Злая тайга
21 января 2020 г., 22:51
Город, где бушевала война, остался далеко позади. Исчезли дымящиеся руины, безобразные груды обломков, торчащие тут и там заводские трубы — словом, все, что неистово мельтешило перед глазами последние четыре часа.
Я упустил тот миг, когда пейзаж за лобовым стеклом словно бы раскололся на две половины. Верхняя половина — тоскливая, мутно-серая, а нижняя — угрюмая, темно-зеленая. Темно-зеленой была тайга. Она все росла и росла, надвигалась на нас, становясь все отчетливее, все ближе, ближе…
Во рту у меня пересохло. И почему в нас не заложили бесстрашие, очень полезное в такие минуты? Истребитель трясло, горели красным аварийные лампы, надрывалась сирена. Отключить бы её, но нет, некогда.
Я делал все возможное, чтобы замедлить падение, но ничего не выходило. Мне срочно был нужен второй пилот.
— Би! — крикнул я без особой надежды. — Би, слышишь меня?!
Би не отозвался. Он не отзывался с тех самых пор, как наш истребитель подбило ракетой. А я даже не мог повернуть голову и посмотреть, жив ли он — ни на миг нельзя было бросать панель управления.
«Значит, в тайгу», — подумал я бесцветно и тупо.
Она расстилалась под нами — темная, грозная, вечная. Будто нарочно раскинула свои сети, чтобы ловить таких зазевавшихся, вроде нас. Проглотит ведь, сволочь, и не подавится. Дрогнут верхушки елей, качнутся, расступятся, и снова сомкнутся. Тайга приготовит объятия для новой жертвы, а нас… будет чудо, если мы выживем.
«Разгерметизация, разгерметизация», — монотонно бубнил автомат. Мне хотелось рявкнуть, чтоб он умолк, но я знал, что это бессмысленно. Справа что-то лихо свистело, почти перекрывая сирену и этот искусственный голос. Мне стоило больших усилий сосредоточить все внимание на панели. Она полыхала красным, будто горела — черт бы побрал аварийную подсветку!
Запасной двигатель включился, когда до земли оставалось триста семнадцать метров. Истребитель удалось выровнять, и падал он теперь не так быстро. Но все-таки быстро.
Главное было сделано. Я выдохнул, откинулся на мягкую спинку кресла, зажмурился и стиснул зубы.
Послышался ужасающий скрежет, истребитель снова стало мотать во все стороны, зато падение замедлилось и шло поэтапно, толчками. Так змея глотает слишком большую добычу — я видел в одной передаче.
Удар о землю — жесткий, безжалостный — принес с собой тишину. Стихла сирена, стих автомат, вещавший про разгерметизацию. Ничего не свистело, не выло, не скрежетало.
«Все, выжили, — пронеслась мысль в почти пустой голове. — Точнее, я выжил».
Поборов дикую боль в ногах, я расстегнул ремни безопасности, затем расстегнул их на Би, поднял его и с трудом выволок наружу.
Би был бледен, как смерть, и обмяк, как тряпичная кукла, но дышал. С правой стороны его экипировка была липкой от крови.
«Нужны бинты!», — понял я и, положив Би на землю, полез в истребитель искать аптечку. В тот момент я не думал, что это рискованный шаг. В тот момент я вообще ни о чем не думал кроме того, что мой брат еще жив и его можно спасти.
Но когда я нашел серебристый контейнер с медицинским крестом, слева что-то треснуло и на миг меня ослепило вспышкой. Не успел я открыть глаза, как грудь пронзила острая боль. Я охнул, но контейнер не выпустил.
Открыв глаза, я понял, в чем дело. Точнее, понял отчасти. В аппаратуре что-то совсем разладилось и рвануло — наверно, короткое замыкание. Взрывом выбило стекла в иллюминаторе, и один крупный осколок врезался прямо в грудь. Глубоко, черт! И, возможно, задело сердце.
Стиснув зубы, чтобы не закричать, я взял этот осколок свободной рукой и, собрав волю в кулак, резко дернул его от себя. Крик все-таки вырвался, а из глаз во все стороны брызнули слезы. Болеть, кажется, стало только сильнее.
Я поглядел на этот осколок — весь мокрый, склизкий, багровый — и мне стало противно. Я отшвырнул его и решил выбираться из истребителя, пока не взорвалось еще что-то.
Перед тем, как выбраться, я нажал на большую красную кнопку, почти убежденный, что она не станет работать. Но она заработала. По невидимому воздушному каналу понесся сигнал, возвещавший, что мы здесь и нуждаемся в срочной помощи. Да, аварийный передатчик работал исправно.
Это не сильно меня обрадовало. Я знал, что помощь придет не скоро. У них там самое пекло, им сейчас не до сбитых и раненых — уцелеть бы самим. А когда помощь придет… вряд ли мы с Би дотянем. Раненые, посреди беспощадной тайги… Эх, коварная, злая тайга — может, лучше б она нас прикончила сразу?
Я выбросил эту слабовольную мысль из головы и заковылял к брату, зачем-то держась свободной рукой за грудь. По порванному комбинезону медленно, но неумолимо расползалась мокрая бурая клякса. В голове зашумело, и даже боль будто бы притупилась.
Я опустился рядом с Би на колени, с трудом разорвал его комбинезон, обнажая рану, и стал накладывать повязку. Руки у меня сначала дрожали, потом стали неметь и отказывались подчиняться.
— Брат! Брат, ты слышишь меня? Очнись, Би! — губы у меня тоже дрожали, а потом стали неметь.
Би не очнулся. Может и к лучшему. Ради чего приходить в себя здесь и сейчас? Чтобы увидеть вокруг глухую тайгу и теряющего сознание напарника?
— Би! — позвал я последний раз и бессильно рухнул рядом с ним на траву.
Трава была мокрая, и, упав в неё носом, я отчетливо видел застывшие на зеленых травинках капли дождя — блестящие, прозрачные, круглые.
«Никогда б не подумал, что в последний миг жизни увижу… такое», — подумал я перед тем, как лишиться чувств.
