Нашёл бомжа, не отдам обратно

восток моей юности, запад пройденных дней, беспечных мелодий восход моей юности, запах беглых огней на вечной дороге

Конец июля выдался на славу. Жара стояла патовая, словно у чёрта на сковородке — даже комары ленились, прятались в прохладных углах на стенах дома. Пахло свежей травой — Иен только-только подстриг газон и вытирал пот со лба, стоя у пустого бассейна. Кепка едва не плавилась на голове, без конца сползала на затылок, и в конце концов он бросил её в угол, снял футболку и завязал её на голове вместо косынки. Опустив в бассейн насос, Иен подобрёл к крану, с силой приложился и открыл его. Вода заплескалась, прыснула из шланга, обрызгав мостки, и он, вытерев ноги о мокрые деревянные доски, доковылял до завалинки и с кряхтением присел. Спина после лютой уборки на заднем дворе болела как вся его жизнь, будто ему не двадцать, а все шестьдесят. На сегодня Крис дал ему выходной. Никаких планов не намечалось. Он посидел ещё немного в теньке, сполоснул потное лицо в бочке с водой, куда по трубе стекала вода с крыши, и обтёрся футболкой-косынкой. Невольно залип на своём отражении, плескавшемся в воде — в глазах рябило от жары, и зашатало вдруг чего-то; он опёрся на края бочки ладонями и, слегка повернув голову, бросил взгляд в сторону подвала. Новый знакомый уже две недели там живёт. Ну, как живёт — скорее, ночи коротает. Уходил рано — так, что Иен никогда его не заставал, а приходил около полуночи. Иен даже не спрашивал. Не считая нескольких нюансов, всё и так было понятно — а чтобы пазл сложился в картинку, нужно было поговорить откровенно. Но как-то не удавалось. Микки был самодостаточен и нагловат, и у Иена язык не поворачивался лезть к нему с вопросами. Хотя пару вечеров они провели вместе в подвале; Иен приносил ноутбук, пиво и чипсы, и Микки, хмуро и недоверчиво покосившись на него с тахты, поднимался и садился рядом на импровизированное кресло из мешка, начинённого старым барахлом. Ничего особенного и не обсуждали, так, болтовня — что строят по соседству, кто выиграет в полуфинале кубка Европы и как же охуели сценаристы Игры Престолов. С чпоканьем отлетали крышки от запотевших стеклянных бутылок; пиво холодило разгорячённые ладони, расслабляло голову, и Иен сползал на мешке и едва смотрел на экран. Мысли летели в хрень. Хрень махала ручкой в тёплом углу на тахте, а ещё лучше — у него в комнате, где есть дверь с щеколдой, кондёр и мягкая постель. Микки отхаркивается, шмыгает и открывает бутылку зубами. Крышка летит на бетонный пол; он берёт губами стеклянное горлышко и смакует, словно пробуя на вкус. Глоток, второй, третий — быстрый взгляд голубых глаз, и Галлагер отворачивается, притворяясь, что его увлекает бормочущий на ноуте сериал, и Микки тоже в конце концов отворачивается, ухмыляется чему-то на экране, и опять болтовня ни о чём целый вечер. Не то что бы его это расстраивало. В начале он думал, что загадочный бездомный парень, на чью симпатичную чумазую моську он с первого взгляда запал, на метр его к себе не подпустит. Но тот оказался вполне общительным. Контактным. Жаль, не ручным… Опять его ведёт не туда. В херню в углу подвала на тахте. Или в комнату с мягкой постелью. — Иен! Что делаешь? — Фиона помахала ему рукой из-за изгороди. — Ого, как у нас чисто. Ты подстриг газон? — Ага, — Иен удивился, что она пешком, и тут же спросил, — А где машина? — В сервис отвезла, — пробормотала Фиона, на ходу поправляя повязку на голове. Достав сигареты из кармана джинсовых шорт, она дала одну Иену и сама закурила. — Уволила суку, так она мне колёса продырявила. Осталось проверить, нет ли песка в бензобаке или ещё каких сюрпризов. — Да уж, Саус Сайд не меняется, — ухмыльнулся Иен, поднося ей зажигалку. — Скажи спасибо, что тормоза не перерезала. Дорого? — Только за покрышки пятихат отдала. — Пиздец. Больше разговаривать было не о чем. Казалось, расстояние ничего не изменит — как наивен он был перваком, когда только поступил и уезжал из дома. Фиона подтирала ему жопу в малолетстве и до сих пор платила за учёбу, но общие ниточки истёрлись, истрепались, и только под градусом всплывало что-то личное. — Слушай, — начала сестра и сняла тёмные очки. Солнце ударило ей в глаза; она прищурилась и приложила руку козырьком к лицу. Иен догадался, о чём она будет говорить, потому что за две недели подозрительных и неприязненных взглядов в сторону Микки он всё понял. — Долго он… Ну, Микки. Долго он у нас будет? — Я же говорил тебе, мы вместе уедем, — Иен вздохнул и аккуратно взял сестру