слава богу

рука крепкая по молодому лицу ведёт неспешно, широкий подбородок поглаживая. большой палец по влажной губе проходится, а потом вниз спускается, слюну вязкую растягивая. — читай. приказ твёрдый и уверенный, потому что старший знает, чего хочет. все его желания в голове давно зрели и сил набирались, а теперь наконец-то в жизнь воплотиться могут. юноша лишь сглатывает шумно и читать начинает. — отче наш, сущий на небесах! да святится имя твое; да приидет царствие твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе. ладонь на лице задерживается и антон откровенно нервничает — совершенно не знает, чего ждать дальше. ладонь лишь обжигает щеку, заставляя все тело покрываться мурашками. в катаре, вроде, жарко, но сейчас он будто в ад попал. дыхание от этого перехватывает, сердце сразу тук-тук-тук начинает и его трясёт не по-детски. слова как-то сами из головы вылетают, он даже не замечает этого. язык заплетается на очередном вдохе, пока его крепкой хваткой не хватают за челюсть. — успокойся. и взгляд такой холодный. раньше ему казалось, что в этих глазах изумруды увидеть можно, такие светлые и глубокие, но сейчас это скорее на тайгу было похоже, где много опасностей таилось и потеряться можно было запросто, лишь с тропинки свернув. а антон на местности совсем не ориентировался, только в рамке хорошо мог. — повторяй за мной. чужие тонкие губы бегло зашептали продолжение молитвы, а шитову сначала показалось, что это ветер в номере гуляет. он взгляд снова в пол опустил и начал повторять, прислушиваясь к ровному дыханию стоящего рядом человека. он сейчас беззащитный. да, он вратарь, вроде как ничего не должен бояться, но поджилки сейчас трясутся от страха и от чего-то ещё. желания. у него колени завтра ой как болеть будут, потому что он уже десять минут не меняет позы, а паркет в гостиничном номере на редкость жесткий оказался, но менять своего положения он не хотел, да и не мог — не позволили же. сейчас он одно уяснил — подчиняться надо старшим. они молиться заканчивают одновременно, потому что конец молитвы у антона всегда от зубов отскакивал. крепкие пальцы до сих пор подбородок держат, а парня желание подмывает взгляд поднять, в этот омут с головой и по самую макушку. он ведь сам пошёл за ним, сам согласился. просто ехали в лифте, а на тихий шёпот «идём ко мне» шитов лишь слабо кивнул, пряча улыбку в вороте спортивной кофты. давно уже думал про это. проклинал и ругал себя, ненавидел, но продолжал по ночам, заперевшись в номере, рисовать картинки. благо, фантазия и интернет позволяли многое. — запомни главное, — его голову резко запрокинули вверх, опуская руку на шею, — всего в мире нельзя достичь. тебе всегда будет чего-то не хватать — денег, любви, здоровья, славы, но лишь бог будет с тобой всегда. при всех неудачах и победах. даже сегодня он был с тобой. — я же был ужасен, — быстро произносит антон, а потом быстро губу прикусывает, потому что не должен был сейчас ничего говорить. — мы учимся на собственных ошибках. это значит, что в следующий раз ты будешь лучше. — но следующего… — хватит, — железные нотки в голосе заставили юношу слегка вздрогнуть и сжать руки за спиной, — кто слаб духом, тот будет слаб телом. я покажу тебе, как не быть слабым. у шитова крыша едет окончательно. он задыхается немого от бессилия и от странного предвкушения. его шею отпускают, но легче от этого не становится — уж лучше бы это продолжалось дольше. в катаре было жарко, а от его прикосновений хотелось расплавиться. ему бы сейчас в москву, охладиться при -10 по цельсию, но, слава богу, он здесь. он руки перед собой замком смыкает, взгляд стараясь прямо удержать. пальцами воздух гладит, стараясь в норму прийти, но куда ещё нормальнее? сохранять чёткость получается, пока не чувствует горячее дыхание где-то за собственной макушкой. шитов даже не знал, что чувства могут настолько обостриться, что от одного дыхания можно будет сойти с ума. что лишь присутствие человека рядом может доводить до странной эйфории и возбуждения. он готов был обе руки на отсечение отдать, карьеру тут же завершить, лишь бы услышать ещё раз молитву из этих тонких губ. молитву про него, для него, за него. ему в ухо тихий шёпот проникает, а сам шитов готов растечься по этому полу бесформенной лужей, потому что голос этот до исступления доводит. — бог не гневается на тебя. он вообще ни на кого не гневается, потому что все его дети ему любимы и важны. это одно из препятствий, которые возникают на всём нашем пути. сильные проходят его и становятся сильнее. ты сильный? — да, — это было похоже на какое-то кряхтение, потому что язык прилип к сухому небу. — громче, — плечо схватила крепкая рука и ощутимо сжала, что моментально отрезвило. — сильный. ему кажется, что его рассматривают под микроскопом — как-то неуютно было находится под таким пристальным взглядом. да и чувствовать себя каким-то беспомощным и слабым рядом с ним было неуютно приятно. знать, что рядом человек, полностью тебя контролирующий, значит