***
Очнувшись, я ощутил, что лежу на чем-то удобном и мягком. «Неужели прилетели и подобрали? — мелькнула первая мысль. — Что ж, повезло. Узнать бы еще, что с Би» И тут я ощутил странный запах. Странно приятный запах. Не запах даже, а аромат — аппетитный и тонкий. Я догадался, что пахнет свежим хлебом. Странно… Как пахнет свежий хлеб, я не знал, точней, мне всегда казалось, что я не знаю. И откуда такому запаху взяться в госпитале? Я хотел открыть глаза и посмотреть, где я, но тут послышались голоса, и я повременил с этим, весь обратившись в слух. Голоса доносились из соседнего помещения — звук был приглушенным, далеким. Один голос был низкий и грубый, мужской, а второй — тонкий, девичий, почти детский. — Ну смотри, Ирма, если они что натворят… — Да что они натворят в таком состоянии? Ты что, не видел, они в себя не приходят! — Придут твоими стараниями… Ты в свои годы жизни не знаешь. Лучше б ты эту погань оставила подыхать, где лежали. — Они беспомощны и разбиты! Нельзя быть жестоким к беспомощным, профессор наш так говорит. — Профессор ваш так говорит… А про то, сколько людей эти мрази убили, профессор ваш, часом, не говорит?! Они мать убили твою! Тут мужской голос почти сорвался на рык, и меня передернуло. — Так это ж не именно вот они. Это были другие, наверняка другие. Ты ж знаешь, пап, они все одинаковые, не разберешь. — Верно ты говоришь — все одинаковые! И чужих матерей убивали. Чужих жен… убивали! Чужих… детей… убивали! Послышался звон стекла. Девичий голос вскрикнул. Я понадеялся, что от испуга. — Пап… пап, не надо, не горячись, — теперь голос дрожал, в нем звенели слезы. — Прости, прости, Ирма, — мужчина как будто сдался, обмяк, его голос теперь звучал едва слышно. — Совсем нервы сдают, прости старика. Душа у тебя добрая, дочка. Сердце у тебя доброе, только ты жизни еще не знаешь. Вся в маму свою, мир праху её. Ирма расплакалась. Я представил, как она прижимается к своему старику, а тот неловко гладит её по волосам. И рука у него мозолистая, грубая. Представил и сам заплакал, только беззвучно. И зачем только я стал невольным свидетелем, вернее, слушателем семейного горя? И вдвойне было больно, что эти люди, так от нас пострадавшие, не бросили нас умирать. За стенкой тем временем снова заговорили. — В общем, пока они здесь, они на моем попечении, — голос у Ирмы выровнялся, теперь в нем звучала уверенность. — Пока они мирные и раненые к тому же, я тебе их обижать не дам. И остынь, папа. Вспомни, что ты трех эфитов утилизировал, перед тем как одуматься. А Диана что-то на тебя не бросается. — Да, все хороши, — произнес отец смиренно, на выдохе. — Все мы в этом по локти, чего уж там. Ладно, уговорила, не трону я бедолаг этих, хотя по-хорошему стоит. Мама твоя не хотела бы, чтоб за неё мстили. Душа у нее была… мне бы такую душу. — Пойду проведаю, как они там. Послышались шаги — легкие, едва различимые. Я поспешно открыл глаза и утер слезы. Комната была небольшой, но скорее уютной, чем тесной. Занавески на окнах были задернуты и создавали приятный голубой полумрак. У одного из окон стоял письменный стол. На столе — компьютер, бумаги, книги и, что интересно, несколько склянок, заполненных цветными жидкостями и порошками. Не успел я как следует осмотреться, как вспыхнули лампы под потолком, и в комнату вошла девушка. Она была в высоких черных ботинках на толстой подошве и в темном камуфляжном костюме. Её волосы, скоромно убранные в косу, поразили меня своим цветом. Не рыжие и не красные, а именно огненные — в ярком свете казалось, они взаправду горят. Но больше всего меня удивило лицо: оно было сплошь усыпано мелкими коричневыми точками. Особенно много их было на носу и щеках. Я никогда такого не видел. Увидев, что я очнулся, она удивилась и даже отшатнулась невольно. Я почувствовал, что ей страшно. А может, она заметила не успевшие высохнуть слезы. — Привет, — сказал я, попробовав улыбнуться. — Привет, — сказала она. — Я пришла сменить тебе повязку. Словно бы в оправдание она подняла руку, в которой был зажат маленький белый сверток. — Спасибо. — Пока еще не за что благодарить. Она присела рядом со мной и стала снимать старую марлю — мокрую, отвратительно-бурую от запекшейся крови. Я приподнялся, чтобы ей было удобней. Точнее, попробовал приподняться. — Лежи-лежи, я и так справлюсь, — сказала она почему-то вполголоса. Мягко сказала, нежно. Никто и никогда прежде не говорил со мной таким голосом. А было чувство… будто его-то мне всю мою недолгую жизнь как раз не хватало. Только я не знал этого, пока не услышал. — Вот, уже заживает. — Ирма предупредительно не коснулась раны рукой, задержав пальцы в каких-то двух сантиметрах. — Поразительно быстро все заживает. Только и нужно было, что бинт наложить. — У нас ускоренная регенерация. Как мой напарник? — Лежит в моей комнате на чердаке. Я у него недавно была. В себя не пришел, но состояние нормальное. Если у вас у всех такая регенерация, выживет. А сейчас постарайся не дергаться, я обработаю края антисептиком. Я хотел сказать, что в этом нет нужды, и мы с конвейера устойчивы ко всяким инфекциям, но почему-то спросил вместо этого: — Что у тебя с лицом? — А что с ним? А, это… это же веснушки, — она вдруг смутилась. — Конопатая я, вот и все. — Это как — веснушки? Она поглядела на меня с удивлением. — Ты что, правда, не знаешь? — Я военный, не дерматолог, — мне почему-то стало обидно. — А, ну… это от солнца. Кожа к ультрафиолету чересчур восприимчива. Со стороны уродством кажется, но по… — Ты очень красивая, — возразил я, неосознанно коснувшись её руки. — И твои веснушки… очень красивые. Я говорил искренне. И искренне не понимал, что уродливого может быть на её лице. Веснушки были необычными, непривычными, но никак не уродливыми. Даже напротив. