222 — 111

нейтан жив уже будто бы сотню лет — и, может, даже не одну. нейтан жив будто бы так долго, что и сам забыл, когда рожден; нейтан будто бы жив, а будто и нет — давно обмельчал, отсырел, пожелтел (как бумага в книгах старых изданий) и превратился в молчаливый неразборчивый бег; в пятно, в серую лужу, в парящую под потолком душу; поселился на чердаке стылого дома и скрипит иногда дверями, наблюдая с усмешкой, как пугаются дети. призрак, фантом, неупокоенный дух, и ему не нужен покой, не нужны шесть футов земли — ему бы молчание, ночь и пару косячков в рукаве. он в своем углу скорчившийся, но довольный собой, довольный жизнью — если, конечно, у вас повернется назвать это звериное существование так. а у него повернется. и посмотрит он с улыбкой, с жалостью высоколетной птицы, и даже не вспомнит, что бороздит он не небо — всего лишь четыре стены. а небо — оно там, просто черная капля крови, просто настоящее отражение их жалкой вселенной. ему свернуться в один крошечный атом и взорваться — не стоит ничего, а оно все расстилает свои ладони над жалкой сердцевиной переплетения судеб, расстилает и смотрит, смотрит, не упокоенное, неоплаканное, носящее траур по самому себе, и в этой дыре видны звезды, потому что света почти не остается — в этой дыре света нет. нейтан сидит спиной в пустоте, вытянув перед собой ноги, положив голову на бортик, с которого должны прыгать люди, и ему кажется, что это первый раз, когда он выходит из своего замкнутого ада живым. ему кажется, что задушенный воздух его норы — запах подземелий девятого круга, и этот красный, о, господи, этот красный цвет, ставший его словом, ставший его нутром, ставший его существованием; киты поют и вещают ему о морях, о черных бездонных пространствах, о бесконечности вечности, о задумке бога, о мудрых своих предках, о голосах из других миров, да и о других мирах, и о других китах, и о других местах, о которых он не слышал никогда и никогда не услышит; нейтан как спит уже многие годы подряд и никак не проснется, это — его личный непрекращающийся кошмар. он не выпутается, и понял он это в то время, когда еще стол казался ему настоящей аркой викторианского дворца; ему не выбраться, но нейтан откидывается на бортик, с которого должны делать свой последний шаг люди, и курит свою вонючую травку, потому что ему теперь плевать. потому что он. просто смирился. эффект косяка пройдет, и нейтан снова выставит вперед штыки. он сложит свои острые плечи и вновь станет тем, кто состоит из одних сплошных углов, изрежет лопатками-ножницами себе изнутри все существо, изрежет самого себя, снова возьмет в руки лезвия; нейтан снова дойдет до грани и снова ляжет под капельницу, и снова золотой папочка будет отваливать кучу бабла и рвать жопу, чтобы это дело замяли. нейтан снова будет ловить бычий кайф от всякой сомнительной дури и ездить к фрэнку через трое суток, снова будет пинать ублюдков и даже тех, кого ублюдками он не считает; нейтан — образ самого себя, непрекращающаяся ломка по агрессии и злости, он обвинивший весь мир мудак и успокоился-упокоился на этом, потому что так — действительно проще. нейтан смотрит наверх и понимает, что да — все будет снова. нейтан не может поднять головы, и плющит его сегодня, однако, знатно. под кайфом ему всегда кажется, что вселенная готова рухнуть прямо на него и превратить его кости в труху. поначалу ему было даже страшно, а со временем ощущение неизбежной смерти сделалось именно той причиной, по которой он продолжает въебывать снова и снова. конечно, помимо той, что он ебаный торчок. как в полусне, он слышит негромкие шаги. нейтан сразу отметает мысль о виктории, потому что эта девчуля сразу бы отпустила какой-нибудь едкий комментарий по поводу его состояния (чтобы только сразу же обнюхаться самой), а пацаны такой