Нашёл бомжа, не отдам обратно

планы на это лето: музыка на кассетах, путаться на вокзалах, путаться в одеялах — чуть дрожим поутру. скомканно и раздето, молоды и бессмертны — чуть дрожим на ветру. дальше бежать и со всей дурной силы, пока растут крылья, дальше лететь за малиновым солнцем, пока не вернётся ночь. в нашей игре нет правил — ссадины и укусы, больно — не значит грустно. помню твои глаза, точно такого цвета. жаль, что уже не лето — я бы тебе сказал. и дальше бежать, и со всей дурной силы — и вырастут крылья. дальше лететь за малиновым солнцем, пока не вернётся ночь. за малиновым солнцем подождёшь со мной, пока не вернётся ночь? sirotkin

Иен в конец поплыл. Жаркие летние дни на мусоровозке текли медленно, а томные вечера в маленькой комнате пролетали, словно в секунду. Кондёр пахал, как проклятый, но холодный воздух едва разбавлял духоту, а простыни всё равно были такими мокрыми, что хоть отжимай. Конечно, не только из-за жары. Они целовались и дрочили друг другу каждый вечер, а секс с проникновением случился ещё пару раз. Микки уже не так волновался, однако актив из него был никакой. Ладно, всё было не так плохо — во многом потому, что из него самого был хреновый пассив в какой угодно позе, а Микки очаровывал, и летняя влюблённость Иена Галлагера уже перевалила за тонкую грань, где начинаются долгосрочные планы. Иен легко мирился с обрезками ногтей на полу и Жрачкой, без церемоний залезающей на кровать, а Фиона с интересом поглядывала на него каждое утро, когда он складывал на поднос тосты с расплавленным в микроволновке сыром и чай, и тащил это в комнату. — Ну смотри. Дома строят где? На территории муниципалитета. Это государственная территория, и чтобы что-то построить, тебе нужно сначала выкупить участок, — Иен с дымящейся самокруткой меж пальцев разъяснял Микки основы земельного права. Шесть утра. Всю ночь они не спали. Ясное небо голубело над крышами домов и линиями электропередач с нахохлившимися, мокрыми от утренней росы птицами. Через два часа вставать на работу — но ему всё равно. Потратить жаркую летнюю ночь на поцелуи и секс — ещё один пункт в ту-ду листе из того, что нужно обязательно сделать за жизнь, помечен галочкой. — А если я просто так начну строить, что мне сделают-то? Я же не в центре города. На окраине у леса. И не особняк, маленький дом. Кому нахуй какая разница, — прорычал Микки. Скривился, шмыгнул и забрал у него самокрутку, нежно проведя пальцами по руке. Как бы невзначай. У него всё было как бы случайно. Без лишних слов, тупых подкатов, комплиментов. Иен привык мечтательно улыбаться, замечая эти мелочи вроде отвороток к стене и шмыганья, когда он волновался. Или то, что он всё-таки выбросил свою дырявую рвань и стянул с комода его носки. А теперь они лежали в постели, курили марихуану и говорили, а Жрачка тихо сопела у них в ногах, и её плешивый бок мерно поднимался и опускался. Несколько недель забытья с перерывами на работу — боже, как Иен спешил домой. — Большая разница. Приедут и снесут. Это же государственная собственность. Пойми, ты не имеешь права там ничего строить. — А если я поссать захочу в лесопарке, на государственной собственности, мне баночку с собой таскать? Микки был вредный, как заноза в заднице; Микки отказывался оставаться в комнате, пока он был на работе, и Иен всегда находил его на завалинке у подвала, либо в бассейне со Жрачкой. Хотя Фиона смягчилась и совсем была не против — особенно после того, как Микки починил слив в ванной, который уже лет пять был признан неисправно сломанным, и в туалете без конца топило. Галлагеры пораскрывали рты, когда Микки, чумазый и потный, вылез из-под ванной с какой-то дрянью в руках: — Прокладка из говна и палок, чё вы хотели, — и, кряхтя и матерясь, залез обратно. Фиона поморгала, а потом шепнула Иену на ухо: «женись», и Иена такая гордость взяла. Он потом спросил у