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Меня в детстве за них дразнили. — Зря они так. Веснушки чудесные. Она рассмеялась. Зажмурилась, как котенок, и рассмеялась. Но быстро взяла себя в руки, поставила антисептик на табуретку и начала бинтовать рану. — Знаешь, а ты не такой, как я думала о солдатах. «Ты тоже совсем не такая, как я думал о людях», — усмехнулся я в мыслях, но вслух спросил: — А как ты думала? — Я… я же видела вас… таких, как ты, по сети, но… мне всегда казалось, вы старше. — Нам всего около года. Плюс-минус несколько месяцев. — Да нет, внешне старше. Суровее, что ли. Знаешь, ты ведь совсем не похож на солдата. «И хорошо. Не хочу быть солдатом. И никогда не хотел. Но что делать, если жизнь такая?» — А на кого я похож? — Ты? — она закрепила бинт и почесала затылок. — На моего соседа по парте. — У тебя есть сосед по парте, похожий на меня? Она опять рассмеялась. В ее темно-зеленых глазах плясали веселые огоньки. — Нет. У меня вообще нет соседа. — Тогда как тебя понимать? — Не знаю. Знаешь, местная бабушка говорит, все рыжие — чокнутые. — Она заблуждается. Насчет тебя — точно. И тут я невольно посмотрел на повязку. Посмотрел и тихо присвистнул. — Надо же… Как хорошо сделана. Ты учишься на врача? — На врача? Нет. Я эколог. Ну, будущий. И сейчас прохожу практику. — Эколог? Я слышал об экологах. Читал, если точнее. Мне всегда нравилась эта профессия. Она направлена… чтоб сберегать. Чтоб… не разрушать. Возникший в горле комок мешал говорить. Мне вдруг стало ужасно стыдно смотреть на Ирму, и я не знал, куда деть взгляд. — Да, мне тоже нравится. Хотя не престижно ни разу. И платят там… да почти и не платят. Но кому в наши дни нужны деньги? Я так рада, что могу заниматься любимым делом. Знаешь, я очень люблю лес. Странно, правда? — Нет, — ответил я тихо. — А все говорят, что странно. Мокро, грязно, комаров куча, трава по пояс. Иногда выйдешь и себя не узнаешь, — она усмехнулась. — А я все равно люблю. У экологии есть две стороны. Есть техническая — химический состав воды, почвы, воздуха, смена биоценозов, видовое разнообразие… Ты знаешь, наверно. Все посчитать, измерить и занести в таблички. Но мне важнее другая часть, философская. Экология — это наука о том, как жить в мире с миром. Беречь все то, что живет рядом с тобой. Философия милосердия и любви ко всему живому. И когда принимаешь её, начинаешь смотреть по-другому. Представь, что тебя укусил муравей. Красный такой, здоровущий. Что ты подумаешь? — Черт, больно. Я улыбнулся. Знал уже, что ответил не так, и казался себе дураком. — А экология учит, что, если тебя укусил муравей, видимо, ты его чем-то обидел. Наступил в муравейник, к примеру. И муравьям от этого плохо, вот и кусаются. Понимаешь, в чем смысл такой философии? — Да, понимаю. Очень хорошо понимаю. «Муравьи… — стучало у меня в голове. — Здоровущие, злющие, красные муравьи…» — А повязки… Я немного умею лечить животных. Недавно вот лося выходила. Когда встанешь на ноги, можем сходить вместе его проведать. — Я с радостью, но тогда уж и Би позовем. Би, это второй, мой напарник. Ты ведь не против? Тут Ирма как-то поникла, смутилась и отвела глаза. Я тут же ощутил неладное. — Я бы… я бы, конечно, не против, я бы с радостью… — проговорила она, запинаясь. — Только… я не думаю, что это получится. Посмотрим, конечно, но… — Ты же сказала, он выживет, — напомнил я с легким нажимом. — Выживет, это да… Но велика вероятность, что ходить он больше не сможет. Очень серьезные повреждения. Я сейчас схожу к нему, вдруг он очнулся. Кстати, не знала, что у вас есть имена. — Не ахти какие, но есть. По буквам. Надо же нам различать друг друга. По индивидуальным номерам — замаешься. Хотя, все равно ведь приходится. Имен у нас двадцать шесть, а солдат в тысячи раз больше. Но в малых группах «имена» выручают. — И как же тебя зовут? — Зета. — А я Ирма. — Что ж, будем знакомы. — Ладно, я пойду к Би, а ты, если хочешь, можешь пока посмотреть мой альбом с фотографиями. Она взяла со стола увесистую книжку в изумрудной обложке и протянула мне. — Спасибо. — Скоро приду. Она улыбнулась и вышла из комнаты. Какое-то время я слушал, как удаляются её шаги — бесшумные, легкие. Я удивлялся, как в таких мощных ботинках Ирма умудряется шагать невесомо. Наверно, привыкла шагать так по любимой тайге — осторожно, чтоб никого не вспугнуть и не потревожить. И лишь когда шаги стихли, я понял, что плачу. Что заплакал, едва только Ирма ушла. Зачем? Зачем это все?! О, как же просто было жить в черно-белом мире, пока он не начал сливаться, размазываться сотнями серых тонов. Как просто было бороться за справедливость! Мы — хорошие, они — мрази. Бластер в руки, и думать не надо. А теперь… как бороться за справедливость? И как понять, что справедливо? То, что у Ирмы — прекрасной, доброй и чуткой Ирмы — нет мамы, это та справедливость, которой я добиваюсь? Это та справедливость?! Но не могу же я ради Ирмы, ради таких, как Ирма, бросить начатое и обречь своих братьев на гибель, а в лучшем случае — недолгое рабство! Не могу! А должен бы бросить, должен бы… Да, люди пытались меня убить. Но потом люди спасли жизнь мне и моему брату. Какие они разные — эти люди. Но когда объявляешь войну — объявляешь её всем, а значит — и Ирме. Чтобы отвлечься от отравляющих мыслей, я начал листать альбом. Не думал, что он увлечет меня, но это случилось. Альбом был посвящен тайге. Той самой тайге, что махровой зеленой тканью стелилась под нами, когда