кошачьей походкой не ходят; нейтан думает, что это хороший челлендж — отрубаться и не видеть ничего, кроме черного неба, потому что включаются все те животные инстинкты, о которых раньше ты даже не задумывался. он, как настоящая собака, прислушивается к каждому движению этого непонятного покемона, пока, в конце концов, снова не улавливает запах вербены. ага. кейт присаживается на небольшой дистанции на бортик, и нейтан все-таки умудряется приподнять голову. криво ухмыльнуться. не будь он под дурью, эта девчонка уже собирала бы косточки там, внизу. и, кажется, она это как никто хорошо понимает. — я твое ебало за эти последние несколько дней вижу чаще, чем мать свою за всю жизнь, — как жвачку, тянет он слова. — ты либо пришла сказать мне что-то охуительно интересное, либо я опять становлюсь свидетелем твоего неудачного самоубийства. — ты редко видишься с мамой? наверное, они оба не ожидали этого вопроса. да, наверное, потому что кейт сразу же прикусывает язык, а нейтан кривит рот: — а тебя что, ебет? трещат где-то внизу цикады. — ты, блять, помолчать пришла? че тебе надо? если позалипать на звезды приперлась, то выбери себе другую песочницу, эта моя. — из-звини. и она реально встает, чтобы сбежать отсюда. она реально извиняется таким голосом, словно прямо здесь расплачется, реально встает и реально быстрым неровным шагом несет свое жалкое тельце к выходу с крыши. нейтан даже садится, чтобы окрикнуть: — я тебя че, отпускал? стоять. чтобы анализировать его поступки, у нейтана было несколько психотерапевтов и психоаналитиков. сам он уже давно не лез в свою голову со щипцами и ножницами. и что на этой свалке мертвых китов вообще можно найти? кейт замирает, ошалевши оборачивается, будто нейтан прямо сейчас вытащит из кармана пушку и будет пытаться продырявить ей черепушку, а он внезапно. видимо, из-за того, что обкурился больше, чем обычно. внезапно. скалит волчьи клыки и. смеется. вернее, издает пару шипящих звуков, напоминающих смех. но кейт готова поклясться, что никогда не видела прескоттовской улыбки (в гробу, блять), пусть даже и такой кривой, обдолбанной, слишком похожей на хищный оскал. — ты себя со стороны вообще видела? шуганая, как крыса. сюда иди. сядь обратно. кейт смотрит испугано и недоверчиво. а еще так, словно у нее на языке вертится: конечно, я шуганая, все из-за вас. — да я, блять, встать не смогу, даже если захочу. не трону тебя, успокойся, святоша. она осторожно, теперь уже абсолютно бесшумно приближается, мягко опускается на все тот же бортик, и от нее все также пахнет вербеной; нейтан отстраненно думает, что на пол ладони приподнять юбку, и все у нее будет в порядке, просто в шоколаде. убрать бы еще эту обиду на каждого не так на нее посмотревшего человека и заставить ее говорить правду... — что ты обо мне думаешь? — что? — я тебе нравлюсь? — н-нет! нейтан скалится. кейт поджимает губы. — ты мне не нравишься. — я подозреваю, что это мягко сказано. он все понимает. нейтан не придурок, а вот эта монашка в желании оградить себя от опасностей мира сего начинает вести себя по-ублюдски: лжет. и ладно, если бы окружающим. лжет себе самой. и все бы ничего, только вот нейтана это несоизмеримо бесит. а особенно в «состоянии». — давай, расскажи мне, как ты меня ненавидишь. — я тебя не... — вот не надо. расскажи еще, что ты весь мир любишь, потому что в любви бог и все вот это вот. это нихуя не так работает. — что за игры ты ведешь?.. — не лезь в мою голову. вопросы здесь задаю я. у нейтана заплетается язык, и он думает, что за этот вечер наговорил свою недельную норму. гребаная травка. вот почему он запирает эти сраные двери в своей комнате. люди лезут во все щели. а кейт молчит. — тебе требование напомнить? — да что ты пристал! — взвизгнула так, словно он ей по лицу ударил. отскочила, застыла