Микки, где научился. Но Микки мало что рассказывал. Иен знал, что его шатало по приютам, и отовсюду он сбегал. Ещё он знал, что у Микки есть младшая сестра и братья, но он не общался с ними давно. Сестру звали Мэддисон. А его самого по документам — Михайло, потому что мать у него была украинка, только вот с отцом ей не повезло. Микки один раз это сказал, запнулся, моргнул и больше мать не вспоминал. Иен не стал расспрашивать. Ещё он знал, что Микки мечтал купить трейлер и копил на него деньги. Чтобы там был вай-фай и классный матрас за тыщу долларов, и отапливаемый угол для Жрачки — а то она чихала без конца в последний год, мёрзла. Микки описывал всё это с таким апломбом, будто это было чем-то запредельным, невероятным. Его руки заходились в рваных жестах, когда он говорил, как поставит плёночный навес над трейлером, чтобы крыша не ржавела; улыбка на лице сияла даже в темноте, когда Иен шутил, что такими темпами можно и биде в унитаз пристроить, с его-то планами на трейлер, а Микки на полном серьёзе соглашался. Не проще ли осесть? Иен с высоты своего образования раскидал ему несколько лучших вариантов. Что жить в трейлерном парке едва ли безопаснее, нежели на улице. Что, возможно, придётся часто переезжать; что можно найти бюджетные варианты по цене среднего трейлера, но Микки ни в какую не хотел этого понимать, и может быть, на четвёртую их ночь вместе, когда Микки скинул с себя его руку, Иена вдруг осенило, почему он так упёрся. Наверное, Микки не хотел быть привязанным к месту — потому что много терял. Сначала родительский дом. Потом братьев и сестру. Потом — веру в человечество. Ведь проще убежать, чем бороться, так? Микки никогда не оставался в одном месте; в трейлере он будет колесить по городу, всё так же продавая наркотики — так же как и сейчас, будет жить в разных местах, и как только в одном заколесит полиция — переедет на другое. Вечная беготня от копов, от себя и от жизни его совсем не смущала. От Иена он так же сбежит когда-нибудь. Сигареты стали быстро кончаться, хотя курил он, как прежде, немного — по две-три, и то лишь в рабочие дни. Иен не спрашивал, почему Микки ворует, вместо того, чтобы просто попросить, потому что пропажу сигарет он заметил уже после ночного случая, и много после этого думал. А ночной случай этот был вот в чём: он встал с постели и, не найдя Микки под боком, спустился вниз. Микки заворачивал продукты из кухонных шкафов. Понемногу. Несколько крупных картошин в полиэтиленовом пакете, а ещё туда были напиханы рваные клочки газеты и немного риса — чтоб не гнила, видимо. В банке — кукурузные хлопья. Рядом с ней на полу — ещё один пакет не то с сахаром, не то с солью — в свете фонарика телефона, который Микки положил на холодильник, было не видно. Микки нагнулся к рюкзаку, и сникерс выпал из доверху набитого конфетами кармана толстовки. Тихо ругнулся, оглянулся, потянулся к сникерсу, чтоб поднять, и вздрогнул, заметив офигевшего Иена на пороге. Секунд пять они пялились друг на друга. Микки медленно поднялся на ноги, зажав сникерс в руке, и мизинец его, отставленный в сторону, задрожал. В темноте Иен не видел его лица; видел только, что кадык ходил ходуном. Иен очнулся первым: — Ты куда собрался? Микки молчал. — Давай, помогу. — Он взял себя в руки, осторожно подошёл ближе и сложил банки и пакеты в рюкзак, и когда рука его потянулась, чтобы открыть холодильник, Микки отшатнулся. — Ну, чего ты? Микки снова ничего не ответил. — Всё хорошо. Можешь взять всё, что хочешь. Руки у него были холодные и вспотевшие. Иен аккуратно взял напряжённые дрожащие запястья и провёл пальцами по тыльным сторонам ладоней. Микки всё так же сжимал в руках несчастный сникерс — он, наверное, растаял бы, если бы Иен его не вынул и не положил в рюкзак. Снова повернувшись к Микки, он встретился с пронзительным взглядом голубых глаз в свете занимающегося