мы падали. В те минуты, да и потом, когда я, раненый, выбирался из истребителя, прижимая к груди аптечку, тайга казалась мне хищником. Ненасытным, коварным хищником, который только и хочет, что проглотить, уничтожить. В альбоме Ирмы была другая тайга. Лось с умным, печальным взглядом — наверно, тот самый, которого спасла Ирма, а может, другой. Какая-то птица в гнезде — раскрыла крылья, а из-под них таращатся птенцы — пушистые, желторотые комочки. Заяц-русак — пугливо, навострив длинные уши, выглядывает из папоротника. Гроздья рябины на фоне осенних листьев. Желтые цветы, сверкающие росой. Такой была тайга Ирмы. Живой, загадочной и бесконечно доброй. Я успел пролистать альбом трижды, прежде чем Ирма вернулась. К тому времени за окнами совсем стемнело — я видел это в зазорах между синими занавесками. Ирма расплела косу, и её волосы мягкими волнами струились по плечам и спине. Я засмотрелся на них. — Ну как ты? — спросила она, аккуратно присев на табурет возле моей кровати. — Неплохо. Тут Ирма перехватила мой взгляд и, как мне показалось, смутилась. Я улыбнулся. — Все не могу отделаться от мысли, что у тебя на голове пожар. Ирма рассмеялась. Я заметил, что она снова жмурится, как от солнца. Наверно, привычка такая — жмуриться от смеха. А я жмурюсь, когда смеюсь? Я попытался вспомнить, но не сумел. Вспомнил только, что очень редко смеюсь. И совсем уж редко смеюсь искренне. А хоть раз-то смеялся — так, чтоб от сердца? Я не нашел ответа, и мне стало грустно. — Ты чего? — спросила Ирма, быстро посерьезнев. — Нет, ничего, — ответил я сбивчиво. — Вот, про Би вспомнил. Как он? — Пришел в себя, но почти сразу заснул. Правда, не раньше, чем узнал, что с тобой все в порядке. — Ирма вновь улыбнулась, но на этот раз неуверенно, будто сомневаясь, что улыбка уместна. — Вы с ним… очень дружны, как я поняла. — Мы всегда заботимся друг о друге. Все мы, понимаешь? — Все… клоны? — Да. У нас больше и нет никого, кроме нас. Я улыбнулся, но Ирма осталась серьезной, почти печальной. — А ты хотел бы, чтобы был кто-то? — спросила она тихо. Я растерялся от такого вопроса. — Да, наверное. Только это все равно невозможно. Ирма кивнула и задумчиво закусила губу. — Ладно, спокойной ночи, — прошептала она и погасила свет. — Думаю, завтра ты уже сможешь ходить. И ничего не бойся. Здесь ты в безопасности. — А я и не боюсь ничего, — бросил я ей вслед. Я сказал Ирме неправду. И ночь провел беспокойно. То просыпаясь и глядя на размытые контуры мебели, то забываясь сном и видя дымящиеся руины, серые груды обломков, сигнальные огни и тайгу — бесконечную, сырую, глухую тайгу.***
Утром Ирма пришла и, распахнув занавески на окнах, позвала меня завтракать. Она оказалась права — хоть и с трудом, я сумел подняться на ноги. Рана почти не болела, только противно ныла. Но это было терпимо. К чему-чему, а к заживающим ранам не привыкать. — А Би придет? — спросил я, уже готовый выйти из комнаты. Ирма глянула на меня остро и будто бы виновато, потом отвела взгляд и покачала головой. — Не сможет. Пока точно не сможет. А дальше… Я попытаюсь что-нибудь сделать, поищу в книгах, но… — она смутилась и замолчала, по-прежнему стыдливо пряча глаза. Мне стало жаль её. Она — последний человек, которого можно винить за увечье Би. А страдает, мучается… за всех тех мразей, с которых мне хотелось спросить. Я подошел и несмело коснулся её плеча. — Не волнуйся. Уверен, ты сделала все, что смогла. Мой брат тебе жизнью обязан. Как и я сам. И это самое главное, слышишь? Она вздохнула, кивнула и наконец подняла глаза. — Хочешь увидеться с ним, да? — интонация была почти утвердительной. — Конечно. — Сейчас или сначала поешь? — Сейчас. — Пройдешь до конца по коридору, там будет лестница. Поднимешься и окажешься у него. Я пока пойду, помогу папе накрыть на стол. Мы тебя ждем. Я кивнул и с трудом натянул улыбку, подумав, что едва ли отец Ирмы встретит меня столь благодушно.***
Чердачная комната, в которой разместили Би, оказалась очень уютной. Наверное, даже более уютной, чем та, где спал я. Возможно, из-за покатой крыши и круглого окошка, а может — из-за разбросанных по столу цветных ниток, лоскутов ткани, стоявшего в углу микроскопа, забавной игрушки на подоконнике, наклеек-смайликов на обоях и еще сотни предметов, принадлежавших, вне сомнения, Ирме. В комнате царил беспорядок, все валялось небрежно и явно не на местах, но именно в этой веселой неразберихе мне виделось что-то чудесное. В этой комнате жили, мечтали, творили, играли, прыгали и стояли на голове, а не чинно хранили её, чтобы гордо показывать редким гостям — таким же опрятным, чинным и скучным. Би полусидел на кровати и листал какую-то книгу. Увидев меня, он отбросил её и улыбнулся во все тридцать два зуба. — Зета! Я подошел к кровати и крепко обнял его. — Повезло, что хоть с тобой обошлось, — сказал Би, когда я отстранился. — Ты как? — спросил я, не зная, что можно ответить на такие слова. Что в таких случаях говорят люди? Ну, такие, настоящие с большой буквы, вроде Ирмы? О, небо, как мало слов! Как мало опыта, понимания… — Я в норме. Хорошая семья, правда? Я ведь верно сказал? Семья? — Верно, верно. «Можно добавить — разрушенная семья», — подумал я, но не посмел сказать. А еще подумал, что Би тоже отвечать не умеет, и слов у него тоже мало. Еще меньше, чем у меня. И правда, зачем эфиту-солдату слово «семья»? А может, если б мы знали его, знали с конвейера… — И ладно, эфит хороший. Но люди тоже! Представляешь, эфита — Диану — соседи хотели утилизировать. Так Ирма грудью встала и Диану к себе забрала. Чтоб она жила, понимаешь? И она здесь… живет со