Семья

      Эл почувствовал, что Серёжа отвечает на его поцелуй, и в испуге уже хотел отпрянуть от него. Сергей сделать этого ему не дал — обнял друга за шею, крепко прижал к себе, продолжая целовать, а потом просто перекатился с ним по кровати, подмяв Элека под себя. Эл был сильно возбуждён, Сергей чувствовал это, и всё что ему хотелось — сделать так, чтобы его Элеку было хорошо. Поэтому он запустил руку ему в трусы и стал поглаживать и перекатывать яички, водить вверх-вниз по стволу…       — Не надо, Серёжа, пожалуйста… Не делай этого, — почти хныкал Эл, сам при этом толкаясь в Серёжин кулак.       — Ну как же, Эл? Надо, обязательно надо, — шептал Сергей Элеку в ухо и продолжал свои ласки. Эла уже трясло от желания, он двумя руками закрыл себе рот, чтобы не разбудить спящего за перегородкой ребёнка, и всё равно не мог сдержать стонов, больше похожих на скулёж. Он тяжело дышал, почти задыхался…       — Ну же, давай, Эл, — ещё пара движений, и Серёжина ладонь стала влажной. На глазах Эла выступили слёзы, он отнял руки от своего рта обхватил ладонями голову близнеца, притянул к себе и стал отчаянно его целовать. Потом обнял его за шею и прижал к своей груди, еле сдерживая рыдания.       — Почему ты плачешь, Эл? Я сделал тебе плохо? — Сыроежкин расстроился и не понимал, что происходит. Хотел сделать человеку приятно, а получилось — как всегда.       — Серёж, — Эл сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, но глаза его были мокрыми. — Я люблю тебя… так люблю… всю свою жизнь. Двадцать пять лет я мечтал о близости с тобой, но ты… ты не хочешь меня. Ты сделал это из жалости… Мне больно сознавать это. И всё же, это был самый прекрасный момент в моей жизни, — из глаз Электроника опять потекли слёзы. Сергей не знал, как реагировать на это. Он просто сцеловывал слёзы с глаз друга, а потом обнял его крепко, перевернулся, спрятал его лицо у себя на груди и сказал:       — Нет, не из жалости, Эл. Я же люблю тебя. Наверное, это не та любовь, которая нужна тебе, но ведь это тоже любовь. И мне хочется доставлять тебе удовольствие. Но ты прав — я не хочу. Не тебя не хочу. Вообще. Мне тяжело идти на полноценную близость с кем-то. Даже самый примитивный половой акт с партнёром требует каких-то душевных сил и переживаний. А у меня нет этих сил. Я морально выдохся. Мне проще сбросить напряжение самому и на несколько дней совсем забыть о сексе, чем взаимодействовать с человеком. Я не помню даже, когда последний раз занимался любовью с женой. Она страдает от этого, но я не могу себя заставить. Знаешь, иногда Майя сама проявляет инициативу, пытается меня возбудить. У неё это получается, только и трахать меня ей тогда приходится тоже самой. Она кончает, но чувствует себя потом подавленно. Потому что женщине нужно быть желанной, знать что её хотят. Майя несчастлива со мной. И ты не будешь, Эл, — Сергей впервые решился на такую откровенность, никогда прежде он никому не говорил подобных вещей.       Весь монолог своего друга Эл слушал, затаив дыхание. Серёжины слова многое прояснили ему.       — Серёж, — сказал он, немного обдумав исповедь Сыроежкина, — я буду счастлив с тобой, даже если у нас никогда не будет полноценного секса. Мне достаточно быть рядом, иногда обнимать и прикасаться к тебе. Я хочу быть частью твоей семьи.       — Ты и так часть моей семьи, Эл. Собственно, ты и есть моя семья. Ты стал ей ещё до появления Майи и моих детей. У меня никого нет ближе тебя. И никогда не было, — Сергей поцеловал Эла в макушку, потом развернул его лицо к себе и с удовлетворением заметил, что Электроник улыбается.

