в красках

у медовой акварели из сладкого только название. она это вновь понимает, когда приходится слюнями смочить кончик пряди своих волос. старые добрые кисти начинают выпадать из рук, а большие пальцы мажут по контуру пятнами не тех красок, которые нужны. короткие волосы поддаются контролю еще хуже, чем привычные инструменты художника, но картина требует именно этого - беспорядочных линий, аромат которых расплывается под носом красным пятном. с акварелью невозможно справиться, когда в тебе закончилось всякое терпение. плотная бумага вздулась на месте, где не единожды протиралось небо множеством разных оттенков, а капнувшая неосторожностью вода затекает не туда, забирая за собой холодный оттенок, который, смешиваясь с другим, теплым, разводит лишь грязь. голубые глаза получаются красными, чужие капилляры лопаются на листах бумаги, в жизни - прячась за отведенным в пол взглядом. альбомные листы сбегают под кровати, а грязная вода проливается на белую футболку. на волосах все засыхает и осыпается, медовые краски все еще не приобретают вкус меда, от поцелуев становится холоднее, чем было в декабре за окном. обилие оживающих образов нестройных линий кружат голову и сводят с ума тонкие пальцы, она увлечена тем, что дышало в ней когда-то каждую секунду. из другой комнаты бьют звуки иной жизни, и по его рукам она читает каждую новорожденную ноту. Максим говорит: "я сделаю из тебя новую Земфиру", пока она пытается сделать из него того, кем является он сам. нарисованный кит, запертый в сетях, оказывается выброшенным на мусорку кверху брюхом. из утвержденного остаются только высохшие акварельные цвета. она смотрит в его родную голубизну и не понимает, что означают слова, что в них отражаются. он улыбается ей рассеянной улыбкой, полагая, что разгадал каждый набросок, сделанный ею в самых неприметных уголках квартиры. её руки сами выписывают на любых поверхностях знакомое и значимое "Da", она специально не вытирает пыль на самой верхней полке, где были спрятаны ненужные птицы. мягкие подушечки пальцев вырисовывают разные слова, а короткие ногти больше не стучат по клавиатуре. писать почти невидимые послания становится её традицией, потому что бьющаяся жила с красками вместо крови больно стучит пульсом по вискам. Кристина пишет послания на запотевшем зеркале в ванной, на грязном стекле автобуса, на крыле припаркованной машины. она носком чистых ботинок мешает грязь под ногами и едва ли сдерживается, чтобы не написать чего-нибудь в вагоне метро. пассажиры мимо проходят даже тогда, когда на информационных ярких экранчиках светится её лицо и звучит её голос. метро ей кажется спасительным полем битвы. поэтому, каждый раз залетая в последний вагон в самый последний момент, она пытается удержаться в поездке на своих двоих, не прибегая к помощи поручней. один раз все таки не выдерживает: расписывает втихаря одну из лавочек на почти пустующей станции разбросанными буквами, а потом не может остановиться. на стенах соседнего дома все чаще появляются почти незаметные надписи из-под пера черного маркера. мягкая буква "м" прячется в слове "метро", и не находит место в строке "мы здесь не зря", Максим настойчиво протягивает "в", искаженно похожее на сердце, и сам попадает в Несвободное плавание. маркер оставляет грязное пятно на щеке, которое не стирается ни одним из поцелуев. и отдает горечью. лучше бы медом. ни один из следующих образов не находит себе места в их квартире, и приходится бежать за чужими лицами под землю, где слишком много напоминаний об уносящемся времени. слишком много мазков на чистом лице. а в рюкзаке - толстое стекло. в ней рождается то, что взрывается кровью. он поет про неё на языке своих рук. а она рисует ему послание детской гуашью, заполняя некогда белое пространство горячим оттенком. на однотонном небрежном фоне, пока она будет пролетать где-то далеко под землей, растирая краски между указательным и большим пальцами, он найдет неожиданную картину:

"ты в красном".