всеми, не как раб, а как бы… — Как член семьи, — подсказал я. — Да, точно — как член семьи. Умный ты, Зета! Не зря на базе всё сидел за книжками. «Нет, я дурак, — подумал я заторможено. — Дурак дураком. Но разве можно предположить, что человек станет мудрым, прожив всего год? Как тот, кто прожил лишь год, может быть лидером сопротивления, может брать такую ответственность? Но кому еще ее брать?! Кто возьмет, если не я?! — Ну вот, снова задумался, — констатировал Би, усмехнувшись. — Счастливый ты. Я вот смотрел на тебя и тоже начал читать, — он указал взглядом на книгу. — Чтобы мысли в голове появились. А то иногда пытаюсь я думать, и понимаю, что не о чем. Пусто. И так скверно от этого. А еще сквернее от мысли, что могу не дожить до момента, когда голова моя чем-то заполнится. — Вот оно, Би! — вскричал я, не сумев совладать с эмоциями. — Вот она — суть! Вот в чем наша трагедия. Не только тебя, всех, всех эфитов! Я ведь тоже пустой, ты не думай. Книги… глотаю их, а они будто летят в пустоту. Ты еще давно спрашивал, о чем я думаю, когда брожу в одиночестве. Так вот, я пытаюсь понять, кто я. Кто — мы. И… не могу нащупать. Но в чем наша суть для людей, это я уловил. Нас создают специально, чтобы мы были пустыми. И нас убивают специально, чтобы мы не стали самими собой, чтобы мы, твоими словами, не заполнились. Не заполнились тем, что им не нужно, но нужно нам. Потому что как только мы заполнимся, мы перестанем быть их игрушками, их рабами. Мы освободимся. Поэтому я читаю запоем, Би. Поэтому изучаю все, на что нахожу время. Я не знаю, кто я, и не знаю, кем хочу быть, но точно знаю, кем не хочу. Тем, кем меня задумали люди: пустышкой, набитой опилками. — Умный ты, — повторил Би завистливо. — Знаешь, временами мне кажется, ты… — тут он понизил голос, — мог бы заменить нашего Лидера. От этих слов у меня пробежал холодок по коже. Надо быть осторожней, нельзя так просто выплескивать душу, даже в беседе с братом. Он ведь тоже соображает. Мы все на самом деле неплохо соображаем. И что случится, если братья откроют этот великий обман? — Да, ты умный. А мне это сложно, если по-честному, — продолжил тем временем Би. — Давай про семью лучше. — Давай про семью, — кивнул я, переведя дыхание. — Хорошая семья. Слушай, а ты знал, что люди бывают такими? Я вот не знал. И не подумал бы никогда… А ты? Я промолчал. «Знал ведь, знал ведь, — стучало сердце. — Знал и все равно пошел на все это». Би — святая невинность. Но я-то знал, и давно знал! — Интересно, что бы наш Лидер сказал, узнав о таком? Что люди спасли эфитов? Да не каких-то, а нас, военных. Меня вдруг пробрала злость. Не страх, а именно злоба — до дрожи в пальцах. Но злость на кого? Не на Би. Нет, не на Би. — А что, по-твоему, он может на это сказать? — спросил я, с трудом себя сдерживая. — Что он, должен, по-твоему, на это сказать? Би явно смутился. И правильно. Пусть не задает такие вопросы. Ему это сложно. А мне — не сложно? — Ну… не знаю. Мог бы сделать так, чтоб об этом рассказали всем в репортаже. — И к чему это приведет? Как, по-твоему? Теперь Би смотрел на меня со страхом. — Зета… ты чего? Я должен был остановиться, как-то замять все это, может, перевести в шутку, но не мог. Сердце стучало с тройным упорством, к голове прихлынула кровь, пальцы мелко дрожали. — Нет, ты мне ответь. — Ну… они бы узнали больше о людях. Узнали бы, что не все относятся к нам так, как нам показывали раньше. И это — наполнило бы их чем-то новым. Да, как раз то, про что ты говорил, если я правильно понял. — Наполнило, и что дальше? Я перестал злиться. По крайней мере, внешне. Теперь я говорил ровно и почти механически. — Я… я не знаю. Как ты там говорил? Они… станут свободными? Начнут думать… — И до чего додумаются? Может быть, до того, что наши методы слишком жестоки? Ты представляешь последствия? — Но ведь… это, наверное, правда. — Да, Би. Это правда. Мы сволочи. Но наши братья не должны знать об этом. Пойми, благородно бросив оружие, они погубят себя. Потому что люди — большинство людей — оружие не бросит в ответ никогда. То, что мы делаем — это жестоко. Это подло, это… мерзко. Из-за уродов губить всех подряд лишь потому, что уродов больше. Но не делать этого — жестоко вдвойне, потому что тогда люди погубят и нас, и наших мирных собратьев. Не найдется Ирмы на каждую Диану, понимаешь ты, нет? — Но если мы победим, если людей не станет… Кто нас наполнит? Понимаешь, Зета… я боюсь, без таких, как Ирма, наши братья не справятся. А ты… что об этом думаешь? — Не знаю. Не знаю! Я сел на край кровати и закрыл руками лицо. Лицо у меня горело. Черт, а ведь Би говорит на равных со мной, возражает на равных. И ведь правильно все говорит, правильно! Только это ничего не меняет. Оппозиционеры нашлись, чертовы. Всем им не нравится, все они критикуют то, что я делаю. Они говорят, я делаю все не так. И я знаю, что они правы. Но как я должен делать тогда?! Я не знаю. И они — не знают. Парадокс жизни — все отлично знают, как делать не надо, но никто не скажет, как надо. Если бы мне сказали… если бы отвели за ручку и показали, как и что делать, чтобы все было по совести, разве я стал бы это творить? Дверь открылась, и в комнату вошла очень красивая темноволосая девушка в шортах и свободной светлой рубашке из шелка. В руках у неё был поднос, заполненный разнообразной едой. Би усмехнулся. — Ты чего, Диана? Этого на пятерых нас хватит. — Ирма сказала, тебе нужно восстанавливать силы. — Да зачем мне они теперь, эти силы… — протянул Би, опечалившись. — Все равно никуда не встану. Хочешь… со мной позавтракать? — спросил он с неожиданной детской робостью. Диана тоже несколько оробела, но потом аккуратно кивнула. — Конечно, я с радостью. Я ощутил себя лишним и неуместным здесь. — Ладно, пойду, меня Ирма ждет, — пробормотал я и вышел за дверь. Уже в коридоре я понял, что должен был сказать Би что-нибудь теплое, обнадеживающее. Но что? Может, Диана найдет эти слова?***