за локоть. — До сентября, Фи. Тебе же всё равно не нужен подвал. — Да бог с ним, с подвалом. Он меня пугает. Шарится ночью по двору, не здоровается и смотрит, как на врага народа. В ванной с ним вчера ночью столкнулась — думала, концы откину. Где ты нашёл этого волчонка? Иен вспомнил, где он нашёл этого волчонка, и сердце сжалось. Он много думал, как Микки жил так круглый год — без крова и на сомнительных заработках. На вид ему было не больше восемнадцати; Крис напорол чуши про племянника, но Иен ему не поверил. Взять хотя бы то, что он так легко согласился пожить у едва знакомого человека, а когда Иен привёл его в подвал, он первым делом проверил щели в потолке и спросил, куда бежать, если домочадцы вызовут копов. Из дома сбежал, называется. Из-под крыла родителей. — На кампусе. Мы вместе ходили на пары по физике, — Иен впервые врал, как сивый мерин, без запинки и без задоринки, и сам немного охренел с этого. Он, казалось, сам себе поверил. — Просто у него предки трудные. — Как у нас? — Фиона прищурилась и, держа сигарету в двух пальцах, затянулась. — Или хуже? — Нет… Ну, похоже. Но он работает всё время. Он нормальный, ты не волнуйся. Фиона в ответ несколько раз кивнула, наморщив лоб, и, кажется, ничего не заподозрила. Они поболтали ещё о каких-то мелочах; разговор быстро затух, и сестра вскоре скрылась за дверью. Иен проводил её взглядом, попинал бассейн, терпеливо выслушал жужжащую над ухом совесть, и в конце концов мысли его снова развернуло прямо на холодный север, в сторону обитаемого подвала. У него самого семейка не сахар, но она хотя бы есть, и — самое главное — есть, где жить. У Микки не было никого и ничего, и Иену непреодолимо и совершенно искренне было его жаль. Наверное, если бы он походил на классического бомжа, то Иен бы просто прошёл мимо — нечёсаных, немытых и пропитых по всей Южной хоть пруд пруди. Вот только Мик был похож на обычного проблемного школьника, максимум на запущенного подростка из неблагополучной семьи — но никак не на бомжа. Кеды стоптались и взгляд затравленный, и лицо, когда окликнешь по имени, грозное-прегрозное — его бывшие одноклассники так же выглядели. Микки стриг бороду, волосы и ногти — всё сам и одними ножницами, но всё же стриг, а позавчера ночью Иен застукал, как он куском дегтярного мыла стирал трусы в бассейне. На створке открытого окна из комнаты Фионы висели истрёпанные до бахромы джинсы — видимо, посушиться; соседка в окне таращилась на него так, что у неё мороженое изо рта выпало на блузку, и Иен умилялся и тихо угарал себе в плечо. Как он закинул джинсы на окно — вопрос; впрочем, Иен уже понял, что этот парень может всё. Раз уж он выживает на улице в гетто. Смешно было — но только в первые минуты. Потом, когда Микки, довольно пошмыгав носом, пробрался через первый этаж в подвал, Иен прокрался к спящей сестре в комнату, аккуратно снял многострадальные штаны и повесил на окно у себя. Сел, зажёг сигарету — в первый раз за полгода — и закурил. Что с ним будет, когда Иен вернётся на учёбу? Крису доверять нельзя — это точно. Мутный, как вода в отстойнике. Иен, отлучившись в туалет у него дома, услышал, как он разговаривал по телефону. И о чём. И сделал выводы. Детально вспомнив тихий вечер, взгляды голубых глаз в сумерках и смешную патлатую собаку, которая ударилась в непотребства с его ногой, Галлагер улыбнулся в темноту. Он без конца повторял себе: здесь была только жалость и альтруизм. А правда-то — совсем другая. Соседка в конце концов ушла, а Микки продолжал стирать. В каких-то сменных трусах, естественно — потому что штаны сушились на окне. Босые ноги с тёмным волосом на бледной коже крепко держали его на траве, и он, оперевшись одним локтем на бортик, ритмично шатался из стороны в сторону, когда тёр одну часть ткани о другую. Иен залип на коротких пальцах, сжатых добела, и смазанных партаках, и тёмно-русой волосатой дорожке, ведущей от резинки трусов к пупку; тут Микки начал отфыркиваться от воды, брызнувшей ему в лицо, и всё. Галлагер отвернулся от окна, стукнулся башкой о стену и тяжко вздохнул, оглядывая своё хозяйство. Он закрылся в комнате — благо, Деб давно съехала и летом здесь больше никто не жил; включил взрослый фильм и выдрочил себе на живот двухнедельное соседство. Мэнди захламила ему директ историями с концерта Паников, но он отложил телефон, вытерся футболкой, которую всё равно надо было кинуть в стирку, уставился в стену и так и не заснул до трёх ночи. А после этого Крис три смены подряд на него орал, потому что всё валилось из рук.