***

      Совесть за такую недо-измену жене Сыроежкина не мучила. Напротив, когда он вернулся к себе, то остался верен пятничной традиции — раз в неделю под предлогом собственного пьянства спать с Элеком. Доставлял ему удовольствие нехитрой дрочкой, и о большем даже не помышлял. Жена уже плюнула на эти ночёвки — неизвестно, конечно, чем там её супруг со своим андроидом занимается, главное, из семьи не уходит. И даже вроде как стал спокойнее, меньше депрессует и не срывается на ней и детях — уже счастье.       И ещё был один момент, который как-то примирял Майю с существующим положением вещей. Сашка теперь сам иногда изъявлял желание навестить родителей и брата с сестрой. Естественно, с Элом, но ради внимания сына Майя готова была терпеть присутствие андроида в доме.       Электроник, надо отдать ему должное, провёл с близнецами воспитательную беседу, и каким-то чудом сумел внушить им мысль о том, что никаким любовникам и друзьям они не будут нужны больше, чем родителям и друг другу. Семья всегда на первом месте. Наверное, многие люди поспорили бы с этим утверждением, но для Электроника оно было абсолютно непреложно — Серёжа был прежде всего его близнецом, его семьёй. И Эл мог отказаться от многого, даже полностью забыть про свою интимную жизнь, лишь бы быть с ним и его детьми. К счастью, Серёжа всё-таки понимал его чувства и некоторые потребности, и старался идти навстречу.

***

      — Это Рэсси! — с порога заявил Сашка, представив родне меховой комок, который держал на руках.       Серёжа в первый момент дёрнулся от неожиданности — знакомая кличка навевала слишком много воспоминаний. Ещё в школе у Электроника была такая собака — наполовину роботизированный пёс, вроде него самого. Они с профессором вместе собрали его, чтобы Элек чувствовал себя немного увереннее. Серёжа тоже любил этого лохматого эрдельтерьера, а Электроник тогда сделал специально для него переговорное устройство, чтобы пёс мог понимать голосовые команды Сергея. Собачница Майка, впрочем, управлялась с Рэсси и без всяких устройств, просто как с обычной собакой. А вот Макар его побаивался, они почему-то взаимно друг дружку не любили.       — Рэсси? — переспросил Сергей.       — Ага. Эл сказал, что у него в детстве была такая собака, её звали Рэсси. И у меня теперь есть! Я буду как Эл! — важно заявил Сашка. Электроник стоял позади и пытался скрыть счастливую улыбку.       Конечно, имя по документам у пса было совершено другое, длинное и заковыристое — Эл, всегда выбиравший самое лучшее, купил ребёнку собаку с крутой родословной, от родителей — многократных чемпионов чего-то там, в чём Серёжа абсолютно не разбирался.       Сыроежкин-младший, несмотря на свой слишком юный возраст, отнёсся к роли хозяина со всей ответственностью — кормил питомца по расписанию, посещал с Элеком ветеринара, ходил с тряпкой по квартире — щенок был ещё маленьким и выгуливать как большую собаку его было рано. А ещё Эл с Сашкой по каждому поводу бегали за консультациями к Майке — ей в плане воспитания собак они доверяли больше, чем интернету. Майя была довольна.