рассвета, что лился из окна. Не успел ничего подумать, как Микки кинулся его целовать. На этот раз попал. — Тш-ш-ш, — Иен еле отлепился от его губ. Не то что бы ему не хотелось. Ещё как хотелось. Просто выглядело это всё странно — целоваться за еду. Может, и в постель он с ним ложился тоже за еду и кров. Эта мысль портила настроение каждый день. Морализаторство — не его тема, он сам не без греха. Больше Иена угнетало то, что через месяц он улетит на другой конец страны доучиваться, а Микки спокойно уйдёт. Шмыгнет носом, плюнет под ноги — может, ещё и педиком назовёт — и уйдёт в «зимовку», как он называл сарай, который понемногу обустраивал, и не вспомнит его больше. Видимо, «погребок» (Иен долго смеялся над этим словом) уже вырыл, раз продукты собирает. Днём будет барыжить на углу, а ночью возвращаться в эту зимовку в лесопарке; в один прекрасный день его снова загребут в детдом, и Жрачка с сиплым лаем побежит за машиной, пока не ослабнет, не сядет на тротуар, жалобно скуля, и шерсть её взмокнет под тусклой осенней моросью. Из детдома Микки снова сбежит, а через год-полтора попадёт в тюрьму. Выйдет. Снова сядет. Что дальше? Иен старался не думать, но не мог. Крис орал на него, потому что на работе он с каждым днём всё больше тупил. А вдруг Микки прямо сейчас скручивают на капоте полицейской машины? А вдруг ему впаяют лет пятнадцать, и что тогда? Так закончится его мечта? Тюремная камера вместо уютного трейлера, который он так хотел для себя и своей собаки. То, что их дороги разойдутся — это само собой было понятно, и даже не обсуждалось — только сейчас, когда они до шести утра болтали, завелась тема про дома. Микки загорелся — такое было в первый раз, что он говорил без умолку, перебивал — и Иен всё думал, как бы подвести его к тому, что они будут жить вместе — хотя бы пока самому Микки это необходимо. Навряд ли тот согласился бы на «долго и счастливо» — может, он вообще не гей и даже не би — пусть. Иен не маленький, смирится. Иену по-человечески было его жаль. Сложность и была в том, чтобы убедить Микки, что ему это надо. Потому что то, чем он занимается — это путь в никуда. Убедить его в том, что ему нужно завязать с наркоторговлей, что нужно сделать документы и, если не учиться, то хотя бы работать легально. Убедить в том, что он в тупике, из которого не видит выхода, но ведь он есть. Фионе они уже соврали, так что вариант оставить Микки в Чикаго на зиму в красном грузовике, что несколько лет без дела стоял у них на дворе, отметался. Да и не хотелось. Иен забрал бы его с собой. В глубине души он, конечно, надеялся. Как не надеяться, когда глаза такие голубые и жопец как персик, и когда Микки ухмылялся и облизывал губу, сидя у него на коленях в полумраке комнаты — Иен Галлагер забывал своё имя. — Нет, если ты вдруг захочешь поссать в лесопарке, то можно под деревом. Главное — не перед маленькой девочкой. Вот за это можно и срок словить, — он попытался пошутить, но Микки серьёзно уставился в потолок. Он иногда будто не слышал, что ему говорят, и уходил в себя. — Я про то, что всегда, прежде чем что-то строить, нужен участок на твоё имя. Ты не думал об этом? Сердце ёкнуло, когда Микки резко повернул голову и фыркнул. — Ну да, я же такой богач, чтобы купить себе участок. — Но у тебя есть сбережения. — И что? Ну, квадрат земли. Пустой. Или с какой-то развалюхой, которая у меня и в лесопарке есть. А стоит как два нормальных трейлера. Мне в жопу не упёрлось покупать какую-то бумажку с правом собственности. Чтобы федералы всегда знали, где я? Нахер оно надо? Иен сглотнул, прикидывая, что ему ещё «в жопу не упёрлось» за время, которое они вместе, но быстро откинул эту мысль. — Тебе всё равно нужно где-то жить, пока нет трейлера. Я имею в виду хоть какой-то дом. В шалаше из деревяшек опасно. И в мусорных баках, если помнишь, тоже. — Да иди нахуй, Галлагер, я так с