Заметки на коленке

      Бомжи есть в каждом городе. Их почти не трогают. Милиполиция откровенно брезгует даже приблизиться. Бомжом пахнет всё в радиусе пяти метров, и духман, прямо скажем, валит с ног. Зная, что на скамеечке в парке регулярно спит такое чудо, лишний раз подумаешь прежде, чем сесть. И как бы мы не заигрывались в великодушие и понимание: не каждому ближнему бросимся на помощь. Принюхаемся. Присмотримся. Оглядимся вокруг. Иногда доброты хватит на мелочь, спешно брошенную в грязную ладонь с чернотой под обломанными ногтями. Я не сужу людей — сам не свят ни разу. Не удивлюсь, если за все мои похождения буду по полной ответ держать… но иногда выворачивает не от запаха бомжа, а от лицемерия тех, кто вот только недавно распалялся о широте души и нескупости мошны.       Да, я тоже не одобряю такого падения, не считаю, что виновата сука-водка, не знаю чей крест тяжелее и не берусь судить… Мера у каждого своя, как и правда. Можно делать по сто правильных и хороших дел за день, но при этом от судьбы не получать взамен ничего. Обидно? Очень. Через такие микротрещинки обид вытекает вера, пока не крикнешь в сердцах: да где же ты, Боже?! В какую сторону смотрел? Почему трава у соседей опять зеленее, дети умнее и успешнее, работа прибыльнее и жена красивее.       Наорался? Выпустил пар? Теперь слушай. У тебя здоровая семья, и родители живы. Мало? Тебе всегда есть, куда поехать отметить праздник и посетовать в плечо — много верных друзей, настоящих, проверенных, да и просто хороших людей вокруг. А что везучие соседи? Всё время дома… одни… со всем своим благополучием. Мало? Если так: закатывай рукава и начинай доделывать, чтобы было достаточно! Только делай не только себе, родной, а с расчётом на всех родных и друзей. Вдруг им понадобится помощь? Вот все и рассуждают: своим бы благ хватило, а излишки можно и раздать. И не поспоришь, что неправильно.       Было время, на теплотрассе в нашем районе существовало несколько человек. Ба их называла пропащими. Я её спрашивал, почему так? Ведь их же видно, вон выползают из вонючего убежища, жмурясь на яркое солнышко, и идут рейдом по местным помойкам. Мама в сердцах брезгливо трёт нос:       — Точно пропащие, сынок, даже бог их уже не видит. До чего докатились! Пропили квартиры, семьи потеряли, вот и пропали! Вроде живут, а нет их.       Бабушка головой качает на дочь, пальцем грозит:       — Ерунду не говори. За Бога не суди! Он всё видит до поры. Знамо дело, неисповедимы его помыслы и испытание для каждого своё, Таня.       Бомжи к полудню уже волокутся «домой» с полными пакетами. Дети, бегущие в школу во вторую смену, обзывают их, швыряют по грязным авоськам мелкие камушки. Пропащие не обращают внимания, ну почти. Один, непонятного возраста, сиплым пропитым голосом орёт матом от досады, и маленькие хулиганы отступают.       Написали тогда тремя близлежащими дворами заявление в милицию. Удивительно, но «бомжатник» в теплотрассе ликвидировали, продезинфицировали, а людей куда дели? Никого этот вопрос даже не озадачил — все хвалили местные власти и жили дальше.       Мне уже лет тридцать пять было. Бомжей в районе не осталось, но появились «тихие городские сумасшедшие», столь же неопрятные на вид, оккупирующие отдалённые скамейки в парке и умудряющиеся там что-то выпивать. Две тетки и мужик. Пенсии женщин хватало на неделю таких посиделок, потом начиналось выпрашивание денег у магазинов. Фантазии хватало на ветерана Афганской войны и безжалостных родственников, которые из дома погнали. Кто-то подавал, но больше гнали.       Когда в той компании появился Кузя, вряд ли кто-то заметил, но он был довольно молод, моего возраста или чуть старше. И я бы особенно внимание не заострил, если бы не трехэтажный мат меня споткнуться не заставил. Бабки ругали за то, что вместо водки купил хлеба, молока и дешевой колбасы.       — Нахера закусь, коли бухла не мается! — мрачно подытожил бывалый с лиловой пятнистой физиономией. — Курева хоть взял, Кузя?       Тот, улыбаясь, протянул пачку — алкаш и бабки оттаяли. Ворчали, что дурак — он и есть дурак. Не знаю насчёт имени, но из-за лохматой большой головы мужик реально повзрослевшего мультяшного домового напоминал.       Кузя на фоне других тогда почему-то не показался мне пропащим. Я стал часто наблюдать его по нашему околотку. То он разгружал машины на задних дворах магазинов, то дворничал, то бегал за пивом парням со стоянки. Скудной дневной выручки, полагаю, едва хватало на еду. Но вскоре бывалые оборзели и стали деньги отнимать. Кузя садился рядом со скорбным лицом, его сначала гнали матом, потом махали рукой. Я ни разу не видел, чтобы «домовой» пил. Курить курил, а к спиртному не тянулся. Да и одежда на мужике была хоть и не фонтан, но в разы чище, чем у «товарищей».       Однажды я торопился в закрывающийся магазин. В парке сидела знакомая не цветочками пахучая троица: бухали-пировали с размахом. По каркающим тостам понял: у кого-то днюха. Кузи поблизости видно не было. Нырнув через арку, чуть не сбил оного. Кузя осторожно принимал из окна первого этажа покоцанное эмалированное ведро с горячей водой от сердобольной бабы Кати. Второе уже стояло на земле. На мой полный недоумения взгляд Кузя щербато улыбнулся и объяснил:       — За гаражи мыться пойду. Приводить себя в божеский вид. А то смерть за мной придёт, а у меня вид не божеский, и в рай не возьмёт. Так-то.       Меня как перемкнуло. Горечь петлёю горло сжало. К чему? Глаза у Кузи были грустные, голубые, выцветающие.       — Где живёшь? — я закурил, предложил мужику.       — В рушенном бараке! — машет рукой сторону стройки, где все старые здания постепенно сносились. — У меня даже кровать есть. И ключ от двери. Богато живу.       — Ел сегодня?       — Бог не подал! — и снова улыбка.       — Бог-то дал, да ты отдал.       — Дак им нужнее.       — А ты святым духом поужинаешь? — докуриваем молча, Кузя цепляет свои вёдра и шагает, сильно хромая на левую ногу. Прошу подождать пять минут.       Выношу ему из магазина бутылку молока, булку и подложку с готовой едой, берёт с удивлением, с наслаждением нюхает выпечку.       — Чего тебе с меня взять-то? Ты — большой, красивый. А я где?       — А сегодня День Доброты. Не слышал?       — Нет. А что, сейчас для доброты один день всего? Эх! — Кузя качает головой и трёт ногу.       — Да хотя бы один продержаться. А чего о смерти беспокоишься?       — Так преставлюсь же скоро.       Приподнимаю бровь, а мужик — грязную штанину. Меня передёргивает: нога до колена распухла и почернела. Представляю, какую боль испытывал Кузя, при этом улыбаясь. Виновато объясняет, что повредил конечность ещё весной, напоролся на арматуру, икру проткнул, но «товарищи» водки обработать рану не дали. Это третий месяц мучений пошёл…       Блин.       В магазине купил ножницы и одноразовую бритву. Из дома притащил футболку, трусы, носки, старый спортивный костюм, который на Кузе болтался мешком, и «подвальные» рабочие мокасины.       В больницу ехать он отказался, но руку у меня пожал и долго не отпускал: лысый, гладко выбритый, в чистой одежде с моего плеча, стоял и улыбался.       — Спасибочки! Думал, совсем я пропащий, а ты меня увидел. Посмотри, какой я стал: стены не узнают.       Я просто слушал, а ком стоял у меня в горле ещё дня три. Кузя же просто исчез, освободился, как домовой эльф из сказки, которому хозяин подарил свою вещь. Старые бараки снесли, а местные алкаши о Кузе и не вспоминали, словно не видели вовсе.       Но Бог всё видит до поры, испытание для каждого своё… и количество дней доброты в году то же. Нам решать, сколько их будет.       Будьте добры!