Придя на кухню — маленькую, но очень опрятную — я впервые увидел отца Ирмы. Он оказался крепким, широкоплечим мужчиной, совсем не старым, но преждевременно поседевшим. Он сидел за компьютером и не сразу заметил, что я вошел. Ирма, сидевшая рядом с ним, встала с места и улыбнулась натянуто и неуверенно. — Знакомься, пап, это Зета. Зета, это мой отец. — Здравствуйте, — произнес я тихо. Зря Ирма затеяла этот совместный завтрак. Отец поднял на меня глаза, печальные и будто затуманенные, кивнул коротко и вновь углубился в чтение. Я, стараясь не шуметь, сел рядом с Ирмой. — Вот, держи. — Она поставила передо мной тарелку с глазуньей и овощами. — Если захочешь добавки, скажи. — Спасибо. — Сделать тебе кофе? — Если не трудно. — А тебе, пап? Отец молча покачал головой, все так же не отрываясь от экрана. Пока Ирма колдовала над синтезатором, я внимательно наблюдал за ней. Движения у нее были скованными, неловкими, почти неуклюжими. Возникшее напряжение буквально висело в воздухе, и мне страшно захотелось уйти. Но я знал, что если сделаю это, Ирме станет лишь хуже. Наверно, её отец не ушел по той же причине. — Спасибо, — сказал я повторно, когда Ирма поставила передо мной горячую кружку. — Не за что, — улыбнулась Ирма и села. Перед ней на столе вместо тарелки лежала ткань. Очень странная ткань — белая, вся в мелких дырках. А еще нитки — толстые, разноцветные. Я видел похожие в её комнате. — Что ты делаешь? — Вышиваю. Когда закончу, будет вот так. Она показала картинку — тихое озеро и склонившиеся к нему серебристые ивы. — Очень красиво. — Это подарок Диане на день рождения. Ей скоро два года исполнится. Только не говори ей, это сюрприз. — Хорошо. — Чудесная сегодня погода, — сказала Ирма будто с натугой. — Просто прекрасная! Дождя нет, ветер не сильный и даже солнце проглядывает. А еще тепло. Целых семнадцать градусов! Она еще долго говорила что-то, рассказывала о забавных случаях в тайге, зверях, птицах и профессоре из института, и мне было жаль её. Ведь она так хотела, чтоб мы с её отцом поддержали беседу. А мы не могли. В конце концов Ирма сдалась и совсем поникла. — Ну что, Зета, лося пойдем искать? — спросила она, поднявшись из-за стола. — Да, конечно, пойдем. — Тогда доедай, а я пойду, соберу все, что нужно. Ирма ушла, оставив нас наедине. Доедать мне не хотелось, и я напряженно сидел, не зная, куда смотреть. В какой-то момент мой взгляд остановился на мощном бластере, который лежал на шкафу. Я плохо представляю, как устроены человеческие жилища, но мне всегда казалось, на кухне оружие как правило не хранят. — Сорок шестой калибр, — произнес вдруг отец Ирмы. Я обернулся. Он смотрел на меня — усталый и какой-то отчаявшийся. Смотрел без злобы. — Да… да, я знаю. Разбираюсь в них по… долгу службы. Хорошее оружие. Единственный минус — разряжается быстро. — Что есть, то есть. На всякий случай держу под рукой. Тайга — дело такое. Кабаны, медведи… А за Ирмой глаз да глаз нужен. У нее-то все добрые, как на подбор. Живи мол и дай жить другим… — он усмехнулся. — Это все хорошо, конечно, а держать под рукой бластер не помешает. — Можно… посмотреть его? — спросил я неожиданно для себя. Я был уверен, что он мне откажет. Но он молча встал, достал бластер и протянул мне. Я осторожно принял, провел рукой по прикладу. Да, хорошее оружие, за пределами Кондора без лицензии его не получишь. Я снова поднял глаза на отца. Глаза у него были красные, но не от слез, а от красных жилок в белках. О, небо, он смотрел на меня выжидающе! Как будто ждал, что я возьму и застрелю его на месте из этого бластера. — Вы боитесь меня? — спросил я, нарочито медленно положив бластер на стол. — А чего мне бояться? — спросил он тускло. — Стреляй, коли хочешь. Только Ирму не тронь. Но ты её и не тронешь. Рука не поднимется. — В этом вы правы. У вас чудесная дочь. Если б все люди были, как Ирма… — Не моя заслуга. Это Маргарет её воспитала. — Мне жаль. Мне… очень жаль. Он посмотрел на меня, будто не веря, что слова мои шли от сердца, потом фыркнул и покачал головой. — Что-то поздно ты… жалеть начал. И не поможет жалость твоя! — Да знаю я! А вы… вы знаете, что творят повсеместно с эфитами? Вам тоже жаль, да. И жалость ваша нам ничем не поможет. — Знаю. Потому и пустил вас в свой дом. Потому и позволил Ирме… Все хороши, и наши, и ваши. Глупо все это вышло. И всегда так выходит. Тебе б в институт ходить, а ты носишься, как полоумный, со смертельной игрушкой. А потом валяешься бледный в кровище да грязище! Вот не нашла б тебя Ирма, что было б? И куда вас таких сопляков наклепали? Дети же, дети! И мозги ребяческие! Он взял оружие, положил на место и направился к выходу. Уже переступив порог он обернулся и произнес: — Но, смотри, Ирму мою обидишь, и пристрелю. Не посмотрю, что дите малое. — Пап, ну зачем ты так? Без этого нельзя было поговорить? Я не видел Ирму, но слышал её встревоженный голос. Отец что-то ответил ей, но я не расслышал. Еще через минуту на кухню зашла Ирма. Опять в камуфляже, с рюкзаком и фотоаппаратом на шее. — Готов, Зета?***