***

— Пиво будешь? Микки сидел у подвала и курил. Подняв голову, он прижмурился и, не спуская взгляд с Иена, взял бутылку из протянутой руки. Тот побродил туда-сюда в сомнениях, но всё же сел на скол бревна, лежавший у завалинки ещё с прошлого года, когда Лип делал мостки к бассейну. В небе горел закат, и они курили и молчали. Микки выпускал дым в душный летний воздух и, смешно фыркая, отгонял клубящуюся мошкару, а Иену ничего не оставалось делать — только бросать на него взгляды украдкой. Так прошло несколько минут. Уставившись в соседский забор, парень наблюдал, как за ним с громкой музыкой из окон проезжали развесёлые экипажи на низких тазах. — Только с работы? — заговорил первым. Голос у него слегка охрип; он прокашлялся, прислонил бутылку к завалинке, и вдруг Иен понял, что таращится на него во все глаза. — Ты чё? — Нет. Сегодня дома был, — Галлагер чертыхнулся и отвёл взгляд. Беспалевность — наше всё; не контактируй глазами, а ещё лучше — не сиди рядом. Земля тебе порнхабом. — М-м. — Микки качнул головой и вскинул бровь, и от этого жеста Иена прошибло мурашками. — Крис там ничего не пиздит про меня? — Нет, — выдавил из себя Иен, сглотнул и отвернулся. Да что ж такое? С балтики-тройки так не ведёт, а он скатывается в односложные ответы и залипает в херню — уже бог с ней, с тахтой и с постелью, только губы покусанные и вскинутая бровь привели его в боевую готовность. Иен слегка, едва заметно, прищемил край шорт и спустил пониже к колену, поджал под себя локти и глубоко вздохнул — раз, второй, третий, четвёртый… — Тебе чё, плохо? — Микки уставился на него — тоже во все глаза, и Иену вдруг подумалось — не такой уж и затравленный взгляд у него. Скорее голодный. Голодный до всего. Он снова выругался про себя. Такие умозаключения, очевидные только для него самого, ни до чего хорошего не доводили. — Да нет, просто… Просто душно, — пробормотал он и отвёл взгляд. — Пошли тогда вниз? Вот чего Иен не ожидал, так не ожидал; он думал, что раздражает — судя по тому, как нехотя Микки вставал и шёл смотреть сериалы, когда Иен сам приходил в подвал, но тут всё повернулось на сто восемьдесят, и Иен не стал даже раздумывать. Лёгкая ухмылка и вопросительно вскинутые брови дали зелёный свет; Иен вскочил, нервно отряхнулся, взял бутылку и мотнул головой в сторону подвала. — Ну, пойдём.

***

i know that you like me, kiss me with your eyes closed… Рыжий Галлагер его пугал. Сидел-дёргался чего-то, и подмывало спросить, на чём он сидит — но только вот на наркомана он совсем не походил. Такой весь идеальный студент: новые шмотки из торгового центра, свой ноутбук, и руки чистые — отчего-то это первое, что бросилось в глаза, когда он раскладывал ему постель в подвале. Пальцы рыжие, волосатые, костяшки крупные — и никаких синяков в изгибах локтей. Однозначно. Но только вот как на иголках сидел рядом с ним — боялся, что ли? Жалел, что привёл к себе в дом? Сеструха его тоже шугалась — наверняка наговорила чего, и теперь оба гасятся. Почему он тогда с пивом приходил через вечер — непонятно. В любом случае, жить Милковичу пока было негде. Нашёл он один заброшенный гараж за ручьём у промзоны. Точно обитаемый — пол постелен, вода проведена под насос из ручья, даже утеплён — стекловата высовывалась из-за панелей на стенах. Электрогенератор достать только, да кирпича натаскать — можно и осень пережить. То, что это чья-то зимовка, Микки не особенно волновало, потому что у него был ствол, да и бегать он умел. Телефон, товар и наличка всегда по карманам распиханы — собираться недолго, остального скарба не жаль. Но пока что Микки не торопился. Рыжий, хоть и трепыхался, зато болтал хорошо — всё вечером не скучно, а ещё у него была ванная с горячей водой и халявное пиво. Да и безопасно здесь было, не то что в заброшке или гараже. Каждый раз Микки приходил с точки и смотрел, как Жрачка мчалась к бассейну, бултыхалась там и радостно повизгивала, и желание уходить отпадало с каждым днём. Рыжий был не против. Вроде как. Сначала странно было, что он зашёл и внезапно остался на целый вечер, а потом Микки привык. Нормальный он был, Галлагер этот. Лекций не читал, не жалел; единственное, что напрягало — посматривал иногда, пристально так. Микки и сам его разглядывал исподтишка, сам не зная, почему. На языке вертелось: «турникмен, что ли?» — спина раскачана, да и живот на вид не мягонький — видел пару дней назад, когда он из бассейна