***

      Когда Гусевы позвали друзей на Зойкин юбилей, Серёжа чуть было по старой памяти не попросил Электроника сходить вместо него — настолько ему туда не хотелось. Но вовремя опомнился и позориться на старости лет не стал. А Эл, напротив, остался дома, потому что Саша наотрез отказался оставлять щенка на целый день одного: «Он маленький, ему страшно будет». И Эл пошёл на поводу у ребёнка, тем более, что родители и не настаивали — малышу в компании взрослых будет совсем скучно.       Сыроежкину тоже было в гостях скучно и неуютно. На фоне счастливых и успешных людей он чувствовал себя не в своей тарелке. Сама чета Гусевых — ухоженные, красивые для своих сорока и обеспеченные, их дочки и оба зятя — бизнесмены от спорта, невесть откуда взявшийся старинный школьный приятель Макара — Вовка Корольков — финансовый директор не самой мелкой фирмы, недавно разошедшийся с женой, но вполне довольный жизнью, музыкант Чижиков, который Рыжиков или наоборот, с супругой-скрипачкой — они с Майкой его концерт недавно по телевизору смотрели. Сыроежкин бы и сейчас предпочёл видеть приятеля на экране, а не лично.       А кем был на их фоне сам Сергей? Правильно, неудачником и нищебродом, с зарплатой, едва дотягивающей до средней по городу. И Майя не могла похвастаться ни успешной карьерой, ни хорошим мужем. Если бы не Эл, они бы сейчас с трудом тянули троих детей и впятером жили бы в маленькой двушке с незаконченным ремонтом. Даже машины у Сергея бы сейчас не было — покупку новой тачки после аварии он даже в кредит бы не осилил. Да и не факт, что Майка без помощи Эла сейчас жива была бы — сколько он тогда обследований вне очереди ей оплатил. В общем, пошёл Сергей только потому, что жена очень хотела развлечься и повидать старую подругу.       Много Сергей старался не пить (а хотелось — очень!), чтоб семью не позорить. Весь вечер сидел тихо и в разговоры особо не вступал, даже толком не смотрел ни на кого, чтоб ещё больше не расстраиваться. Майя наоборот — веселилась вовсю, смеялась, кокетничала с мужчинами, болтала с Зойкой и выглядела весьма довольной жизнью. Сергей был рад за жену.       — Серёг, ты как? — Гусь, весь вечер не сводивший с приятеля глаз, подсел к Сыроежкину и обнял его за плечи.       — Спасибо, хорошо, — «хочу сдохнуть» — этого он, разумеется, вслух не сказал.       — Сыграй чего-нибудь, а? — на самом деле Макар хотел сказать другу совсем не это. То, что Серёге плохо, он понял ещё в прошлый раз, да только как ему в душу залезешь, если он не пускает? Может, хоть растормошить его выйдет? — Сто лет не слышал, как ты поёшь!       — Так я сто лет и не пел, — пожал плечами Сыроежкин.       — У меня гитара есть, сейчас принесу, — Макар пошёл в другую комнату, и Серёга понял, что друг от него так просто не отстанет. Играть в присутствии профессионалов вроде Чижиковых было не очень удобно, но Сыроежкин, в конце концов, денег со слушателей не берёт.       — Держи, — Макар протянул Сыроежкину гитару. — Сил нет, как хочу тебя услышать.       — Без бокала нет вокала, — криво усмехнулся Серёжа. Всё-таки он волновался и для храбрости ему надо было ещё выпить. Сыроежкин хлопнул тут же поданную Гусевым стопку и запел. Пел он, конечно, не одну из тех песенок, которые сочинил ещё будучи школьником, и которую от него ожидали услышать присутствующие. Это был старый известный романс, который как нельзя лучше отражал его душевное состояние.       Серёжа заиграл вступление, народ захлопал, близнецы синхронно достали телефоны и приготовились снимать. Они всегда любили, когда отец пел. Жаль в последнее время это стало редкостью. Всё равно, года проходят чередою, И становится короче жизни путь, Не пора ли мне с измученной душою На минуточку прилечь и отдохнуть. Всё, что было, всё, что ныло, Всё давным-давно уплыло, Утомились лаской губы, И натешилась душа! Всё, что пело, всё, что млело, Всё давным-давно истлело, Только ты, моя гитара, Прежним звоном хороша.       