Деревянная калитка тихо скрипнула и захлопнулась, отрезав нас с Ирмой от уютного кирпичного дома. Перед нами раскинулось бесконечное полотно тайги. Отсюда, правда, тайга казалась не такой бесконечной, как сверху, из истребителя. Стоит сплошная стена из темных елей и пихт — высокая, непреступная, даже страшно брать штурмом. — Идем, тут есть тропа! — позвала Ирма и вдруг взяла меня за руку. Не знаю уж, почему, но меня пробрало волной пленительной дрожи. Я посмотрел на Ирму, и она улыбнулась. Под нашими ногами весело зашуршала трава. Она была мокрой, с травинок летели прозрачные капли. Вокруг нас вились комары, и Ирма, смеясь, отмахивалась. — Не знал, что комары так громко звенят, — протянул я, прихлопнув севшего на мой лоб кровопийцу. На ладони осталось крохотное пятно крови. Успел укусить-таки, сволочь. — Правда? А я этот звон с малых лет знаю. Это еще что, вот на болотах такое творится… — А у нас совсем нет комаров. — Где это — у вас? — На базе. Там только голые скалы и холодное побережье. — Как здорово! Вот бы у вас побывать… Наверное, очень красиво! Хотя, я ни на что не променяю свою тайгу. Я тут каждый камень знаю, каждую веточку. Оно мне все… как родное. Мы вступили во мрачный, серый подлесок. Разлапистая еловая ветвь полоснула меня по лицу. Лицо обдало дождевыми каплями, а в нос хлынули влажные запахи хвои и шишек. — Осторожней! — Ничего, я привыкший. — Ой, гляди, мухомор растет! — воскликнула Ирма, присев на корточки. — Такой яркий! Еще позавчера его тут не было. Грибы очень быстро растут, особенно, если идут дожди. — Я слышал, мухоморы ядовиты. — Да, для людей. Но для некоторых животных мухоморы служат природным лекарством. Это еще одна заповедь экологии — не спеши губить то, что для тебя бесполезно. Скорее всего, это что-то полезно кому-то другому. Ирма сфотографировала мухомор, и мы пошли дальше. Я все размышлял над словами отца. Он тоже был против. И считал, я веду себя, как ребенок. Хорошо, пусть как ребенок! Как напуганный, обиженный на весь свет ребенок. А как должен поступить взрослый на моем месте? Как бы отец Ирмы поступил на моем месте? Если бы его дочери каждую секунду грозила утилизация, как моим братьям?! И тут я просто остолбенел. Меня осенила мысль, от которой я покрылся холодным потом. — В чем дело? — спросила Ирма. — Слушай, а может, зайдем туда, где… ну, где ты нашла нас? — Да, я как раз хотела, все равно по пути. Сейчас выйдем на эту поляну. И едва Ирма замолкла, еловый заслон расступился и… да, я узнал это место. Вспомнил даже, где лежал Би, и где упал я, когда меня в конец оставили силы. Только истребитель казался еще более разрушенным, чем вчера. Впрочем, вчера я особенно не приглядывался. В несколько шагов-прыжков я очутился у истребителя, и, не слушая слова Ирмы о том, что это опасно, забрался внутрь и поспешно выключил красную кнопку. Только когда она перестала гореть, я смог облегченно выдохнуть. Впрочем, это был жалкий самообман. Я знал, что наш сигнал получен. Знал, что за нами наверняка прибудут спасатели. Но, может быть, не прибудут? Может, решат, что уже слишком поздно? О, небо, пожалуйста, пусть они так решат! — Зета, что с тобой? — спросила Ирма, когда я выбрался наружу. — На тебе лица нет. В чем дело? — Ни в чем, — брякнул я, не подумав, а потом понял, что это подло. Ведь дело не в моих чувствах, провались они пропадом. — Прости, я соврал тебе. Тебе угрожает опасность. — Мне? — она смотрела на меня так, словно не верила и не могла понять, какая опасность ей может грозить. — От чего? — Когда мы упали, я включил аварийный передатчик. За нами могут явиться… спасатели. Наши, ясное дело. — И в чем дело? Ты скажешь им, что все обошлось. Я посмотрел на Ирму и мысленно согласился с её отцом, что жизни она не знает. — Они… могут наброситься! Могут убить тебя, Ирма! — Да ладно тебе. Ты ведь не убил. Вы неплохие ребята, вот что я поняла. Только… загнанные и напуганные. Если хищного зверя в угол загнать, он тоже кидается. От безысходности. Не беспокойся, я их не трону. А значит, и они не тронут меня. Зачем бы? Идем! Она опять взяла меня за руку, и мы продолжили путь. Я клял себя за то, что подумал об этом только сейчас, что не вспомнил раньше, не предупредил отца Ирмы. Уж он бы не отнесся к этому так легкомысленно. Ну, ничего, как только вернемся с этой прогулки, я сразу, сию секунду все расскажу. И пусть он даст мне по башке за то, что так долго думал, но спасет от опасности Ирму и сам спасется. Тайга снова стала враждебной. В темных еловых лапах, в сыром валежнике, древесных грибах, гнилых пнях и бревнах — во всем виделась мне угроза. «Поскорей бы уйти отсюда, — стучало у меня в голове. — Поскорей бы вернуться в дом». — Знаешь, Зета, у меня есть мечта. Когда стану умнее и старше, создам благотворительный центр для эфитов. Я вот все думала… Диану я спасла от утилизации, взяла к себе. И еще, наверно, смогу взять двух или трех эфитов. А больше не выйдет. Тогда и придумала — построить специальный центр, куда хозяева смогут отдать ненужных эфитов. И пусть они там живут, работают под присмотром людей. Может, какие-нибудь семьи будут брать подходящих эфитов оттуда вместо того, чтобы синтезировать новых. Как приют, знаешь? Приют для эфитов. Конечно, это не отменит проблемы рабства, но увеличит продолжительность жизни эфитов и, может, заставит людей задуматься, что утилизация — это жестоко? Я даже как-то подсчитала и поняла, что мой приют сможет вместить около тысячи эфитов. Это не так мало, правда? «Мало, ничтожно мало, — подумал я с горечью. — Да и не выйдет ничего из этой затеи. Покрутят люди у виска пальцем и скажут: все рыжие — чокнутые». — Ты молодец, Ирма, — сказал я, положив руку ей на плечо. — У тебя все получится. Обязательно. — Если прилетят твои братья, я расскажу им про приют. Думаю, им понравится, и мы с ними подружимся. Кто-то ведь должен первым