на месте в кошачьей позе боевой готовности. ей не хватало только яростно бьющего по бокам хвоста. — это новый способ надо мной поиздеваться? — успокойся, истеричная кибермашина. подыши. ты совсем дурная. думаешь, я родился, чтобы за тобой бегать и стебать тебя? не возникало в твоей светлой головке мысли, что это не моя жизненная цель? что я чем-то другим на досуге занимаюсь? что мне ты нахуй не сдалась? — если... тебе это не интересно, то зачем вы с викторией делаете это? и опять — это. нейтан закатывает глаза. она не то, что жить боится — она разговаривать боится. по жизни. наверное, это у нее врожденное. как пятая конечность. — какие, блять, высокопарные речевые обороты. что — это? — издеваетесь. — мы не издеваемся, дура. мы развлекаемся. а вот ты — издеваешься над нами, каждый раз убегая в свою комнатку сопли на кулак наматывать. я вообще не представляю, как ты до сих пор жива, если каждая тупая шуточка вызывает в тебе такое, — он очертил обеими руками большую дугу, — охуенное желание страдать и жалеть себя. а как ты, нейтан, жив с таким охуенным желанием философствовать на обкуренную голову? — ты... да вы! это тебе кажется, будто это просто тупые шутки! вы мне жизнь РАЗРУШАЕТЕ! тебе не понять, ты гнилой, пустой, и тебе тоже придется платить за это-- — я, бля, надеюсь, что в аду, где я буду вечно греть жопу в своем пентхаусе, не будет таких же визжащих над ухом сук. последнее, что нейтан слышит прежде, чем кейт убегает по лестнице — это разъяренный выдох вепря. и, кажется, на этот раз он добился ответа. /// кейт понимает, что не узнает себя, когда она пролетает по пустому спящему коридору, а тот осуждающе молчит в ответ. кейт понимает, что не узнает себя, когда специально негромко прикрывает за собой дверь, хотя хотелось бы шандарахнуть ей так, чтобы из рам вылетело окно (жаль, что там стеклопакеты). кейт понимает, что не узнает себя, когда ярость, вызванная этим дурацким разговором на крыше, оседает на языке горьким послевкусием, а еще кейт понимает, что сжимает зубы и заставляет себя терпеть. каждая ее слеза высмеивается и становится общим достоянием; боль, делающая ее слабой, не имеет для людей, которые ей ее причиняют, никакого значения; кейт могла бы умереть, а они посмеялись бы над ее могилой и сделали бы селфи. кейт сбрасывает с зеркала полотенце и смотрит в свое отражение, в опухшие отсыревшие глаза, в лицо, покрывшееся плесенью страданий и отчаяния, смотрит и понимает, что стала прозрачной, что в венах не осталось крови, что щеки ее впали, а скулы вылезли, острые, словно лезвия, и что губы высушились, и руки истончились, стали похожи на птичьи лапы. кейт смотрит на уродливую копию самой себя и понимает, что это — кто-то чужой, незнакомый, выбившийся из сил и потерявший надежду. кто-то, но давно не она сама. кейт не знает, что должна делать, но в эту ночь она не роняет не единой слезы. /// стелла смотрит из своего угла украдкой, и стоит кейт повернуться к ней, как она тут же отводит глаза и уходит, будто вспомнила нечто очень важное. алисса здоровается, но у нее вдруг появляются какие-то важные дела, и она даже забывает попрощаться. макс, как всегда, героиня дня — спрашивает, интересуется, предлагает прогуляться после занятий; она, конечно же, обратила внимание, что вчера кейт отсутствовала на парах, и, конечно, от нее не укрылось, что сегодня кейт выглядит мрачнее обычного; кейт улыбается и привычно лжет, что у нее все в порядке. — и, макс, давай все-таки устроим сегодня чаепитие? — и да, где-то на доньях подсознания проскальзывает чувство облегчения: да, я еще не совсем изменилась, да, я все еще та же, я могу заниматься все теми же делами, могу хорошо проводить время со своими друзьями, читать книжки, смотреть фильмы, фотографировать и рисовать, и все, как раньше — а