вставал. Микки смотрел и завидовал. Вожделел даже — ну, потрогать. Футболку белую задрать — чистюля, блин — и пройтись по твёрдым мышцам. Интересно, щекотки он боится? Наверняка, раз волосня на груди не сбрита… — Немного качаюсь, а что? — Галлагер приложился к бутылке, и снова этот взгляд — осторожный, внимательный. Микки понял, что спросил вслух, с нарочитым безразличием отвернулся и шмыгнул, а щеки сгорели в миг. Ноутбука рыжий в этот раз не принёс, уставиться было некуда — разве что на швабру в ведре и строительный мусор, сваленный в тёмном углу. И ещё одна мысль — глупая, непрошеная — выстрелила в голову. Жаль, что он не девушка. У Галлагера на фотках в фейсбуке было много их, он вчера смотрел. Одна в чёрном платье в цветочек, серёжки золотистые — привстала рядом на каблучках, а рыжий обнимал её за талию и чмокал в лоб. Ей-то легко вот так. Дома, наверное, и стиралка есть, и предки на платье денег дали. Подошла, уверенно сказала — сфоткай, хули. Микки совсем не просил, чтобы его голова так думала. А она, блядь, думала. Варила хуйню какую-то, пока живот сводило узлом. Не гей же он, в конце концов — хотя чего уж тут рыжему ожидать, если даже Жрачка у него трансвеститом оказалась. От неё, что ли, заразился? Сроду не бывало, чтоб он подпускал кого-то к себе ближе, чем на метр, а рыжий садился близко — и вообще поебать. Он почти не жалел, что сюда пришёл. Только ссыкотно было слегка, когда Галлагер ещё ближе придвинулся. — Там… Пружина выскочила, — глаза, как тарелки в миндалинах, в полумраке потемнели, и цвета — Микки знал, что зелёные — было уже не разглядеть. Только рука дрожала в веснушках, сжимала диванную подушку; наконец, он откинулся на спинку и отвернулся. В первый раз молчание было таким неловким. Спустя минуту рыжий вдруг вскочил: — Может, ещё пива… — У тебя водка есть? — выпалил Микки. Как же глупо он сейчас выглядел, наверное — красный, как помидор, и дело ведь совсем не в жаре; он даже глаз на него поднять не мог, и только боком видел, что Галлагер медленно сел обратно. — Нет, водки нет. Извини. — Хуёво. Губы у рыжего дёргаются — ну давай, спроси ещё, почему, тупица. Глупо до опизденения — пот катился градом и едва не по бороде тёк, хер в штанах нарисовался — Микки поверить не может тому, что видит. А видит он, как рыжая волосатая ладонь ложится ему на бедро, и сам он ещё ближе — так, что голая нога в коротких шортах касается его джинсов, и Микки наконец решается поднять голову — но не так, как в кино, а быстро и рывком — и тыкается ему в губы. Выходит неловко и вообще не туда, и опять ему хочется провалиться под землю, на этаж так минус восьмидесятый. Самое страшное, что Галлагер не отталкивает, не насмехается. Только на долю секунды отлипает, чтобы схватить его лицо ладонями и направить поточнее. Пиво и бескондёрная духота сделали своё дело. У Микки не было желания подумать, какого хуя он целуется с парнем и что из него рвётся — в последний раз его так трясло лет в одиннадцать, когда копы привезли в детский обезьянник. С той разницей, что сосать язык Галлагера в тёмной духоте было гораздо приятнее, нежели сидеть в холодном распределителе под яркими люминисцентными лампами. Приятно было валиться на старый, загаженный бычками диван под напором этого тела в пижонской белой футболке — и не останавливаться в поцелуе. Всё отплёвывался от сосущихся парочек на улице, а теперь начал их понимать. — Хочешь, я… — Давай, — выдохнул Микки. Без понятия, что ты имел в виду — давай, давай всё, прямо сейчас, не останавливайся только, пока в голове ещё плывёт, пока ты такой охуенный с чего-то вдруг; пока ночь ещё не кончилась и он не успел пожалеть. Их руки неловко путаются где-то в районе ширинки, а потом штаны путаются в коленках, ботинки летят на пол вместе с чистоплюйской футболкой, которая намозолила Микки глаз за вечер — он с упоением сдирает её с Галлагера и трогает его живот. И правда твёрдый — мышцы да кожа. — Ты точно хочешь? Микки пялится на запыхавшегося Галлагера; разговаривать, когда лица в паре сантиметров друг от друга, на нём самом нет штанов, а на Иене — верха, очень неудобно и незачем. Поэтому Микки хватает его за затылок и тянет к себе. Дубль два: поцелуи — это охуеть как приятно. Галлагер губами сминает его верхнюю губу, потом уходит в уголок и лижет его, дыша ему в щёку. Естественно, Микки опять не думает верхней головой, и ему всё равно, куда это идёт, когда чужая рука