отбросить камень и улыбнуться, правда? Только так и можно остановить этот ужас. Внезапно ветви ельника зашевелились, и я напрягся. К нам двигалось что-то массивное, что-то… крупное. Инстинктивно я загородил собой Ирму, но та прошептала: — Замри, не спугни его, это он. На полянку, где мы стояли, неторопливо, чуть покачивая головою и фыркая, выбрался лось. — Не делай резких движений, — шептала Ирма. — Лучше вообще не двигайся. Ты чужой, он тебя боится. Я послушно замер. А Ирма осторожно сняла рюкзак, достала из него что-то и, держа это на вытянутой руке, медленно двинулась к своему лесному питомцу. Лось переставлял копытами, фыркал и крутил головой, словно раздумывая, а потом вдруг потянулся носом к Ирме — наверно, учуял лакомство. — Вот так. Все хорошо. Ешь, это вкусно. Будто вникнув в смысл её слов, лось взял лакомство губами и прожевал. А Ирма подошла ближе и стала гладить его шерстяную морду. Лось наклонился и уткнулся мордой в плечо Ирмы, а та прижалась к нему и закрыла глаза. Это было так искренне и прекрасно, что я отвернулся. Мне вновь казалось, что я тут лишний, ненужный и подло подглядываю, а есть только Ирма и её тайга. Но вдруг лось дернулся и стремглав помчал в чащу. Ирма растерянно и удивленно смотрела, как колышутся ветви. — Не задел рогами? — спросил я, подойдя к ней. — Нет, не задел, — ответила Ирма тихо. — Не понимаю, что с ним случилось. — Так зверь же. Что ни говори, а звери — это не люди. — Вот именно. Только человек может взять и уйти ни с того ни с сего. Обиделся или вспомнил про важное дело — да мало ли. А у лося какие дела? Его что-то спугнуло. Ты не делал резких движений? — Нет. Я вообще не… — Молчи. Я что-то слышу! Я замер, прислушался… и точно. Тишину тайги нарушал далекий размеренный гул, доносившийся сверху. Гул, который настолько въелся в подкорку, что я его часто слышал во снах. Черт! Надо было быстро решать, что делать. — Так, иди в чащу и затаись где-нибудь, — бросил я Ирме. — Это они? — Да, это они. Прилетели. И сядут, скорее всего, возле дома. Услышав это, Ирма встревожилась. — Нет, я с тобой пойду. Там папа! Он начнет палить, не разобравшись, испортит мирный контакт и себя погубит. Только я смогу его образумить! — Ирма, это опасно! — Они не тронут меня, идем! Она первая бросилась по тропе к дому, и я, даром, что военный, был не в силах её догнать. Я не привык ходить по тайге, а для Ирмы тайга была домом. За всю дорогу я два раза споткнулся и один раз напоролся плечом на острый еловый сук. Наконец тайга нас отпустила. Ирма, а следом за ней и я, выбежали на опушку к дому. Они уже были там: четверо моих братьев с красными повязками на рукавах — спасатели, санитары. Но вооруженные санитары. — Это эфит! — крикнул я, хрипя и тяжело дыша. Влажный осенний воздух почему-то никак не хотел входить в легкие. — Мирный эфит, не трогайте! Братья, все, как один, опустили бластеры. Оробевшая было Ирма вновь осмелела, расправила плечи и двинулась к ним. Она широко улыбалась и размахивала рукой. — Ирма! Ирма, стой! В дом, живо! — на пороге дома появился отец. В руках он сжимал свой бластер сорок шестого калибра, и руки у него дрожали. Не знаю, только, от ярости или от страха. Мои братья недоуменно переглянулись. — Пап, успокойся, все хорошо. А Зета… — Ирма повернулась к братьям. — Зета наврал. Я человек и я… — Стойте! Не стреляйте! — заорал я, со всех ног бросившись к Ирме. Уж не знаю, что я хотел сделать. То ли выбить у брата оружие, то ли закрыть Ирму собой. Я об этом не думал. Ведь знал, уже тогда знал — не успею. Одиночный выстрел, почти недоступная взгляду красная стрелка, и Ирма, обмякнув, упала во влажную после дождя траву. — Нет! Стойте! — кричал я, краем сознания понимая, что все кончено, и можно уже ничего не орать. Но я не мог не орать. — Мрази поганые! Ублюдки! И тут отец Ирмы открыл по нам огонь. Братья хотели отстреливаться, но я как в бреду заорал: — Отставить! Все в транспорт! Взлетаем! Они послушались. Уже потом, придя в себя, я понял, что это сработал инстинкт. В тот миг я кричал не как Зета, а как Лидер. Лидеру они подчинились. Я запрыгнул в истребитель последним, и он тут же взлетел. Я упал в кресло. Ноги меня не держали, в глазах темнело. Я с опозданием понял, что плачу. Не просто плачу, а бьюсь в истерике. Меня трясет, как при лихорадке, и лицо как будто горит. Братья окружили меня — взволнованные, непонимающие. Кто-то совал мне воду, кто-то таблетки, кто-то заботливо положил на плечо руку. Я подумал, что эта рука, возможно, убила Ирму, и резко сбросил её. — Зета… Что случилось, Зета? — Сволочи… — повторял я сквозь сжатые зубы, глотая слезы. — Она всех вас стоила! Она… всех нас стоила! Это был Человек, подонки! — Вот то-то и оно, что человек, — заметил осторожно один из братьев. — А у нас приказ: людей убивать при любой возможности. Ну чего ты так, чего? Я бы мог рассказать им, чего, но продолжал рыдать и огрызаться. В конце концов они не выдержали. — Хоть мы и братья тебе, нам придется доложить о случившемся Лидеру. — Докладывайте! — плюнул я им в лицо. Я знал, что это пройдет. Знал, что приду в себя, успокоюсь, и когда они прибегут с доносом, ни один мускул на моем лице не дрогнет. Но это будет потом. А пока я плакал и молил небо лишь об одном: пусть отец Ирмы сжалится над искалеченным Би. Пусть не убьет его ради мести за погибшую дочь. Пусть Би останется с ними и полюбит Диану… Я очень надеялся, что не убьет. Ведь он знает, наверняка знает — она не хотела бы, чтоб за неё мстили.***
Когда я нашел в себе силы глянуть в иллюминатор, далеко внизу по-прежнему расстилалась тайга. Жестокая, мрачная, злая тайга.