раньше, наверное, было слишком давно. иначе зачем себе о нем напоминать. у макс загораются глаза, и, наверное, она просто понимает: вся эта забота не проходит зазря. ее подруга жива. ее подруга возвращается. — конечно, кейт. я принесу жасминовый. конечно, кейт. ты только улыбайся и будь прежней. а кейт смотрит в эти полные заботы, понимания и жалости глаза, и понимает, что это — даже хуже виктории с ее дурацкими шутками. даже хуже того видео, которое до сих пор являлось главной темой обсуждения студентов блекволла. даже хуже нейтана прескотта. будто ты неполноценный. будто лишился конечности или вдруг стал парализованным. будто попал в пожар и навсегда теперь изуродован, а окружающие делают вид, будто этого не замечают. мы ведь еще друзья, так? — спрашивают они тебя с сомнением. жалость. сочувствие. боязнь задеть еще глубже, чем есть. а на самом деле это крючок, который ты заглотил, и тот запутался среди твоих кишок — теперь его осторожно, любовно выковыривают, превращая твои внутренности в кашу. медленно тянут за леску, мерно рвутся красные ткани, и ты дергаешься, бьешься в агонии, раскрываешь в попытке дыхания рот, а тебя поглаживают по волосам и приговаривают: тише, тише. еще чуть-чуть. я стараюсь быть аккуратным. я стараюсь не причинять тебе боли. макс улыбается. тише-тише. кейт вымучено притворяется, что ей становится легче от этой улыбки. а вот настоящее — лицо макс искривляется, брови ложатся на переносицу, и кейт следит за ее взглядом. в аудиторию заходит свита короля и королевы вортекса в сопровождении своих прихвостней, и кейт привычно вжимается вовнутрь себя. прячет голову между зажатых плеч. а макс, такая смелая, такая сильная, сжимает пальцами спинку ее стула, и весь ее вид говорит за нее: не подходи. — о-о, посмотрите на это, — но виктория не была бы викторией, пройди она мимо молча, — вся ущербная семейка в сборе. оставь нам хотя бы девочек, кейти. — зачем тебе фригидные хипстерши, вики? — криво, как ломаная луна, смеется тейлор, и кортни хихикает где-то позади, со своего второго места. — очень умно. почему бы вам не потренироваться в остроумии где-нибудь в другом месте? — о нет, макси, неужели ты расстроилась? тейлор, зачем ты напоминаешь бедняжке о ее проблеме... кейт вжимается в свой стул, окруженная со всех сторон; ей хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, ей хочется, чтобы произошло землетрясение, чтобы в крышу ударила молния, чтобы эта перестрелка двух неравных сторон обошла ее стороной, закончилась; кейт притворяется невидимкой, ерзая на своем месте и зная, что она ничем не может помочь макс. ведь она не такая смелая. не такая сильна. и пальцы умеет только ломать в истерике. не умеет сжимать их в кулаки. кейт ничего. не может. сделать. она осторожно поднимает подбородок и тут же жалеет об этом. нейтан смотрел на нее так, словно хотел превратить в пепел. и будь его взгляд хоть немного материальней, у него бы это получилось. кейт бы уже сейчас стала куском угля. нейтан, сгорбившийся, разъяренный, как цепной бешеный пес, огородившийся штыками, копьями, один в поле не воин, но ураган; нейтан, вчера скалящийся беззлобно и почти что даже безобидный, почти что даже нормальный человек, сегодня — больное животное с такой бешеной энергетикой, что кейт пригвоздило к месту, будто к распятью; ярость исходила от него волнами, накатами, оседала на стульях и лицах людей, которые этого как будто не замечали (или же слишком привыкли), и кейт, неспособная сбежать, вжалась хребтом в спинку стула, пытаясь хоть как-то оградиться от этого концентрированного безумия. глаза — чистый лед, в огне горящий.

скажи мне, нейтан, кто мы? взгляни на солнце: оно горит, или нам приснилось? это уже не солнце, это погасшая звезда. это уже не солнце, это теперь иллюзия. скажи мне, кейти, кто ты?

