222 — 111

она собрала вещи. все только самое необходимое, чтобы поместилось в рюкзак. она стянула волосы в тугую косичку и расправила гребешки — так на себя в зеркало было почти что не страшно смотреть. ощущалось на дне своего тела волнение, но оно — просто движение подземных холодных вод. кейт предусмотрительно надела длинную юбку и утром молилась на сорок минут дольше, чем обычно. ей показалось, что пришло успокоение. но пришло лишь полное безнадежности ожидание. в портленде у нее есть родственники. в портленде у нее есть знакомые. в портленде она жила несколько лет в детстве, и помнит это время хорошим. в портленде... в портленде она могла бы попробовать все сначала. кейт оглядывает свою комнату и не чувствует никаких сожалений. она знает, что должна бежать. она знает, что есть вещи, против которых ты не способен выстоять. есть вещи, которые заранее определили твою судьбу. когда человек видит цунами, он разворачивается и убегает — потому что он не сможет победить стихию. стихия всегда побеждает человека. и кейт смотрит на людей вокруг себя, и понимает, что они — цунами, захлестывают ее с головой, топят, тянут на дно, и она не сможет их победить точно так же, как бесполезно вставать против девятого вала. она знает, что ничего не может сделать. и не стыдится этого. разве кто-нибудь стыдиться, что спасал себя из-под смертельной морской волны? это вопрос жизни и смерти. вопрос выживания. естественный отбор. ты либо останешься и умрешь, либо сядешь в автобус до портленда и выживешь. в конце концов, кейт, ты ведь уже стояла на грани. если бы не замок на двери... если бы. что было бы с тобой сейчас? кейт смотрит на часы. 12:07. зачем ей теперь волноваться из-за пропущенных пар? кажется, статус отличницы въелся ей под кожу. как и статус мученицы. груши для битья. давайте проверим, кто сильнее бьет. делайте ставки! еще полчаса сидения в тишине, и кейт забрасывает рюкзак на плечи. выходит из комнаты, закрывает ее на ключ. спускается по лестнице. выходит из кампуса. вдыхает свежий воздух поглубже, словно это ее последний вдох. и уходит. /// — лично я съебываю из этой дыры. нейтану достаточно секунды, чтобы убедиться, что виктория двигаться с места не собирается. — что, заделалась ботанкой? я в следующий раз тебя увижу в компании сраных гиков? — иди нахуй, нейт. ты же знаешь, я единственный талант этой школы. кто-то же должен показывать этим выродкам, что им в большом мире ничего не светит. виктория приподнимает брови в немом вопросе: ну, понимаешь? нейтан театрально закатывает глаза. — ты, видимо, просто мечтаешь отсосать своему джефферсону. — о, какая поразительная наблюдательность, мистер шерлок холмс! как вам удалось раскусить меня? — вики, блять-- окончить свою мысль нейтану не удается, потому что четырехглазый мистер-мне-нравятся-юные-попки-студенток уже заходит в аудиторию, и очередная охуенная пара по фотографии начинается; глаза у виктории загораются, и нейтан шипит себе под нос что-то нечленораздельное, чтобы, наконец-то, вывалиться за дверь. где-то задней мыслью проскальзывает, что он опять забыл принять таблетки с утра, и в нейтане тут же загорается желание засадить кулак в чье-нибудь солнышко. впрочем, ничего нового. он выходит из здания академии и рваным шагом направляется к общежитию. солнце светит прямо ему в глаза, и нейтан щурится, пытаясь нащупать во внутренних карманах куртки какой-нибудь намек на «запрещенные вещества»; конечно, он мог бы просто, как жалкий торчок, закидаться своими колесами и залить в себя пару бутылок пива, вот только от этой хуйни прет совсем не охуенно. люто, пиздецово, но не охуенно. нейтан бессмертный, но такой вид времяпрепровождения обычно подразумевался в очень херовые дни. в смысле, очень херовые — а такие случались не так уж и часто (удивительно, да?). нейтан заворачивает за угол, чтобы спуститься по лестнице в направлении кампуса, когда в него на полном ходу влетает что-то мелкое, слабое и пахнущее вербеной. — простите!.. — взвизгивает существо прежде, чем узнать перед собой отпрыска прескоттов, гордого продолжателя рода в академии блекволл, а нейтан автоматически ловит вылетевший из рук весьма креативного самоубийцы клочок бумаги. — засунь себе свое «простите» в жопу, — не так зло, как хотелось бы, но сойдет, — как же ты меня достала, ебаная-- нейтан не успевает закончить свое приветствие, когда кейт марш делает бросок вперед, будто умелый баскетболист, с явным намерением отобрать бумажку, которую он держал, но он успевает отнять руку в сторону. девчонка зависает перед ним всего в нескольких сантиметрах и тут же отлетает на добрых два метра, до смерти перепуганная крольчишка. жалкое зрелище. ему еще чуть-чуть, и станет ее жаль. он смотрит на бумажку, сразу догоняя, в чем дело. — переносишь свою лавочку в портленд? — а тебе что? отдай и уходи, куда шел. и если бы она не выговорила это на одном дыхании, если бы это не было мольбой, если бы ее глаза не были бы опять заплаканными, он бы даже подумал, что она пытается сопротивляться. но «если бы» — это не существующее. кейт мнется на своей дистанции, словно привязанная, словно перед ней стоит бетонная стена, которую нужно перелезть, но ей страшно. нейтан готов поклясться, что, пока он не положит билет на землю и не отойдет на десять футов, она и шагу не сделает. — если не отдам, ты пешком в портленд потопаешь? подними юбку повыше, может, попутку поймаешь. кейт рдеет, поджимает