десяти лет. И ничё, живой. Окей. О-о-окей. Вдох и выдох. Начало положено. Иен снова вдохнул и выдохнул. На экзаменах это всегда успокаивает перед тем, как начинаешь нести бред. Ну, чтобы нести его с уверенным лицом. Иен опустил взгляд на руку с партаками на пальцах. «Fuck». Бля. Бля. Лучше сейчас и не скажешь. Вдох. — Можешь поехать со мной в Калифорнию, там теплее, и там есть море, и, если что, можешь и со мной там жить, — он выпалил несуразно и нескладно, глупо заикнувшись на «жить», и Микки замолчал. Выдох. Не согласится. На три весёлых пошлёт, как всегда. Жрачка заскулила во сне. Грустно-грустно. Может, ей снились мокрые, холодные мусорные баки, в которые она не хотела возвращаться по осени. Может, она тоже мечтала о море. Бежать за волной, мочить шершавые лапы в мокром песке, а потом с лающим визгом убегать от наступающей брызгающей волны — обратно к хозяину. К счастливому улыбающемуся парню с воровскими партаками на огрубелых от ветра и воздуха пальцах. Эти тёплые пальцы накрывают руку Иена и гладят рыжую поросль волос на предплечье, а потом останавливаются на запястье — и Иен решается поднять глаза. — Ладно. Иен офигел и подвис; бабочки в животе бились в крышку треснувшей банки, спрашивая разрешения — рано радоваться, или уже можно лететь? — Правда поедешь? — Хули нет, — Микки щёлкнул языком и затянулся самокруткой. — Я уж думал, не предложишь. Иен старался не думать, что его… используют — ну, вся эта хрень лезла в голову, и это нормально, да? И у него хорошо получалось забить — особенно, когда Микки смотрел на него и смущённо улыбался во весь рот, когда он тут же открыл ватсап и разбудил старосту блока в общаге. Иен ни о чём не думал, потому что был влюблён. Глубоко и бесповоротно.

***

— Ты где, блядь, ходишь?! — старший по смене заорал на него, едва Иен появился на пороге. Иен глубоко вздохнул, на ходу протёр заспанные глаза — всё же на час до работы ему удалось прикорнуть — и прошёл к своему шкафчику. Он безбожно опоздал, аж на полчаса, пока собирал рюкзак на смену и пытался собрать в кучу блаженные мысли. Староста блока ответила, чтоб он отвалил и дал ей поспать в последние две недели лета, но Иен знал, что она прикроет. Дубликат ключей от чёрного входа у него есть — не от каждого, конечно, но это пока — и ему даже не стыдно за дурацкий каламбур, потому что радость и счастье переполняли грудь. Чёрт, они будут жить вместе! Переодевшись в тряпьё и надев оранжевую форменную жилетку, Иен рысью двинулся к отъезжавшему грузовику и прыгнул на запятки. Ничто не могло испортить его настроения — ни тухлая вонь от остатков продуктов, что часто вываливались из рваных мусорных пакетов, ни недосып, ни даже Крис — тот косо пялился на него, сидя на бортике и раскуривая сигарету. И в обед так же пялился. И в конце смены, когда остановил его на выходе. — Мне тут человечек написал, — Крис проговорил ему тихим тоном, почти на ухо. — Говорит, ты его на путь истинный наставляешь, хлеб отнимаешь. В систему слить пытаешься. Иен закашлялся и выронил сигарету. Микки, это он точно про Микки. День неожиданностей — приятных, непонятных; что будет третьим? — Чего? — Осторожнее с ним, Галлагер. Я просто предупреждаю, — Крис поднял руки вверх и прошёл мимо, к своему пикапу, и разблокировал сигналку. — Моих людей вообще нежелательно трогать. А то мало ли что. И дальше всё было как в тумане. Последняя фраза столкнула иглу с волшебной радужной пластинки, где в мечтах они покупают дом, трейлер, рожают вторую собаку, и весёлая песенка насущного дня осела на пару октав и загрохотала мощным рёвом электровоза, проезжавшего по чикагской надземке в ста метрах от них. Иен вдруг озверел. Он не отдавал себе отчёта в том, что сделал дальше. Стекло пикапа треснуло и рассыпалось под ударом руки, которой Крис пытался открыть дверь, чтобы забраться в машину. Потом Крис оказался на земле, и Иен