— ...ты же не думаешь, что сможешь и дальше так много выебываться? — когда кейт возвращается в реальность, в голосе виктории слышится отчетливое предупреждение. макс несгибаемая, будто скала, но молчит. макс, наверное, тоже бывает страшно. — умей вовремя закрывать свой ротик, макси. или мы сами тебе его закроем. взгляни на свою подружку: она хорошо выучила этот урок. кейт вздрагивает, лишь коснувшись взглядом лица виктории, и тут же отводя его куда-то вниз. не сопротивляйся. будет только хуже. она все еще чувствует на себе давление. чувствует, как электризуется воздух между нею и ним. и теперь это животный страх. инстинкт самосохранения. понимание кролика, что от когтей ястреба ему можно только бежать. но, в конце концов, виктория отходит. последнее слово остается за ней, и макс лишь провожает ее свиту глазами, полными презрения — но не такого натурального и ядовитого, как в глазах этих ублюдков. до них макс еще слишком далеко. кейт вздыхает с облегчением, выпадая из убийственного энергетического поля нейтана прескотта. макс тут же внимательно смотрит на нее: — ты в порядке, кейт? — да-да, конечно... просто... они такие мерзкие. — не обращай внимания. главное, что они ушли. они доставляют тебе много хлопот? ее рука деликатно ложится кейт на плечо. и из-под нее почему-то хочется освободиться. и снова: кейт, господи, послушай себя. макс единственная, кто поддерживает тебя. макс единственной не все равно. макс участвует в твоей жизни больше, чем кто бы то ни было. макс защищает тебя от этих уро... испорченных гадов. почему тебе нужно все время напоминать себе об этом, чтобы испытывать к ней благодарность? кейт — это гребаное месиво тотального чувства вины. — макс... спасибо тебе. за то, что сейчас осталась рядом со мной. они... пугают меня. виктория продолжает распространять это видео, ну и... думаю, ты сама все знаешь. давай поговорим об этом не здесь? — да, кейт, конечно. если ты захочешь--

я входил вместо дикого зверя в клетку.

она не сразу понимает, что произошло. кейт только краем глаза замечает, что сбоку вспыхивает что-то ярко-красное. и даже не успевает испугаться. кто-то вскрикивает, а кейт прощается с жизнью. гул от оглушительного грохота, вставший в ушах, будто ледник, не прекращается еще несколько секунд; ей кажется, будто на них снизошло торнадо, и бог услышал ее молитвы о быстрой смерти в эпицентре шторма — только исполнил их слишком поздно. но когда к кейт возвращается способность слышать, в нее, словно куски стекла, врезаются слова: — ...как же меня, блядь, тошнит от этих пиздостраданий, от этой вонючей жалости, от этого ебаного участия в твоей, сука, никчемной жизни, которая тебе нахуй вообще не сдалась; блевать тянет при виде этих хуевых обжиманий и хуеподдержке, которые тебе как подтверждение твоей обоссанной особенности. — ты что, больной?! — возглас откуда-то издалека. — сдохни уже, блять, наконец-то, и не путайся под ногами. я не могу больше смотреть. на эту. мерзость. кейт — обнаженное мясо под содранными клочьями кожи. кейт — черные воды, вскрытые из-под километров льда. она смотрит нейтану в его бешеные глаза и вдруг. наконец-то. понимает. — мистер прескотт! — в стальное кольцо пересеченных параллелей врывается голос преподавателя, и нейтан отворачивается, вероятно, готовый наброситься на джефферсона дикой пумой и вскрыть ему лицо. — верните на место стол и покиньте, пожалуйста, помещение, пока мне не пришлось вызвать охрану! кейт, как во сне, наблюдает за нейтаном, который поднимает ее перевернутую парту и с грохотом ставит на место. только теперь она замечает, что все остальные студенты столпились в противоположной части аудитории, шокированные и застывшие — изваяния из мрамора, как дань удивлению. молчание становится хором, провожающим нейтана; он окидывает класс диким взглядом и вылетает за двери прочь.