губы, но чести ей это не делает. краснеет она от чувства несправедливости, а не от стеснения, и нейтану почему-то вдруг делается смешно — насколько безобидно, на самом деле, он шутит, и насколько ее это задевает. он почти видит, как надрываются фибры ее души в ответ на эти слова. как ее колбасит с каждого пошлого намека. с каждого неровного слова. трепетная душа. ему нужно только чуть-чуть поднапрячь мозги и выбрать что-то действительно злое — и тогда она тут же покончит с собой. в ту же минуту. умрет от сердечного приступа. мы слишком грязные для таких чистеньких, как ты? прости, кейти. какие есть. — отдай. пожалуйста. — пожалуйста, — мерзко передразнивает он ее. — я, что, похож на воспитательницу из твоей начальной школы? возьми, если это тебе так нужно. ее ломает. нейтан наблюдает, как эта девочка встает перед выбором: попробовать последовать его совету или сдаться, снова убежать — это так сложно по ее природе, но так необходимо для выживания, только этой дуре не понять, она собирается валить в свой хуертленд; и его, конечно, это ни капельки не ебало, вот только. нейтан прескотт слишком любит, чтобы все шло по его сценарию. нейтан прескотт слишком любит, чтобы люди делали так, как хочет он. и ведь идет. и ведь люди делают. нейтан провоцирует мир — мир расстилается перед ним, будто очередная паскудная шлюха, и он принимает это как должное. кейт мнется перед шагом вперед и шагом назад. стоит, словно на льдине, и не знает, с какой стороны она обломается. но в какой-то момент она принимает неверное решение. она выбирает шаг назад. и нейтан не выдерживает. рывок — острый локоток в его грубых пальцах. он не понимает, что происходит, но ему вдруг показалось, что он поймал в руки огромную птицу, и теперь она бьется своими белыми крыльями, закрывает собой всю вселенную, истошно кричит и рвется на волю, такая свободная, такая вольная, такая сильная, но связанная, обремененная, не способная освободиться из собственных пут; огромная птица заложница своего тела, слишком тяжелая, чтобы лететь; он пытается крикнуть ей, чтобы она прекратила сражаться, ведь он не желает ей зла, но понимает, что это было бы ложью. или он просто не успевает набрать в легкие воздуха. ноги путаются в ногах, и мир по-настоящему, абсолютно законно переворачивается; два сцепленных тела считают собой ступеньки с грохотом (в ушах), с болью, со ссадинами и царапинами, с проклятьями, с ядом на устах, с кровью в ладонях; нейтан растягивается на асфальте и только поднимает голову, как кейт случайно (эта дура ведь не способна на насилие даже над такими, как он) заезжает ему локтем в скулу и пытается отползти в сторону. он смазано хватает ее за одежду, и девчонка пытается выдраться из этой хватки. а дальше они — двое первобытных зверей, у которых не работают людские законы, у которых в приоритете лишь жизнь и смерть; кейт по-настоящему отбивается, отмахивается от нейтана руками и ногами, и они ползут по грязной земле, словно не умеют ходить, ползут, одна — в попытке бегства, второй — в погоне; и дурацкая игра заканчивается меньше, чем через несколько секунд, потому что кейт, вытянув вперед избитые падением руки, хватает свой билет на автобус, а нейтан, навалившийся на ее ноги, понимает, что его обдурили. он рычит, и, когда она рывком пытается встать, хватает ее за волосы — кейт взвизгивает. — и ты бы побежала в свою обоссанную комнатку спрятаться, поплакать? куда ты, блять, все время бежишь? покажи мне это чудесное место. нейтан, словно у ребенка конфетку, выдергивает из ее рук билет и поднимается на ноги. она остается сидеть, поджав под себя колени. побежденная. склонившая голову. как и всегда. он изучает ее несколько мгновений, слушая, как неровно бьется раздраженное этой грязной возней сердце. валится на ступеньки и выуживает из кармана пакетик с травкой. ссыпает небольшое количество на клочок бумаги, который должен был спасти кейт ее загнанную в мыло жизнь, и заворачивает. щелкает зажигалка — нейтан затягивается. запястье правой руки сбито и кровоточит. смотрит на кейт, щурясь. расслабляет. протягивает ей самокрутку, и она на нее так косится, будто это не косячок, а, как минимум, чей-то оторванный хер. нейтан закатывает глаза. — это просто трава, святоша. не героин и даже не колеса. ее это не убеждает. вот это пиздец. сколько тошнотворного послушания своих мамочек, папочек, своего бога... людей в рясах, всех, кто говорил ей: нельзя. как люди любят сажать себя на цепь. но кто нейтан такой, чтобы осуждать? просто концентрация грязных слов, ненависти и непонимания. мы так похожи, а, кейти? /// она тихо закрыла за собой дверь. сегодня эта комната должна была навсегда остаться пустой. кейт вдыхает затхлый запах пыли и вдруг понимает, что не проветривала здесь уже несколько дней. на автоматизме подходит к окну, отодвигает в сторону закрытую штору и прокручивает ручку, открывает и ставит на защелку. помещение сразу же наполняется звуками вечера: жужжанием редких машин, ветра, пощелкиванием веток и шелестом деревьев; кейт, будто в трансе, наблюдает за миром, находящимся по ту сторону стекла, и слушает, как кто-то там кричит, смеется; слушает, как дышит небо и как ритмично вертится земля, слушает, как все живут, несмотря ни на чьи проблемы, несмотря ни на чью боль, как мерно по небу текут облака (для которых не существует ничего, кроме свободы над и свободой под), слушает и слушает, и почему-то не чувствует больше ничего.