лезет ему в трусы. Не смотрел бы только так — будто ищет что-то, разглядывает, и Микки снова не знает, куда деться. Красный от поцелуев, косоватый от однобокого освещения рот косится ещё больше, и Галлагер, наконец, выдаёт: — Я просто руками, ладно? Да делай уже, что угодно; Микки едва удержался, чтобы не простонать это вслух. Наверное, рыжему тоже стало не по себе, потому что он перестал пялиться и ползком спустился вниз и начал стягивать с него трусы. Микки упёрся пятками в диван и приподнял задницу, чтоб ему помочь. Хер выскочил из-под резинки и со шлепком ударился в пах; Микки едва не заржал — его крыло, точно крыло, а Галлагер, сплюнув себе в ладонь несколько раз, на серьёзных щах поднялся к его губам. С языками, кстати, ещё прикольнее. Особенно когда мурашки от Галлагерского языка у Микки за щекой соединялись с теми, что попёрли снизу вверх от мокрой ладони на хуйце. Туда-сюда — кожа у головки под рыжими пальцами отдавала чувствительными искрами в живот. Микки невольно вскинул бёдра и приобнял голую спину Галлагера. Тот оторвался от него, уткнулся лбом в щёку и начал его гладить. Микки и не думал раньше, что может быть так приятно, когда трогают. Раньше он попадал в приюты, и, пока был мелкий, воспиталки всё тянулись его погладить, как котёнка какого-то; но с рыжим было прикольно. Даже то, что он отдавил ему ногу, не портило сегодняшний вечер. — Извини, — Иен наконец-то догадался слезть с его бедра, завалился к спинке дивана на бок и продолжил, пока Микки, зарывшись лицом ему в плечо, дышал сквозь зубы. Лет в десять он в первый раз подрочил, сбежав из приюта с соседом по комнате на другой конец города, в какой-то ссаный подвал, не чета этому — там было темно и сыро, и у товарища по несчастью оказался телефон с три-джи. Ночью Микки, лёжа на мусорном мешке у тёплой трубы, стащил его и включил порно. Вскоре в трусах зазудело, и как-то само собой так вышло всё — он помнил только, что в первый раз было лучше всего. Ну и в этот, наверное. Микки приоткрыл один глаз и увидел, как тусклый, едва просачивающийся сквозь маленькое окошко под потолком свет искоса освещал галлагерский торс, и мышечные кубики просвечивались через кожу ещё чётче. Рыжий без футболки в этой позе сам был как порнушка ходячая, а ещё от него тащило одеколоном — и очнулся Микки, только когда понял, что обкончал себе футболку. Иен не отпустил сразу — закончил медленно, прикусив его за ухо; в конце концов он поморщился от щекочущего дыхания и чуть отстранился. — Быстро ты, — шепчут губы над ухом, и потемневшие блестящие глаза с широкими зрачками разглядывают его лицо там и сям. Микки едва поднимает взгляд и тут же отворачивает голову, сминает на себе грязную футболку и неловко тянется к коленкам в попытке натянуть трусы. У Галлагера вся ладонь в его конче, но тот без обиняков вытирает её о штаны, медленно, словно нехотя, садится вместе с ним — чуть дальше, чем после мифической выскочившей пружины, и смотрит. Моргает, дышит кое-как и смотрит, смотрит, будто приковали его; будто ещё что-то хочет сказать. — Давно не было, — отмахивается Микки, гордо умолчав то, что «не было» у него с самого рождения; не было, да и не должно было быть — может, годам к тридцати, когда у него будет трейлер, он закажет проститутку, если совсем отчается и забудет мерзости, которую соседи по подвалу и по койкам в приюте творили по ночам. Тыкать писькой в живого человека — это же зашквар. Просрочку в мусорке искать и то приятнее. — О, — Галлагер вдруг оживился, кивнул и снова закусил губу, уставившись себе в колени. — А было… с девушкой? Милкович нервно сглотнул, уставившись в темень. Не то что бы он стеснялся — нет, ни капельки, это для мамкиных ссыкунов — и на этом его сознание успокоилось, отказавшись искать другую причину для чуши, что он спорол в следующую минуту: — С двумя. Одну ебал в пизду, вторая сосала мне яйца. Повисла пауза; Микки тут же пожалел: так тупо это прозвучало из его уст, что хоть беги от стыда. Что усугубляло — рыжий тихо ухмыльнулся, качнул головой, и вся его фигура в подвальном полумраке словно насмехалась над ним своим широким молчанием. Милкович не успел подумать, что он жалок, потому что Иен заговорил первым: — Хочешь, пойдём ко мне в комнату? — Шёпотом. — Фильм посмотрим. — А после фильма? — Микки чуть не заржал; удивительно, каких банальных подкатов только не услышишь от людей с без пяти минут высшим образованием. — Разведёшь