признавать его силу и мощь, его влияние. почему-то ощущать себя слабым рядом с ним было хорошо. почему-то хотелось, чтобы кто-то из них был властным и сильным. а шитов таким однозначно не был. он хочет с колен встать, потому что в одном положении ноги прилично затекли и казалось, что как только он встанет, то они точно подогнутся, но встать нельзя. с него футболку стягивают медленно и неторопливо, смакуя момент, а самому антону уже хочется эти тряпки лишние сорвать и показать себя настоящего ему. перед ним на колени опускаются, руками за плечи держа на расстоянии. шитов бы и рад прикоснуться, но податься вперёд просто не может. поэтому глазами пожирает тело напротив, которое тоже без майки осталось. и ему катастрофически мало, потому что хочется ощутить. илья выглядит ледником из северного-ледовитого океана, таким холодным и неприступным, но в то же время опасным, как пресловутый айсберг, который дрейфит в открытом море. и он притягивает свой опасностью. но в тоже время, он кажется самим дьяволом, таким горячим, что от него бы сам иисус отшатнулся. его хочется к кровати привязать, святой водой окропить да пару молитв прочитать на латыни, потому что он тот ещё искуситель. и антон чаще склонялся ко второму варианту. руки сами тянутся вперёд, встречают сопротивление, которое, слава богу, отступает, и достигают цели. грудь тяжело вздымается у обоих, и непонятно, кто кого распаляет больше. у антона пальцы длинные и невообразимо холодные, потому что кровь сейчас к одному месту прилила и ударила, поэтому кутепов шумно вздыхает, когда эти прохладные пальцы очерчивают линию его ключицы. чужие касания медленно убивали его. потому что все предохранители снимало разом, а он сам не мог остановить разогнавшийся состав. он его так же за плечи держит, но сам вперёд подаётся, юношеские губы в грубом поцелуе сминая. они сухие, совсем тонкие, и он чувствует, что из мелких трещинок капельки крови проступили. антон всерьёз опасался за продолжение. а илья нет. он принимал податливое тело, делал с ним практически все, что захочет. кусал белую шею, наплевав на тихие возмущения, которые после превратились в сдавленные стоны, резко сжимал соски, заглушая парня долгим поцелуем. у антона звезды, планеты, вся вселенная перед глазами. глаза с огоньком и желанием бегали по номеру, стараясь ухватиться за одну деталь, но выходило из рук вон плохо, потому что перед ним было лишь одно лицо. острые скулы, о которые можно было порезаться. у антона в голове это вопрос вертелся уже с неделю — если до них дотронутся, модно ли действительно пораниться? он по лицу быстро проводит и на ладонь смотрит — цела, слава богу. тогда повторяет всё и наблюдает, как чужая голова за рукой в сторону тянется, и ликует внутри. его глаза как магниты. как топь в пустыне — залезь ты туда даже одной ногой, у тебя уже не будет шансов на спасение. а что делать, если ты уже не только ногами, но и руками, головой, да с камнем на шее нырнул? антон хочет подняться и быстро на кровать залезть, потому что вот она, под боком, так и манит, чертовка, но руки, который крепко в него вцепились, не дают ни единого шанса на спасение. его на гладкий паркет валят, лопатками прижимая к полу. руки бока сжимают тонкие, будто в себя стараясь их впитать. временами даже больно, но вперемешку с удовольствием это даёт дикую смесь. антон уже контролировать себя почти не может, когда ему на ухо шепчут горячее: — не сдерживайся. и он не сдерживается. начинает действовать, сначала слабо, на пробу, но когда, вроде бы, получает слабый кивок, то начинает идти в атаку. у ильи кожа на шее грубая почему-то, шершавая, а вот грудь необыкновенно мягкая, будто из атласа. и шитов рад на ней свою метку оставить, маленький полумесяц, пока его за пшеничные кудри вверх не понимают и молнией в глаза не заглядывают. — нельзя. он все налету схватывает, не даром же вратарь. такие ласки, под контролем, не просто сводят с ума, а заставляют задыхаться от каждой секунды. секунды с ним. у него в голове отрывки из цветных, преимущественно красных, картинок — собственные руки рот зажимают, потому что стоны уже совсем неприличными стали, хотя рамки приличия остались далеко позади; он порывается раздеть илью, но получает быструю усмешку и летит на кровать спиной; на глаза чёрная пелена опускается, когда он звук, такой долгий и томный слышит, и хочется стать жестким диском, чтобы его записать и воспроизводить; ему в ухо шепчут что-то про бога и помощь, про терпение и смирение, а он и ответа вразумительного дать не может; на бёдрах красные следы от ударов, таких сладких, что зубы сводило; голова пуста, почти, лишь благодарность плещется — ему, богу, случаю. и вся ночь была его. он принадлежал ему, был отдан в пожизненную аренду, продан за бесценок и от того более был более любимым. стальной стержень и пшеничное поле не могут образовать единое целое, но могли попытаться. вспоминай бога, когда тебе хорошо, и он вспомнит тебя тогда, когда тебе будет плохо… слава богу.