. В том момент я тоже считал их безумцами. Находил новые и новые аргументы к тому, насколько это безрассудно, и прочими вещами... успокаивал свою совесть. Сейчас мне уже не стыдно признаться, что в тот момент я струсил. Мне было двадцать три, я едва получил гражданство и вкусил жизнь. Мне не хотелось умирать. Русские, впрочем, тоже не хотели, но у них был другой страх. Конструктивный, толкнувший их к решительным мерам. А меня бил лишь слепой трепет. Ничего иного. Я верю, что внутри каждого из нас живет два человека. Один из нас существует повседневно — живет, работает, растит семью, тратит время на простые удовольствия. И есть второй — тот, кто проявляет себя в момент истины. Паникует, сжимает яйца в горсть и мастерит петлю или встречает реальность глаза в глаза, а потом дает ей с разворота по ебалу. Вот этот второй человек по-настоящему важен. Когда момент истины подходит к человеку вплотную, вся социальная шелуха слетает в доли секунды. И если второй человек слаб и напуган, этот момент перемелет его в труху.

* * *

Прошли сутки. Никто не вернулся. Мы подождали их еще немного и начали тревожиться. До соседей дорога преодолевается куда быстрее, чем за один день — речь шла о сутках именно из-за метели. Если они задержались на большее время, значит, случилась беда. И людей надо спасать. Кроме того, из-за холода мы прикончили почти все аккумуляторы и уже не могли держать связь с Большой Землей. Чтобы сберечь заряд, Томас поставил сигнал о помощи на автономное послание. Я подумал, что если мы все здесь погибнем, то это место будет очень зловещим. Вымершая станция, до сих пор сигналящая о бедствии. — Они просили поисковую команду, когда буря утихнет, — задумчиво произнес Томас. — А она утихать не собирается. Мы молчали, вороша в голове мрачные мысли. Своеобразная игра в поддавки. Каждый уже принял решение, и каждый знает, что именно его же приняли остальные. Осталось только озвучить. — Они едва ли смогли далеко уехать, — продолжил Томас. — На отработанном-то масле, да в буран. — Если они с Николаем далеко не уехали, то мы и подавно, — ответил Гарри. — Пойдем пешком. Недалеко, на шесть миль максимум. Туда и обратно. — Это несколько часов. — Да. Он перевел взгляд на меня. Спросил, не произнеся ни слова. Вопрос с одним вариантом ответа, выбор без выбора. Люди рискнули собой, чтобы спасти твою сраку. Так что давай, найди в себе смелость кинуть их в леднике. — Я в деле. Томас скорректировал показания навигатора. — Пойдем медленно. Велик риск сбиться. Шесть миль и назад, иначе сами начнем умирать. * * * Шли, еле разбирая дорогу. Наст, более-менее твердый и стойкий, засыпало свежей снежной порошей, в которую мы проваливались по колено. Холодно. На балаклаву лег слой инея, скопившийся от дыхания. В животе будто поворачивался нож. Носилки коромыслом давили на плечи. Каждые сто ярдов мы менялись, прокладывая путь через снега. Сто ярдов ломишь, двести отдыхаешь и так без конца. Сто. Двести. Сто. Двести. Метель скрыла за нашими спинами станцию и принялась медленно заметать тропу. Мы просто шли из ниоткуда в никуда, в белое ничто, продуваемое самыми злыми ветрами. Прошлое вдруг оказалось таким зыбким и туманным; внезапные воспоминания о нем вызвали у меня нежную грусть, как после пробуждения от счастливого сна. Наверное, мы знали, что буря утихнет никак не раньше, чем у нас закончится горючее. И что нам придется принять смерть. Сто. Двести. Сто. Двести. Вообще смерть в снегах довольно легкая. Просто ложишься набок или спину, прикрываешь глаза и плывешь вперед через теплый туман. Засыпаешь, уходишь в прекрасное, окрыляющее неведение. Так и должны умирать люди — давая простор грезам и уходя туда, где они оживают. Сто. Двес… Секунду! Кто-то впереди. Двое мужчин. Причем один нес на плечах второго. По походке — пусть и подламывающейся, нетвердой — мы узнали Михаила. Силы медленно оставляли его, а ревущая буря так и норовила сбить с ног. Мы бросились вперед, не сговариваясь. Когда приблизились, то увидели, что на страховке Михаил волок за собой канистру. Горючее. — Янки… — Язык явно не слушался. — Вот уж не… На плечах он нес Игоря. Тот был без сознания. — Где Николай? Михаил покачнулся и рухнул ничком.