на перепих? — Не обязательно. Но если что, я буду снизу, не переживай. Микки чуть не поперхнулся. — В жопу даёшь, что ли? Фу, ебать. Он не знал, что чувствовать; нахлынувшее отвращение сменилось тем, что он осознал, как же пиздато было сейчас сидеть рядом с Галлагером в темноте. Ночь спустилась на город окончательно, и в подвале, в котором и без того было очень темно, почти ничего не стало видно; не было видно и его самого, и дурацкого рябого лица с уверенной ухмылкой; в конце концов, он решился. Девки ведь тоже в жопу кому-то дают, и даже без гандона — но у рыжего-то по-любому есть гандоны. Может, это не так уж и противно, если уж после дрочки Галлагер не ушёл. Точно опытный. В тупых сериалах, что Микки смотрел иногда у Криса, такие парни, как Галлагер, либо клеили девок направо и налево, а потом влюблялись в одну, и сериал заканчивался громкой свадьбой — либо же страдали по парню, и слёзная голубая тягомотина длилась весь сериал. Крис говорил, что это всё сказки для девочек-шипперов (пока Микки не загуглил это слово, то думал, что девочки зачем-то шипЕрятся), а в реальности эти мужчины ебут таких же в жопы направо и налево, красят волосы и обкалываются в туалетах гей-клубов. Но Галлагер не входил ни в одну из этих категорий — по крайней мере сейчас, в эту минуту; сначала Микки подозрительно смотрел на его благотворительность, а потом просто к ней привык, и ему стало всё равно. Всё равно ненадолго всё это. Приёмная семья отказалась от него, стоило ему показать характер; в детдоме тоже не особенно свой был, а этот рыжий дылдец тупо хуйца хочет у себя в дырке — ну и поебать вообще. Зато Жрачка всегда с ним. Азарт забил в висках, и новая волна заставила Микки подняться, застегнуть ширинку и цыкнуть: — Хули сидишь-то? Сам ведь предложил, веди.

***

Лестница, ведущая на второй этаж к спальням Галлагеров, располагала своим душевным полумраком к тому, чтоб на ней зажиматься. Иен знал, какое волшебное действие она производит на парней, и, будучи школьником, использовал это место на полную катушку. Всё начиналось на этой лестнице; лампочка моргала, к ней с жужжанием прибивалась муха, и ковёр, что давно не выбивали, выплёвывал серую пыль под четырьмя ботинками у стены; спустя пять минут ему вторил пролёжанный матрас. Сейчас Иен занял Фионину комнату. Маленький уют едва помещающейся двуспалки впустил его и Микки, но даже тогда Иен не решился к нему прикоснуться — что уж говорить про лестницу, по которой тот, оглядываясь каждую секунду, поднимался за ним. Фиона в берушах спала, как убитая, в бывшей комнате Дебби — и никто не слышал, как они пробрались в дом. Микки сел на постель и снял ботинки. Иен, бросив взгляд украдкой, заметил дырки на носках. Тоже сев на постель, он выдвинул ящик комода, достал пару своих и подал Микки. — Чё это? — тот недоверчиво покосился сначала на протянутые носки, затем на него. — Взамен твоих дырявых. — Иди нахуй, Галлагер, — огрызнулся Микки и отпихнул его руку. — Делать нехуй, с барского плеча бельишко раздавать? — и отвернулся, недовольно фыркая. Иен вздохнул, кинул пару на комод и достал из-под кровати ноутбук. Ишь, гордый какой; на самом деле, он не ожидал другой реакции. Микки грубоват и резок; Иен сам себе не признавался, что ему хотелось создать ещё один повод, чтобы его отшили. Сказочная девочка тоже сначала отказывалась попить из молочной речки с кисельными берегами. Только он об этом подумал, дурацкие ассоциации наводнили разум, и Иен ухмыльнулся, когда открывал ютуб. Микки последний из всех людей, кого можно было так обозвать, а молочные речки в контексте парня чуть за двадцать весьма сомнительны. — Нахер ты это включил? — послышалось сзади, когда из маленькой колонки понеслась заставка его любимого видеоблогера. Иен обернулся: Микки сидел, сложив руки на коленях, и неизменно смотрел волчонком. Кадык ходил ходуном. — Смотреть, зачем ещё. — Сам же знаешь, что не будем ничего смотреть. Поворот так поворот. У Иена невольно зашевелились уши от нагловатого шмыганья и того же голодного взгляда — пронизывающего и серо-голубого. Сигнал пойман, контакт установлен — Иен, словно боясь спугнуть дикого оленёнка, случайно оказавшегося в его доме, потянулся к сенсорной панели и прикосновением пальца остановил видео; затем так же медленно его рука потянулась к лампе, стоявшей на тумбочке. Щелчок — и снова темно. Только фонари на улице горят. — Я не хочу тебя принуждать