Sweet hate

Und ich hore deinen Atem, Und ich rieche deine Angst. Ich kann nicht mehr langer warten, Denn ich weiss was du verlangst. И я слышу твоё дыхание, И я чувствую твой страх. Я не могу больше ждать, Потому что я знаю, что тебе нужно. Oomph! — Augen Auf

      Линденберг проклинал лифт, который вновь сломался, и таксиста, который не смог утром сдать ему с крупной купюры. Проклинал немного и бармена, который вчера снова и снова подливал ему текилу. Даже вчерашний любовник, с которым он провел просто дикую и потрясающую ночь, плавно перетекающую в утро, не избежал той же участи.       Проще говоря, Джулиан мысленно покрывал матом и проклятьями всех и вся, кроме… самого себя, конечно. Ведь он явно был не виноват в том, что после учебы вчера вечером отправился в бар. Напиться с горя, от радости или скуки, уж не все ли равно?       В том месте его все равно никто не знал, но будто бы магнитом к Джулу вечно притягивало какого-нибудь красавчика. Да и не заметить того рыженького в баре было бы настоящим кощунством! Россыпь веснушек этот ангел наверняка замазал тональником, ведь его шевелюра точно была натурального цвета. Хитрый наглый взгляд юноши скользнул по лицу Линденберга, который слишком уж недвусмысленно в тот момент рассматривал его упругую задницу, словно нарочно обтянутую такими узкими джинсами. Конечно, немец нисколько не смутился, что был замечен, и предложил парню выпить — тот заказал до невозможности сладкий коктейль, пока Джулиан заливал в себя очередную стопку текилы. Проверяя почву, Линденберг пошутил про то, что после такой приторной ерунды может что-то слипнуться. Рыженький — Дэйв? Дэни? А, да плевать — с улыбкой попросил его проверить, все ли с ним в порядке.       Как-то незаметно для самого себя Джулиан в этот раз немного перебрал. Возможно поэтому он смутно помнил, как они добирались до чужой квартиры: гораздо отчетливее ему вспоминалось наутро лишь то, как он целовался с парнем в проулках.       Его случайный любовник, кстати говоря, оказался настоящим смерчем — всеми своими действиями парень просто напрашивался на грубость и довольно умело провоцировал, жадно покрывая шею немца поцелуями и засосами, вцеплялся в спину тонкими пальцами, умудряясь немного царапать даже короткими и незаметными ногтями. Линденберг же оставлял синяки на бледной коже, заставляя любовника насаживаться еще глубже, и вгрызался в мягкие, все еще сладкие даже после десятков поцелуев губы.       Утром Джулиан первым делом заметил в ванной яркие и заметные следы прошедшей ночи на своей шее в виде засосов, из-за которых оставалось только смачно выругаться — правда, про себя, чтобы спящий ангельским сном любовник этого не услышал. Линденберг по привычке стянул торчащие после сна волосы резинкой в пучок, чтобы не лезли в глаза, и поехал домой, пока его рыжеволосый искуситель продолжал сладко спать.       Главное правило хорошего случайного секса — утром лучше не пересекаться. И по возможности Джулиан старался никогда его не нарушать.       Голова у него раскалывалась всю дорогу до дома, хотя в полной мере Линденберг понял это лишь в тот момент, когда наклонился за упавшими возле самой двери ключами. Ругнулся он уже вслух на немецком, вваливаясь в прихожую и стягивая с себя кожанку. Был сосед дома или нет, его не волновало совершенно — интересоваться планами и расписанием Артура он никогда даже не пытался.       Первым делом Линденберг все равно прошел на кухню, пытаясь в шкафчиках найти обезболивающее и параллельно с этим наливая себе в стакан воды, жадно осушая его из-за характерной сухости в горле. Шуму наверняка было много, и Артур уже проснулся. Хотя признаков жизни сосед все равно не подавал, что наводило на следующие умозаключения: либо он куда-то ушел, либо... Джулиан остановился на первом варианте как на самом желанном. Утренняя стычка была единственным, чего хотелось бы избежать — а то, что она вполне может быть, он отчего-то не сомневался.       Благополучно выпив таблетку, немец прошел из крохотной кухни в гостиную, где и обитал, плюхнувшись прямо на неразобранный диван и едва заметно охнув от головной боли.       Как и ожидалось, вскоре послышался шум из-за закрытой двери, а уже потом в поле зрения появился Артур. После сна его волосы топорщились в разные стороны, а мешки под глазами были настолько огромными, что Линденберг с каким-то самодовольством подумал — даже он сейчас выглядит гораздо лучше соседа.       Накануне Паркер почти до самого утра залипал в новую игру, планируя по крайней мере в утро воскресенья хорошо выспаться. Сосед снова не вернулся домой — это означало полную свободу действий. Развалившись на чужом диване со своим ноутом, Артур заказал пиццу, а после с головой погрузился в виртуальную реальность хоррора, успокоившись почти с рассветом, когда прошел наконец-то всю игру.       — Какая же ты сволочь, Джули, — Артур нарочно коверкал имя Линденберга, потому что ему нравилось наблюдать, как каждый раз из-за этого перекашивается физиономия немца. Тот в такие моменты вел себя словно кот, которого погладили против шерсти.       Вот и сейчас, услышав ненавистное прозвище и громкий голос со стороны дверного проема, Джулиан едва слышно зашипел, пальцами массируя виски.       — Это я-то громкий? — немного сипло заговорил он. Таблетка все еще не начала действовать, потому голова раскалывалась словно надвое.       — Ты! Громкий, как шлюха в подворотне! — Артур специально как можно громче крикнул это соседу, потому что по мученическому выражению на чужом лице (и по тонкому шлейфу перегара, естественно) догадался, что у того жутко болит голова с похмелья.       Нахмурившись при взгляде на соседа, Линденберг почти заскрипел зубами. Так уж вышло, что, когда они собрались снимать эту квартиру, двушка оказалась наиболее выгодной. Тогда у Паркера было больше денег, чем у него, потому парни вполне по-дружески решили, что именно Артур станет обладателем комнаты. Джулиан, к огромному своему неудовольствию, поселился в гостиной, которая пусть и была довольно уютной, но совершенно не позволяла ему уединиться. А ведь иногда у Линденберга появлялось желание спрятаться в свою комнату, хлопнуть дверью и побыть одному — вот именно в эту секунду особенно остро.       К тому же спал он обычно очень чутко, потому проходящий на кухню или в ванную сосед часто будил его по утрам. Конечно, в любое другое время Джул не мог отказать себе в удовольствии сделать то же самое, потому сейчас мысленно припомнил отвратительное утро вторника, считая нынешнюю ситуацию своеобразной местью за тот день.       Если в будние дни чаще всего парни почти не пересекались, то неприязнь друг к другу достигала апогея по выходным, когда оба проводили большую часть дня совместно и каждый отчетливо понимал, что, несмотря на некоторую схожесть характеров в глазах окружающих, их взгляды на жизнь были настолько противоположными, что аж зубы сводило у обоих.       — Иди ты к черту! Мог бы дальше дрыхнуть, задрот, потому как я планирую заняться этим приятным делом.       После этого Джулиан блаженно закрыл глаза. Артур что-то гневно прокричал в ответ с кухни, но разобрать слова из-за шума воды было трудно. Линденберг не был уверен, что все-таки сможет сейчас уснуть, потому решил хотя бы просто полежать, ожидая, пока головная боль пройдет.       Пальцы блондина невольно скользнули по обивке дивана, но тут же сжались в кулак. Он почувствовал крошки. Приоткрыв глаза, Линденберг только теперь заметил мусор, наваленный на его столе: открытая и пустая коробка из-под пиццы, смятая в ком упаковка чипсов и пара банок из-под пива, стоявших торжественно среди этого хаоса. Бровь Джулиана нервно дернулась.       Оправдывая стереотип о немцах, Линденберг был помешан на порядке и правилах. На его столе редко лежали только книги или ноутбук, а в ящике с одеждой и шкафу у Джулиана все было разложено в определенном порядке. Да и по негласному разделению обязанностей уборка квартиры чаще всего была на нем. Правда в «мусорную цитадель» — именно была названа комната со свинарником Артура — Линденберг никогда не заходил. В конце концов, Джулиан не был прислугой, чтобы и за лентяем соседом драить. Правда, все остальные комнаты попадали в зону посещаемых, потому хотя бы раз в месяц парень устраивал генеральную уборку. Чаще всего старался выбирать время, когда был один. Ему не нравилось ни присутствие соседа в этот момент, ни его комментарии, которые тот изредка опускал.       Но оставленный на столе мусор вызывал сейчас у Джулиана не воинственное желание вытряхнуть из Паркера душу (и заставить желательно ею драить поверхность до зеркального блеска), а скорей стремление смахнуть все на пол, чтобы сейчас хотя бы глаза не мозолило.       — Если ты еще раз будешь жрать на моем диване, я тебя прибью! А потом схожу за куском хлеба и раскрошу в твоей кровати, — как можно громче произнес Джулиан.       С кухни доносилось лишь какое-то мурчание под нос и приятный запах кофе. Линденберг нервным жестом похлопал себя по всем карманам и понял, что забыл сигареты. Либо же те остались в кожанке, за которой надо было преодолеть настоящий марафон от дивана до коридора. Заверяя себя, что курить хочется не так сильно, он перевернулся на спину, поправляя под головой подушку.       Медленно, но верно обезболивающее справлялось со своей задачей. Есть не хотелось, взаимодействовать с раздражающим его соседом — тоже. Постепенно Джулиан почувствовал, как проваливается в мягкие объятья снов. Хотя на периферии сознания маячила мысль о том, что Паркер наверняка разбудит и помешает в выходной день наслаждаться жизнью.       Ведь отравлять существование друг друга со временем стало для обоих самой первостепенной задачей. Главное правило хорошего соседа — портить жизнь другому. Для Джулиана это стало аксиомой.