Серёжа пел ни на кого не глядя, полностью уйдя в себя. Слушающему его с замиранием сердца Макару, сделалось жутко от его вида. Он понял, почему друг выбрал эту песню. Ты напомнила вчера мне о далёком, Пережитом, позабытом полусне… Милый друг! Ни разговором, ни намёком Не ищи былого облика во мне.       И Серёжа поднял взгляд на Макара. Он смотрел ему прямо в глаза, и Гусев никак не мог отделаться от ощущения, что играет Сыроежкин только для него. Макару было и приятно, и страшно одновременно, потому что в Серёжиных глазах чудилась тоска, усталость и… отчаяние. Всё, что было, всё, что ныло, Всё давным-давно уплыло, Утомились лаской губы, И натешилась душа! Всё, что пело, всё, что млело, Всё давным-давно истлело, Только ты, моя гитара, Прежним звоном хороша.       Гусев был влюблён в Сыроежкина ещё со средней школы. Бегал за ним, как привязанный, задирал, пытаясь привлечь Серёжино внимание, но свои истинные чувства к другу осознал когда уже сам был плотно женат и ждал прибавления в семействе. Да и Серёга всю дорогу был при девушках и при этом… роботе своём. Так что оставалось только дружить. Серёжа смотрел на Макара и продолжал не то петь, не то рассказывать ему о своей боли. Может быть, ну вот совсем еще недавно, Захлебнулось сердце б радостью в груди, А теперь — как это просто и забавно — Мне сказать тебе лишь хочется: «Уйди». Всё, что было, всё, что ныло, Всё давным-давно уплыло, Утомились лаской губы, И натешилась душа! Всё, что пело, всё, что млело, Всё давным-давно истлело, Только ты, моя гитара, Прежним звоном хороша.       Песня закончилась, прозвучали финальные аккорды, гости зааплодировали, и наваждение исчезло.       — Серёг, ты классно пел, молодчина! У тебя талант же! — обнял его Гусев. — Пойдём, проветримся? — и, не дожидаясь ответа, потащил друга на лестничный балкон двенадцатого этажа высотки, где они жили.       Был поздний летний вечер, дул теплый ветерок, на улице давно зажглось освещение, и вся обстановка была в целом благостная и расслабляющая. Народ остался пить и есть в квартире двумя этажами ниже, и Серёжа с Макаром на лестнице были совершенно одни.       — Серёг, — Макар говорил абсолютно серьёзно, держал друга за руку и смотрел прямо ему в глаза. — Ну, мы ж не чужие друг другу люди. Что происходит? Ты сам не свой. Тебе плохо. Так что?       — Это так заметно? — близость Гусева, и то, что они были наедине, пробила брешь в Серёжиной броне. Он подумал, что может быть откровенным с другом.       — Серёж…       — Видимо, кризис среднего возраста. Дожил до сорока и понял, что ничего из себя не представляю. Нищеброд и неудачник, который прожил по сути не свою жизнь. Занимался не своим делом, любил не того, кого хотел. Чуть не потерял свою жену и вынужден был отдать сына андроиду.       — Отдать сына? — не понял Гусев. — Ты отдал Сашу Электронику?       — Да. Майя болела, чуть не умерла. У нас не было денег и некому было помочь с младенцем. А тут Эл. Решил наши основные материальные проблемы и полностью взял на себя уход и содержание ребенка. Который за четыре года так к нему привязался, что без Электроника уже не может. Квартиру, кстати, нам тоже Эл купил — чтоб мы все рядом были. Ну, и самое интересное — Эл, объективно, очень хороший отец. Мне таким никогда не стать. Вот, собственно, и всё. А, ну и до кучи — я не могу спать с женой. Не хочу. Так что, муж из меня ещё хуже, чем отец.       — Серёг, ты наговариваешь на себя, — Макар развернулся всем корпусом к Серёже и легко провёл рукой по его щеке. — Ты самый замечательный человек, которого я знаю. У тебя тяжёлые обстоятельства, но ты не неудачник. Ты талантлив, ты самый лучший отец и твоя жена тебя любит. И не только жена, — Макар так и не убрал руку от Серёжиного лица. Напротив, его большой палец коснулся губ Сергея. — Ты очень красивый мужчина, Серёжа.       