222 — 111

кейт просыпается и впервые в жизни понимает, что хочет умереть. с кровати ее сгибает, выламывает, словно мерзлую цепь — щипцами; ее рвет прямо на пол, на милые тапочки, на мягонький коврик. ее рвет не только изнутри, но и снаружи — обязательно, также хаотично и иррационально. она утирает рот прозрачным запястьем и чувствует, как наливаются кровью глаза. от головной боли она даже не может плакать. с тихим стоном опускается на липкие подушки обратно и понимает, что ее всю трясет от озноба. влажные простыни, влажная одежда. спутанные волосы, опухшее лицо. мама, взгляни, какая у тебя прелестная дочь — мама, мамочка, гордись мною, пожалуйста. шторы не задернуты, и кейт щурится, глядя на эту невыносимую лазурь небес; солнце безжалостно бьет по столу, и аккуратно сложенные стопки тетрадей, кажется, бликами со своих гладких поверхностей хотят выковырять ей глазные яблоки к херам. кейт издает короткий удивленный вздох. даже в таком состоянии она умудряется ужаснуться ругательству, которое проскользнуло в ее голове, будто клейкое тело слизняка., а затем. затем. ее выламывает в очередной раз, только на этот раз — с около летальным исходом. и хруст костей будет сопровождать ее еще несколько суток кряду. потому что кейт вспоминает. /// в то утро ее ковал самый безжалостный кузнец, который только мог сыскаться на свете; в то утро она впервые задумывается о самоубийстве, и, возможно, в то утро она бы закончила еще даже не начатое, если бы только у нее были силы подняться с постели. в то утро кейт марш молится и крестится, превозмогая себя и то, что от нее осталось; в то утро кейт марш умирает и восстает из мертвых, завязывая узел, который в одиночку развязать не сможет; в то утро. в то утро. ей становится страшно выходить из комнаты. она забивается вовнутрь одеял и подушек, прячась, сбегая; она трясется, словно мокрая кошка в мороз, и в висках пульсирует, до одури невозможно, осознание неизбежного, и кейт больно до того, что она начинает слышать грохот фейерверков в своей голове. она не может лежать, но и не может встать; она вертится, будто волчок, с бока на бок и стонет, кусает губы, простыни, пальцы, плачет, в кулаках путает волосы, снова ломается над углом кровати в рвотных позывах, но больше в ней ничего нет — пусто. пустота да шорох иссохших листьев на доньях межреберного пространства. кейт снимает скальп с потолка перед ней, а потолок — с нее, это взаимный обмен любезностями, и, будь перед ней пачка сигарет, она поговорила бы с ней. кейт уже выучила, что сигареты — самые отзывчивые собеседники. и за этот урок ей хотелось продать душу дьяволу. только вот, ха-ха, у тебя теперь и души-то нет. все. потеряла единственное, что у тебя было. за одни единственные сутки. кейт сцепляет челюсти и вжимается затылком в матрас. скрипит зубами. губы изжеваны до состояния автомобильных шин. через несколько часов запах желудочного сока и алкоголя становится невыносимее, чем головная боль, тошнота и ломота костей, и кейт все-таки вылезает, на четвертую попытку, из постели; открывает окно, неловкими движениями снимает насквозь промокшую от пота одежду и переодевается в сухую, намеренно игнорирует зеркало. ее ведет, и она несколько раз врезается бедрами в каждый угол своей комнаты, ударяется коленями об пол (или, вероятно, полом об колени). сидит, концентрирует себя в собственном теле и поднимается вновь. убирает волосы в хвост, надеясь, что это придаст ей более-менее приличный вид. кейт застывает перед дверью. и касается ручки, будто в замедленной съемке. и вот-вот должен заиграть безумный саундтрек с тревожным ритмом, подрывающим сердцебиение, чтобы игрок занервничал и заерзал в своем охуенном геймерском кресле; кейт приходится призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы опустить руку. нажать и сделать движение вперед. в лицо бьет запах наружности: пыльного ковралина, дезодоранта, зубной пасты и раскрытых окон; только теперь кейт понимает, как силен омерзительный дух ее комнаты, и она быстро захлопывает за собой дверь. озирается, загнанный олененок, но ей непомерно везет — в коридоре никого не оказывается. и в душе — тоже. вода хочет снять с нее кожу, но кейт подставляется под удары и терпит. вода приносит ей успокоение, и она, освежеванная, чувствует, что вместе с грязью с нее смывается что-то еще, что-то черное и грязное, липкое и чужое, подарок дьявола; кейт учится заново дышать, выключая кран, и подходит к зеркалам, отражающие ее действительность. выражение страдания с того дня въедается в ее лицо, будто кислота. мученица, которая никогда не признается себе в одной вещи. у которой глаза красные не от слез. /// тот самый контраст, что все передаст. девочка, имеющая идеальные средний балл и посещаемость. девочка, участвующая в постоянных уборках улиц, помогающая бездомным, снимающая котят с деревьев и достающая улетевшие шарики детишкам из недр мордора; христианка — как клеймо; девочка, затягивающая волосы в самый тугой хвост и ломающая пальцы о пальцы, сбивающая колени в молитве, чистая, невинная и бессмертная. милая-милая девочка. трясет попкой во имя господа нашего. кейт надевает длинную юбку и кутается в кофту, будто бы это спасет ее. кейт не может унять дрожь в коленях. кейт раздирает ладони в мясо (и душу свою — тоже), когда видит видео впервые, но не может заставить себя перестать его пересматривать. это становится вечерним ритуалом смирения. и раз за разом. раз за разом. раз за разом она не может смириться.