* * *

Выкарабкивались с огромным трудом. Потом, когда Михаил пришел в себя, рассказал, как было дело. Под той долиной, которую они пересекали по маршруту, была слепая трещина. О ней вроде как знали, но не придавали значения. За долгие годы океан просочился туда и начал стачивать, растапливать и вымывать ледник. Образовалось нечто вроде подземной реки. Реки, незаметной сверху. Когда они проехали на базу, ледник треснул, но в буре вряд ли на это можно было обратить внимание. Да и вес у вездехода не был достаточным. Но обратно они двинулись гружеными канистрами с бензином и масляными цистернами. Лед не выдержал и пошел трещиной. Вездеход застрял в ней гусянкой. Михаилу удалось спасти одну канистру, а Николаю и Игорю — карту и навигатор. Дальше двигаться внутри вездехода было опасно — трещина могла начать шириться. Первым выбрался Михаил. Вторым пошел Игорь, и ледник треснул. Вездеход мгновенно пошел на дно. Игорь обморозил в ледяной воде бедра, но смог выбраться. Николай не успел. Они вдвоем отправились на станцию, но вскоре у Игоря отказали ноги. Михаил понес его на себе. Когда мы оказали им первую помощь, стал вопрос, кто кого и как понесет. Пара носилок была одна. Людей двое. Следовательно, кто-то должен был принять на себя эстафету Михаила. Нести одного на плечах. Я хорошо помню, как мне было дерьмово и невмоготу, меня давили отчаяние и паскудный страх, но в тот момент я просто взвалил Игоря на плечи. Мы и русские разменяли друг ради друга риски баш на баш. Разменяли во имя этого самого tovarishestvo. Слова, которое я ранее пытался определить как “дружбу” по скудости ума.

* * *

И снова сто через двести. В какой-то момент Игорь стал легче. Его вес перестал давить мне на плечи, и я даже стал предлагать Томасу и Гарри идти впереди. Нашу тропу вновь замело, а им наверняка было неудобно и идти с носилками, и ориентироваться по навигатору. Они охотно приняли мою помощь. Я отправился вперед, явно приободрившись. — Держись, приятель. — Я знал, что Игорь не сможет меня понять, и говорил это скорее себе, чем ему. — Держись только. Бензин вы принесли, а остальное за нами. За нами, да. Через силу улыбнувшись, я повернулся к нему и почувствовал, как слабнет желудок. Снег, неистово летящий нам навстречу, не таял на лице Игоря. Он просто оседал белесой коркой, ложась слой за слоем. Голова же безвольно висела, как у марионетки с оборванной нитью.

* * *

Когда мы вернулись, я почувствовал, что левая половина моего лица заплыла намертво. Подошел к зеркалу. Вся она была покрыта багровыми пузырями. Я коснулся ее, но не ощутил щекой пальцев руки. И щека, и висок были мертвецки нечувствительны, как под наркозом. Мы молчали. Глядя друг друга в лица, видели лишь опустошение и тупую усталость. Мысли медленно, инертно сменяли друг друга, информация о картине мире поступала с серьезным опозданием, словно преодолевая толстенный слой войлока. Механически, будто нас здесь и не было, мы обогрели комнату и вскрыли банки тушеных с говядиной овощей. На этикетке веселый полярник размахивал рукой, другой указывая на высоченный шпиль ледника где-то у горизонта. Я поставил банку над огнем и поворошил варево ножом. Этикетка медленно истлела и обуглилась. — Не боишься, что тебе медик пол-ебала отгрызет? Я посмотрел на человека напротив. Гарри. Точно, это Гарри. А еще он что-то сказал. — Что? — Да ничего. Не бери в голову. — Нет, не боюсь. Гарри хмыкнул и кончиком ножа снял банку с огня. — Никогда не думал, что иваны спасут мне жизнь. Сказать кому, не поверят. — Да не особо у нас вышло, — мрачно изрек Михаил. — Я бы без вас, янки, хер дошел. Дикие земли, не признающие национальностей. Плюющие на мнения, политику, непонимания и различия. Здесь нет никаких условностей, все отправляется в небытие перед моментом истины. Здесь только люди. Живые и мертвые. Что-то для меня в тот момент изменилось. И даже не изменилось, а скорее развилось. Я улетал в Антарктиду гражданином Соединенных Штатов Америки, а вернулся… Вернулся гражданином человечества.

* * *

Бензина и остатков угля нам хватило, чтобы дотянуть до окончания метели. Как только буря утихла, мы похоронили Игоря, вырубив ему лежку в леднике. — Покойся с миром. — Прощай. — Последняя вахта самая тяжелая. Очередь по кругу дошла до меня. Трое мужчин ждали и моего напутствия. — Слушай, Гарри, — наконец произнес я. — Tovarish — это ведь на нашем “comrade”? — Ага. — Значит, слово tovarishestvo — это будет “comradehood”. Comradehood. Ветер подхватил мою фразу и унес в никуда. — Точно. Хорошее слово. — Достойное приобретение языка. — Знаете, есть в нем что-то мужское, — улыбнулся Томас. — Жесткое. Вот сравните, как звучит. Shotgun. Autotruck. Comradehood. Засмеялись все. Даже Михаил. — Да, — я сглотнул. — Более чем.