остановился, когда увидел кровь у себя на руках; это выдернуло его из минутного забытья, но ярость ещё клокотала в нём, бурля и переливаясь через край словами: — Я тебя нахуй копам сдам, слышишь?! Ты, сука, ему жизнь сломаешь, если я этого не сделаю, — он грозил пальцем, отходя назад, пока не запнулся о собственный рюкзак. — Я пойду и сдам тебя с потрохами, блядь! Крис поднялся на ноги; из носа текла кровь, и он утёрся рубашкой, оперевшись на капот машины. Он ничего не крикнул вслед — только смотрел и ухмылялся. И уже на полных парах к дому Иен вспомнил, что уже неделю забывал пополнить запасы подавляющих, а ещё нужно было позвонить на вахту и обновить пропуск в общагу, а ещё сделать фотки для резюме. Из башки вылетело всё, абсолютно всё из-за радостной бездомной любви, что ждала его на пороге и чесала Жрачку за ушами. Микки вскинул голову и ухмыльнулся, но тут же заметил кровь на костяшках Иена, и улыбка пропала с его лица. Он встал со ступенек. — Ты зачем Крису сказал? — с ходу выплюнул Иен, едва зайдя за ограду. — Мне нужно выйти из игры, чел. Пока мы не уехали, — помолчав, ответил Микки. Несколько раз он перевёл взгляд с его лица на руки; наконец, потянулся и дотронулся до измазанных кровью костяшек. — Что случилось? — Я пытаюсь тебя слить в систему? Я?! Серьёзно?! — Иен оттолкнул его руку и продолжал плеваться; злость всё кипела в нём. — Да пиздит он! — Микки тоже повысил тон и нахмурился. — Я написал ему, что больше не приду. Конечно, он будет вонять, чего ты ожидал? Рано или поздно у него и так всё пиздой накроется, а тут ещё новых вербовать. Куча проблем, — это Микки произнёс уже тише, глядя Иену в глаза; он заметно беспокоился. — Чья это кровь, его? Иен смотрел в честные голубые глаза и понимал, что переборщил. Метка контроля сбилась набекрень без седатиков. — Мне нужно в больницу, — Иена трясло; он не мог успокоиться. Нужно было бежать, идти или ехать за таблетками в психичку. Восстановить ритм, восстановить душевное спокойствие. Шагами, пилюлями, уверенностью в том, что Микки точно нравятся парни — чем угодно, а лучше всем сразу. — Да ёбушки… Что случилось-то? — Микки побежал за ним к машине Фионы, пока Иен на ходу сбрасывал сестре смску. — Ты водить умеешь? Микки скривился и помотал головой, и Иен, перекрестясь, сел за руль сам — хотя в таком мандраже это точно нельзя. По дороге он позвонил Мэнди, чтобы она добралась до клиники и отвезла их домой. Та, не задавая вопросов, кинула «ок» и вышла из сети. Микки тоже не задавал вопросов — только крепко держался за сиденье на поворотах и поглядывал исподтишка.

***

Микки был в замешательстве. Часы в приёмном покое мерно отсчитывали секунды, и он следил за стрелкой циферблата и покусывал губу. Иен напугал его, когда прибежал с работы взмыленный и злой. У него молнии из глаз летели; он теребил краешек грязной белой футболки, и мятый бычок дрожал в веснушчатых пальцах, когда он сел за руль, и на одном из поворотов солнце осветило веки в медных пятнышках и такие же ресницы с зелёными, как болотная зелень, радужками, и когда он грязно выругался на несчастного пешехода, что шёл на свой зелёный по переходу, Микки шорнуло под сердцем. Прекрасный и ебанутый. «Вот что я люблю, пара-па-па-пам», как в старой рекламе Макдональдса, что Микки видел в детстве по телеку. Иен раньше казался ему таким идеальным. Всегда на лыбе, всегда готов трахаться до утра, никакого мозгоёбства с вопросами «а что, а как», такой вежливый милашечка, по которым первокурсницы в фильмах ссутся кипятком — а сейчас, когда он хуярил на красный, спеша в больницу (и зачем ему эта больница?), и стукал ладонью руль — Микки увидел обратную сторону медали и завис. Иен тяжело и громко дышал, моргая и следя за дорогой. Так же он дышал и под ним в мокрой постели, когда влажные бёдра соприкасались, и это было нисколько не противно. Только возбуждало ещё