к чему-то, только потому что ты здесь живёшь. Вау. Иен мысленно сам себе похлопал. Лекции про здоровые отношения от преподавательницы по психологии постепенно превращают его в человека. Поздновато с этим, но лучше поздно, чем никогда, и всё же поздно, потому что он уже подполз к нему на кровати, а тот закатил глаза и стянул с себя футболку. Потом на пол слетели драные до бахромы джинсы. — Слышишь меня? — Слышу, — прохрипел Микки, бросив взгляд из-за плеча. — Ты снизу, как договаривались. — И отвернулся. Затылок чернел в темноте, плечи опустились, и Иен видел, как дрожали его пальцы, когда он провёл ими по коленям. Так нельзя, так не надо, и он привстал, тоже разделся и аккуратно обнял со спины. — Давай хоть поцелуемся, что ли. — Иен положил подбородок ему на плечо. Микки был холодный, ёрзал на одеяле и часто дышал, облизывая губы и смотря в стену. В темноте было видно, как часто он моргал — ресницы то опускались, то поднимались, и тогда Иен снова засомневался, но ничего не сказал, решив пустить всё на самотёк. Только поглаживал кончиками пальцев мягкий живот, смявшийся в складки. В какой-то момент Микки дёрнулся и сжал его ладонь. — Щекотно, — хрипло прошептал он, не глядя в глаза. Иена это почему-то раздразнило; почти гениальная идея пришла ему в голову. — А так? — он уже намеренно пощекотал Микки в подмышку и тихо засмеялся, когда тот зашипел и отпихнул его. — Щекотно, бля! — он тоже ухмыльнулся — одним уголком губ — и вскинул брови. Сейчас, когда Иен отлез от него к подушкам и сидел в одних семейниках с поникшим за двадцать минут хером, Микки, казалось, расшевелился — тоже полез к нему. Чересчур внимательный, даже дотошный взгляд, ссутулившаяся спина, кусания губ и щелчки костяшками — это его первый раз. Только идиот не догадается. — Давай, иди поближе, — Иен сел, взял его за руки и снова прилёг на подушки, притянув к себе. Поцелуи глубже, и у него сразу же встал; Микки торопился, начал сдирать с него бельё. В свете фонарей, отражавшемся полоской на его лице, взгляд казался ещё пронзительнее. — Тш-ш-ш, — Иен мягко пресёк дёрганые движения и погладил по тыльной стороне ладони; потом подтянулся и сам стянул трусы. Микки смотрел на все его манипуляции широко раскрытыми глазами и молчал, сжав губы и тяжело сглатывая, и Иен не мог понять — то ли от возбуждения, то ли от страха, то ли от всего вместе он сейчас так себя ведёт. Он и сам немного трясся. Снизу быть ещё не доводилось. Оказалось, это приятно — лежать под кем-то. Даже напрягаться не надо, стоя в полупланке после тяжёлого дня. И ещё было приятно, потому что Микки пах дегтярным мылом. То ли у него особенное мыло, то ли просто от того, что это он — Иен не мог понять, но последние остатки разума улетели с тем, как он втемяшился носом ему в подбородок и от переизбытка всего нахлынувшего облизал поцелуями от скулы до ключиц. Микки выдохнул стон и почти лёг ему на грудь. Стало тяжело дышать — Иену было по барабану. Он обнял его, погладил спину и вдруг блаженно растаял от мокрого языка у себя на шее. Так. Так, кажется, невинный дикарёныш чему-то научился. Даёт себя обнимать, работает губами и немножко — пусть и боязливо — ёрзает голым телом. Идём дальше — медленно и стараясь игнорировать ноющее-набухшее-очевидное, коим сейчас можно рушить небоскрёбы. Спокойно и без резкостей. — Достань презервативы и смазку. В рюкзаке, в заднем кармане, — прошептал он Микки на ухо. Тот оторвался от его шеи, быстро перегнулся к краю кровати и вернулся, держа в пальцах лиловый блестящий квадратик. — Смазка — я не знаю, как выглядит. Иен привстал, догрёб локтем по одеялу и достал тюбик сам. Микки поглядел на то, как он открыл колпачок и выдавил себе на пальцы; на моменте, когда первый палец проскользнул в очко, он отвернулся. Сидя на коленях, с минуту пробовал распечатать презик: сначала зубами, и Иен едва-едва удержался, чтобы не заржать в голос — так неумело и от того так мило он это делал. Когда зубами не получилось, он блякнул себе под нос, бросил ему суровый взгляд и начал пытаться руками. — Мик. — Чё? — Ты рвёшь, как пачку сухариков. А надо, как чайный пакетик. Там надрез есть. — Знаю я, — и тут же из его рук едва не выскользнула освобождённая блестящая резинка. — Учить меня ещё будешь, умник, блядь. На этих словах Иена слегка заклинило. Расшиперившись с тремя пальцами в собственной заднице, где сроду их не бывало, Иен думал о том, как бы сейчас подмял