Жилетка

— Мой бедный маленький Диего, — у Клауса в голосе нет ни капли насмешки. — Как ты по ней скучаешь. Он знает, как можно скучать по умершему, кого любил больше себя самого, больше своей жизни. Больше, чем желание упороться любым доступным способом. И даже страх мучительной, суставы выворачивающей, жуткой ломки не кажется таким уж препятствием для новой трезвой жизни, только бы увидеть его. Не во снах или наркотических глюках, а в реальности. Услышать его голос. Ощутить на себе любящий теплый взгляд. Никакие наркотики не заменят всего этого, только вот. Только вот Дейв не отзывается. Клаус мягко гладит уткнувшегося ему в грудь лицом Диего по волосам, касается пальцами выпуклых старых шрамов на коже. Четыре утра, слишком рано, чтобы мир вокруг ожил, слишком поздно, чтобы уже ложится спать; и от окружающей тишины жутко, потому что самое время для призраков бывших возлюбленных. Бен бесстрастно смотрит в окно, сидя на подоконнике, и вроде бы не выглядит устрашающим. — Как ты справляешься? — голос Диего звучит глухо, но Клаус слышит прекрасно. — Как ты это переживаешь? Руки скользят по чужим волосам машинально ритмично. Если бы был правильный ответ на такой вопрос, Клаус бы ответил, но его нет. Не помогает быть трезвым, не помогает бухать, не помогает курить. Ничего не помогает, ни-че-го. Поэтому он молчит, ладонями пытаясь унять чужую боль, и скорее всего это не приносит никакого облегчения. У Диего глаза больные и тусклые, будто черные провалы в бездну уныния и ненависти к себе. Клаус знает этот взгляд, видел его в зеркале, видел у каждого из его братьев и сестер, и вот в этом они все чертовски похожи. Диего берет его за запястья осторожно и бережно, обхватывает пальцами без труда — наркотики никому не приносят здоровый вес и нормальное телосложение — гладит мягко по венам, болезненно выделяющимся под бледной кожей. Клаус улыбается едва, скорее тенью улыбки, и позволяет Диего всё, чего он захочет. — Мне так плохо, Клаус, — говорит Диего, чуть касаясь губами шеи под ухом, делясь своим не-секретом. — Так больно, что сил нет. Клаус, распятый чужими руками на кровати, выглядит как жертвенный агнец. Беззащитный, открытый, без обычной едкой усмешки. Он смотрит из-под длинных ресниц понимающим, грустным взглядом, будто видит что у Диего внутри. — И я не смогу помочь. Не сможет, но попытается. Колючими, маленькими поцелуями, не настаивая, но предлагая. Ладонями на покрытой шрамами коже, успокаивая и даря поддержку. Прикосновениями, жестами, взглядами. В такое время можно, пока никто не видит. Пока слишком больно, хотя призраки возлюбленных только лишь иллюзия. По крайней мере для Диего. Клаус старается не шевелиться, когда Диего засыпает, слишком доверчиво прижавшись лицом к его боку. Он лежит, глядя в потолок, считая невидимые трещины, будто это может помочь отвлечься. Будто это поможет не замечать взгляд Бена от окна. Потому что призраки возлюбленных лишь иллюзия только для Диего. Клаусу повезло куда меньше.