больше. Микки даже забыл, что они на улице, и с бугром в штанах вышел из машины. На пороге клиники у него всё опало — когда он увидел табличку над входом, что сообщала: они приехали в психиатрию. — Зачем нам сюда? — У меня закончились лекарства. Подожди меня тут, пожалуйста, — он кивнул женщине на ресепшене и скрылся за поворотом лестницы, ведущей на верхний этаж. Микки сел и начал думать. На шизофреника Иен был не похож. Хотя есть ведь шизофреники, которые не с ножом бегают, а рыдают из-за просроченного молока — у Микки такие воспиталки были в детдоме, и одна из них точно шизофреничка… была: её уволили сразу же, когда узнали, а позже Микки случайно на неё наткнулся — она просила милостыню на паперти. Иена в этой роли он слабо представлял, но что ж — другой социальный класс; они же все пекутся о своём здоровье. Вон, ещё одна такая же. Зарулила в клинику в чистеньких баленсиагах, коротком комбезе и солнечных очках — насоляренный загар, и сквозь топик все диеты рёбрами видны. Микки пару лет назад смотрел телешоу про тёлок, которые добровольно морят себя голодом, чтоб залезть в маленькие шмотки, и их вроде бы тоже таблетками и капельницами потом лечили в психушках. — Подскажите, а Иен Галлагер давно здесь? Я подруга, он просил забрать его, — сказала девушка, и Микки что-то смутило в её голосе. Будто они уже встречались — только он не мог вспомнить, где. Женщина на ресепшене что-то ей ответила. Дрищетка поправила жиденькие мелированные волосы, забрала длинную чёлку очками, присела через стул от Микки, закинула ногу на ногу и наманикюренными костлявыми пальцами вставила в ухо орущий наушник. Микки ещё больше накрыло чувство дежавю, когда он пригляделся к её профилю. Острые скулы, ровный нос, чуть тяжеловатый подбородок и прищуренные глаза — может, в бомжатнике каком-то видел? И тут она, щёлкнув жвачкой, сняла очки с головы, откинула волосы назад и полностью забрала височную прядь за ухо — и у Микки сердце похолодело, и его словно кто-то сбил, как налитый кровью плод, с ветки — гулко ухнуло и шмякнулось в живот. Однажды батя по пьяни чуть не пристрелил его мелкую сестру — пуля прошла мимо, оборвав косичку и сильно задев мочку уха. Её пришлось срезать, потому что она висела ошмётком, и Микки вспомнил, как по указанию старшего брата стащил спирт с местного склада, а потом мыл и тёр кухонные ножницы и позаимствованную у соседки иглу, пока Игги резал рыболовную леску на швы. У девушки не было мочки уха, а под ней на шее слабо красовался разросшийся шрам. — Мэддисон? Мэдди не слышала — музыка играла в наушниках. Микки встал и тронул её за плечо; она дёрнулась и вскочила, вопросительно глядя на него. — Мэдди? Это ты? — Мэнди, а не Мэдди, — она окинула Микки недоверчивым взглядом. — Мы знакомы? Микки неприятно кольнуло. Не такая уж и мелкая была, могла бы и узнать — но не узнала, забыла совсем. А он ей сопли подтирал и от пьяного бати прикрывал, когда она, цепляясь сползшими колготками за торчащие из пола шляпки гвоздей, ползла за занавеску, чтоб досталось только ему, а не им обоим. Косички заплетал… — Имя сменила? — заикнувшись, спросил Микки; горький комок вырос поперёк горла. Глаза те же наивные, серые — только щуриться стала. — Извините, конечно, я не понимаю… Кажется, вы меня с кем-то перепутали, — выпалила она, настороженно глядя Микки в глаза, и тут на лестнице показался рыжий — и всё испортил. — О, ты уже здесь, Мэндс. — Ну как ты? — мелкая тут же метнулась к Иену, кинулась на шею и чмокнула в щёку. Иен с полупрозрачным пакетом в руках, где виднелась кучка баночек, неловко и заторможенно обнял её, потом бросил взгляд на Микки. Тот остолбенел и не мог сдвинуться с места — только пытался проглотить комок, но он всё рос и рос, когда он разглядывал её ухоженное лицо и маленькую пижонскую сумочку, небрежно перекинутую через плечо, и то, как у них обоих подошвы кроссовок