Как охотятся в клане Цзинь

Кто посмеет назвать Цзинь Лина трусом? И как бы ему самому не посметь назвать трусом Лань Сычжуя. Назвать тихо, в своем сердце, лишь от безысходности. Тот всегда так спокоен и благоразумен. Милая улыбка, как изгиб его верного лука, и стыдливый робкий румянец, точно два лепестка лотоса, упавших на белую кожу. Рука тянется их, вернее, его — стыд — смахнуть, но кожа успевает коснуться кожи лишь на мгновение. Опять… Опять ты отвернулся! Прячешься. Боишься… — Здесь никого нет… Не бойся. Или вздумал стыдиться меня? Спрятался за своими белоснежными рукавами, но укоряющий взгляд не прячет: — Разве бы я посмел так к Вам относиться, господин Цзинь? Напротив, мне так хорошо, что я хочу укрыться в земле с головой, чтобы меня никто, кроме Вас, не нашел. — Что-то по тебе так и не скажешь. Позволь мне спросить, Лань Сычжуй. Я слишком сильно дергаю за ботву, пока под землей еще ничего нет? Сколько он еще должен ждать созревшей смелости Сычжуя? И разве смелости самого Цзинь Лина не хватит на двоих? Не молчи, не молчи, не молчи! Ты так хочешь добить меня своим благородством? Это ведь так в вашем стиле: милосердно улыбнуться краем губ, а после поразить отточенным тысячью практик движением. Ну уж нет… Он сам выхватит у дяди Цзыдянь и ударит, чтобы выгнать из него злобный дух сомнения! И еще, и еще, и еще, а после — себя… Вырвать с корнем эту проклятую одержимость! — Разве… разве орден Гусу Лань стоит в стороне, если все идут на ночную охоту? — Господин Цзинь, любовь — это не ночная охота, — возразил Сычжуй. — Любовь подобна грядке. Я чувствую, что под землей созрел большой корнеплод… — прошептал он. — Но он не может взойти. Земля… Земля слишком сухая. Как же так? Она была такой плодородной, но стала… такой сухой… Что же, Цзинь Лин ведь не глуп. Если он еще сильнее потянет редис за ботву, то оторвет лишь ее одну и не заполучит то, что для него старательно взращивали. Стало быть, изящество и стать — лишь бренная оболочка чужого сердца, еще не готового к серьезному чувству. Взять всем известный случай: четыре тысячи правил наставили Ханьгуан-цзюня на пути к любви, но, похоже, для Лань Сычжуя нужно придумать еще лишнюю тысячу… Не все рождаются готовыми к этому. Кто-то, как сам Цзинь Лин, однажды вспыхнул и с тех пор рвется войти со своим сверкающим нетерпением мечом в эту ночную охоту. Кто-то жил, тонул, умер и возродился — и тогда стал подобен вину, которое так приятно разделить на двоих. А кто-то… дарит поцелуй украдкой, а после накрывает свои губы ладонью, словно хочет спрятать их маленькую тайну. Если бы Цзинь Лин был другим человеком, он бы удержал в своем сердце смелое чувство, но так уж вышло, что он отменный лучник и его самая сильная привычка — это всегда стрелять в центр мишени. Покрасневшие уголки глаз, настороженный и в то же время мягкий взгляд и легкое облако, плывущее по лобной ленте. Как же вырваться этому облаку за края узкой полоски ткани, как помочь засидевшемуся редису взойти? Если так подумать, он всегда вел себя как истинный сын ордена Ланьлин Цзинь — сорил деньгами, брал все упрямством и самоуверенностью, а дядюшка… Нечего вам знать, какой именно дядюшка… как-то назвал его нахальным наглецом! И закрыл в библиотеке, дабы подумать над своим поведением в окружении многовековой мудрости. Надо же, мудрость… Рассыпающаяся от одних лишь прикосновений ветошь, да и только. Однако одна стратагема из этих нудных и покрытых пылью свитков гласит… Нужно спокойно дождаться, когда противник утомится. Значит, обычный его напор бесполезен. Он должен лишь терпеливо ждать и сильно любить. Ведь именно так охотятся в клане Лань!