Сыроежкин во все глаза смотрел на Гусева и боялся пошевелиться или что-нибудь сказать — вдруг это всё не более, чем плод его воображения? Что, если он сам придумал себе, что стоит здесь с предметом своих прошлых мечтаний и слышит от него все эти вещи? Но помимо воли Серёжа поймал палец Макара губами, и сразу же был был вовлечён в глубокий поцелуй.       — Не делай этого, стой! Макар! Не надо, — Сергей буквально задыхался от нахлынувших внезапно чувств, а ведь ещё совсем недавно он считал себя чуть ли не импотентом. Умом он не хотел переводить дружеские отношения с Гусевым в такую плоскость, но тело его не слушалось и жило своей жизнью. Только минуту назад Сыроежкин целовался с Гусем и лез ему под рубашку, в то время как Макар прижимал его к себе и мял за задницу, а теперь друг уже стоит перед ним на коленях, и Серёжа, вцепившись в рыжую шевелюру, толкается в его рот!       — Мы могли бы встречаться, — Гусев поднялся, с трудом переводя дыхание, вытер тыльной стороной ладони рот и с надеждой посмотрел на Сыроегу. — Я понимаю, что звучит неожиданно, но… Серёг, ты мне всегда нравился.       Сыроежкин не знал, плакать ему или смеяться. Без малого двадцать лет сох он по Макару, считая его стопроцентным натуралом, а когда наконец-то всё перегорело, и секс и романтика Сергею уже в принципе стали не сильно интересны, Гусев предлагает ему встречаться.       — Ты ведь женат, Макар. Я — тоже. Куда нам, да и зачем?       — А может, я люблю тебя, — тихо сказал Гусев и обнял Сыроежкина за талию. — А жена… Я разведусь в любом случае. Дети выросли… Пока Зойка ещё нестарая и привлекательная женщина, надо дать ей шанс устроить свою жизнь. С тем, кто её будет действительно любить.       — Я так не смогу, — замотал головой Серёжа. — Не смогу бросить Майку. Я ей нужен. И детям… А двойная жизнь мне уже не по силам, прости… И Эл…       — Ну да, Эл, — невесело усмехнулся Гусев. — Вот кого ты не можешь бросить и кому не станешь изменять.       — Я не влюблён в него, просто… — Сыроежкин задумался, подбирая нужные слова. Но за него это сделал Гусев.       — Брось, Сыроега, не влюблён, зато любишь. Он предан тебе как собака, обожает, готов простить что угодно. И со школы в этом отношении ничего не изменилось — это очевидно всем, кто вас знает. И ты его тоже любишь… Знаешь, я никогда не ревновал тебя к Майке или другим женщинам, только к Элу, — Макар теперь выглядел грустным и было понятно, что говорит он очень серьёзно. — Наверно, ты прав, — Гусев замолчал на несколько секунд, собираясь с духом, — у нас вряд-ли что-нибудь получится. Но я хочу, чтобы ты знал — я всегда буду тебе другом.       — Прости… Я пойду домой.       Сыроежкин извинился перед Зойкой, сославшись на внезапно поплохевшее самочувствие, вызвал такси и поехал домой, оставив супругу с детьми развлекаться дальше.       Гусев смотрел вслед отъезжающему такси, печально вздыхал и думал, что обижаться на Серёгу глупо — если бы у него был такой человек, как Электроник у Сыроежкина, он бы держался за него обеими руками и ни за что не променял бы его ни на кого другого. И к кому именно домой поехал Серёжа, Макару тоже было совершенно ясно.

***

      — Э-эл, как же я устал, — Сыроежкин плюхнулся на кровать, сгрёб в охапку сына, который уже спал на ней в обнимку со щенком, и наконец-то расслабился. — Вот, не зря я не хотел туда ехать. А всё Майка, дома скучно ей, видите ли. А меня там ещё и петь заставили!.. Я спел одну песню и сбежал, — зевнул Серёжа. — Эл, полежи со мной, — он попытался изобразить «щенячьи глазки», но, судя по тихому смеху Электроника, получилось не очень. Тем не менее, сидевший рядом с ним на кровати, Элек лёг, обнял Серёжу со спины и уткнулся носом ему в шею.       «Ему ведь хорошо со мной, он пришёл сюда, один, хочет, чтобы я был рядом, — думал андроид, вдыхая дурманящий запах близнеца. — Но что же делать с Майей?»