сверкали белизной, и то, как они идеально друг другу подходили — будто спортсмен и чирлидерша из подростковых фильмов со счастливым концом, где дети бегают по дому от бати, который хочет поиграть с ними, а не пристрелить. — Микки, это Мэнди, моя подруга. Мэндс, это Микки, мой парень, — выпалил Иен. Пару секунд они стояли перед Микки, обнимаясь за плечи, и эта пара секунд показалась Микки вечностью, когда он осмыслил всю дебильность ситуации. Он, блядь, сейчас разрыдается, как эта дрищетка от мамкиного ремня когда-то рыдала, и это будет так тупо — и ещё тупее то, что если она подруга, и если так одета — значит, в одних школах-институтах с рыжим вертится, и за учёбу точно не Терри Милкович платит. Удивительно. — Я тебе не парень, — выплюнул Микки, развернулся и пошёл прочь. Хлопнув дверью, он чуть не споткнулся на ровном месте. Слёзы душили его; он зашагал по тротуару, достал свистнутую у рыжего сигарету, но зажигалка куда-то подевалась; Микки выругался, выкинул её — всё равно мятая, как из задницы, и всё смешалось в одну общую массу, и он шёл, куда глаза глядят. Рыжий его догнал, схватил за плечо и развернул к себе. — Ты чего устроил? — устало спросил он. Зрачки у него стали чуть шире; он смотрел на Микки с упрёком, и тот ещё больше взбесился. — Отъебись, Галлагер, — Микки отпихнул его длиннющие руки в веснушках, но Иен не сдался и снова его обнял. — Ну извини, что назвал тебя парнем. Я поторопился. Я просто очень счастлив, что ты… Микки остановился, не дослушав, что там он, и снова отодвинул от себя назойливое рыжее тело. Иен провёл ладонями по лицу, взъерошив волосы; солнце и ветер играли с ними, и — добавить сюда огромные зрачки — Галлагер походил на инопланетянина. — Мик, я сейчас накачан седатиками. Поехали домой, спокойно поговорим. Мэнди нас отвезёт, — он махнул рукой в сторону девушки, которая стояла поодаль и с интересом пялилась на них обоих. — Пусть сразу в ЗАГС тебя везёт. Заведёте кучу сладкомордых детишек. — Что ты себе надумал? Я гей! Если ты не заметил, — произнёс Иен, и глаза его, и без того как тарелки, округлились ещё больше. — Это моя подруга… — Это моя родная сестра. Как тебе такое? — Микки сплюнул и пошёл прочь. — Не ходи за мной! Машины летели мимо, люди спешили по своим делам навстречу, и ветер дул в лицо; на этот раз его никто не остановил.

***

Иен сидел на лестнице и курил. Вечерняя тень скрыла парадное галлагерское крыльцо, и пепел падал на землю, кружась сквозь душный воздух. Жара нисколько не спадала, морила и мешала думать, и в доме ему казалось, что он задыхается. Они только что расстались с Мэнди, и та уехала от него в полном ахуевозе. Она смутно помнила Микки, точнее Мишу — так называла его мать, но даже если бы Микки успел назваться — навряд ли бы узнала, так он сильно изменился. Теперь предстояло всё это объяснить Микки — если он вообще придёт. А ещё он волновался, что Микки начнёт спрашивать про лекарства из психички и неадекват после работы. И он час просидел в бассейне, а потом скурил целую пачку, и всё грузился и грузился, как дождевой червяк на крючке у рыбака — ничего не помогало; пришлось выйти на крыльцо и буквально высматривать, не идёт ли? Не покажется ли вдалеке тёмная макушка и фигура с развязной походкой? И показалась, только не вдалеке, а прямо под боком. Микки пришёл с другой стороны, со двора, и Иен не успел ничего сказать, как он присел на ступеньку рядом. Скинув бычок на усеянную ими землю, Иен вдохнул полную грудь и медленно выдохнул. Про себя он подметил, что молчание не особо его стесняло; Микки молчал, и Иен молча с ним соглашался — даже не зная, в чём; ему хотелось сидеть вот так, молча, насколько хватит сил до сна, слушать стрекотание сверчков и то, как он выдыхает душный летний воздух. — Извини. Иен повернул голову. Микки сидел, опустив локти на колени, кусал губу; глаза у него опухли и покраснели. У