хмурого грубияна под себя и зацеловал, но тут же запретил себе думать. Удивительно, но надел презерватив Микки почти с первой попытки. С полуторной. — Входи медленно, ладно? У меня редко так. Микки суетливо разместился у него меж ног. Иен закинул одну ногу ему на плечо и тут же охнул от боли. — Да бляха! Медленно, говорю же. В ответ Микки остановился и вынул. Даже в темноте Иен видел, что он растерялся; нахмурив лоб, он снова сел на колени и не знал, куда деть руки. Иена кольнуло; из-за напряжения, сводившего низ, он забыл, что перед ним бездомный шуганый девственник с проблемами в общении. — Ну что ты? Всё хорошо. Сейчас получится. Иди сюда. Микки молча наклонился к нему и заморгал, получив чмок в нос; отвернувшись, он взял его за бёдра и снова сглотнул, когда Иен, приподняв таз, потёрся своим членом о его. Микки погладил ладонью ему в паху и бросил последний вопросительный взгляд исподлобья. — Давай, всё нормально. На сфинктер только дави, а не в другую сторону. Микки нахмурился; позже до Иена дойдёт, что он в душе не чувствовал, что есть сфинктер, но всё же во второй раз вышло лучше — и теперь Иен забылся. Темнота обязывала не скрывать взглядов и не бояться прикосновений, и в какой-то степени у Иена Галлагера тоже был первый раз. Нет, совсем не в темноте дело. Хотелось откровенничать. Он обнял Микки ногами, и тому пришлось прижаться поближе и двигаться, почти не выходя. Лобок с маленьким животиком над ним тёрся о яйца; Иен начал дрочить своё исстрадавшееся хозяйство, что радостно сочилось, беззвучно шлёпаясь о живот, а Микки, казалось, боялся вздохнуть — только облизывал губы без конца и смотрел, впивался широко раскрытыми глазами во все места на его теле. Иен чувствовал напряжение рук, расставленных по обе стороны от его головы; умилительная мысль промелькнула у него в голове — надо же, как старается. Или больше волнуется? Мысль эта сразу же вылетела из головы: стало накрывать. — Жёстче. Темпа прибавь, — Иен не успел даже закончить последнее, потому что его чуть не перегнули пополам — и ещё бы ему это не нравилось. Зажмурившись, он с резкими короткими выдохами кончил себе на живот, и когда последняя капелька спермы вытекла из головки, Иен усомнился уже в том, что сорвал невинный цветок. Может, дело в Галлагерском обаянии? Так-то ему мало кто отказывал. Ещё один сюрприз поджидал Иена в следующую секунду — Микки вынул, и Галлагер увидел, что у него наполовину опал. Но в наконечнике гандона что-то белело, и Иен быстро успокоился — однако недоумение вынудило его задать вопрос: — Ты что, кончил раньше меня? — Ну да, — буркнул тот, брезгливо стянул резинку и, держа её двумя пальцами, кинул на пол. — Как так? Я не заметил. Почему не вышел сразу? — Да я что-то… — он мотнул головой и вскинул бровь. — Залип. Взгляд его был опущен; он сидел на краешке кровати вполоборота к Иену и рассматривал свои руки. Почему-то только сейчас, в темноте, Иен заметил полустёршиеся грязные партаки у него на пальцах. И почему-то только сейчас, в той же темноте, в тёплой обстановке неулёгшейся похоти у него глаза были светлее всех. Лучше всех. — Ну и куда ты пошёл, блин, — цыкнул Иен и схватил его за трусы, когда он привстал, чтобы надеть их. — Спи здесь. — Ещё бы я теперь спал не здесь, — хмыкнул Микки в ответ; поднял футболку, надел её и расплылся в коварной ухмылке, и Иен уже так любил это всё, что ему сорвало крышу в один момент. Глядя ему в глаза, он тупо улыбнулся, как маленький беззубый ребёнок, и в голове только стучало: «Да я что-то… Залип». — Говорю, кровать у тебя заебцовая, Галлагер. Поссать выпустишь? Добро, кровать так кровать. Всё что угодно. Иен смотрел на грубые босые пятки и то, как он на ходу почёсывал ягодицу, на осторожные оглядки за дверью — не идёт ли кто; и все две минуты, пока Микки был в туалете, он просидел в прострации на постели, глупо улыбаясь. Потом, когда зазноба вернулась, всячески избегая его взгляда, Иен привстал, чтобы поправить постель. Раскочегаренная жопа дала о себе знать, и надо бы в ванную — хоть смазку подтереть; но сладкая лень насела в двойном размере, когда Микки, не говоря ни слова, лёг в постель и укрылся одеялом, отвернувшись к стене. Он залез к нему и обнял сзади. Сквозь по-дурацки приятный запах дегтярного мыла пробился какой-то другой, ещё лучше - и Микки поёжился, когда он потёрся носом ему в затылок. Впервые за две недели Иен Галлагер заснул безмятежным сном.