Иена в груди защемило от одного взгляда; он подал Микки сигарету. — Я просто не ожидал, что встречу её прямо сегодня. И что она меня даже не узнает. — Много времени прошло, — Иен погладил его по колену. — Ты где был? — В зимовке. Иен представил себе деревянный сарай и Микки, что несколько часов отсиживался там в непонятном состоянии, один. Без поддержки. Без утешения. Ему уже было не по себе. — Вам нужно поговорить. Микки ухмыльнулся и недоумённо уставился на него. — Смысл мне с ней разговаривать? — У тебя же никого больше нет, — Иен запнулся и поправился, — я имею в виду — из родных. — Угу. Где я, и где она? Золотая девочка, бантики на гольфиках. Попала в семью — и славно, рад за неё.  — Кровь не водица, Мик, — глубокомысленно издал Иен, сам от себя обалдел, и сразу же продолжил, чтобы Микки не успел его перебить: — Нас от Фрэнка и Моники не раз забирали. У меня тоже была куча возможностей остаться в приёмной семье. Но я бы не вывез без Липа… — Она меня даже не помнит. —  С ней работали психологи, когда она уже была в системе. Ты же говорил, что у вас дома было плохо? Она на приёмных долго обижалась, что ей даже сменили имя и возраст, но им пришлось так сделать. Так было лучше для неё. Микки помолчал. Затянувшись сигаретой, он тихо произнёс: — Правильно и сделали. Батя будет искать её, когда выйдет. Сверчки снова завели свою унылую песню. Подул ветер, и дышать стало чуть легче. Иен вытер пот со лба, и тут услышал вопрос: — Всё ещё хочешь, что бы я… Ну, поехал с тобой? В Эл-Эй. Не то что бы Иен Галлагер отличался сентиментальностью, но… Это даже трогательно. Он обнял Микки одной рукой и, притянув к себе, поцеловал в висок. — Конечно, хочу. Я думал, это ты не захочешь ехать, когда узнаешь, что у меня беды с башкой. — Меня таким не напугаешь, Галлагер, — Микки фыркнул и коварно взглянул на него из-под ресниц. — Ты поэтому Крису ебало разукрасил? Из-за бед с башкой? Он мне настрочил в телегу говна всякого. Сказал, что ты кукухой поехал. Иен запнулся. Неловкость повисла в воздухе; нужно было рассказать ему правду. Но он не смог. Спасовал. Микки ведь это наверняка не понравится; ведь если полиция выйдет на Криса, Микки тоже попадёт под удар, так? — Я ударил его, потому что он назвал меня пидором. Микки внимательно посмотрел на Иена. Затем отвёл взгляд и сглотнул, уставившись на дорогу. Не поверил ведь. — Ты никогда не думал заниматься чем-то другим? — Иен почти выдавил из себя вопрос. Микки уже ясно дал понять, что больше ничего в жизни он для себя не видит, но Иен не планировал сдаваться. — Нет. — Микки играл желваками и смотрел на дорогу, и сигарета тлела и тлела в его пальцах. Солнце катилось к закату, умолкли сверчки, и только последние птицы подавали голос, когда Фиона вышла к ним покурить, а потом они вместе зашли в дом.

***

В спальне была парилка. Кондёр приказал долго жить; Иен принёс ящик со льдом, в котором лежало четыре банки пива, но это не особенно помогло. Фиона пообещала вызвать мастера завтра, и они скинули одеяла с кровати, разделись до трусов, окунулись в бассейне и, не вытираясь, вернулись в комнату, но это помогло ненадолго. Пиво закончилось, лёд подтаял, и через пять серий «Острых козырьков» Иен снова почувствовал, как пот льётся по вискам. Тут ещё и Микки опьянел, и он сам опьянел — их сильно развезло с четырёх банок; Микки закинул на него руку и бедро и глупо хихикал над всеми тупыми шутками, уже не втыкая в сериал. От близости его тела стало ещё жарче. Вдруг Иену в голову пришла гениальная идея. — Пойдём в фургон ночевать? Мы здесь задохнёмся, — он прошептал Микки на ухо, и тот расплылся в улыбке, прикрыв глаза, и Иен сам невольно улыбнулся. — Там прохладнее. — Пойдём, — крякнул Микки в ответ, бодро вскочил и достал из комода с трусами смазку и гирлянду презиков. Иен ухмыльнулся ему в ответ и покачал головой. — Меня на седатиках штырит, Мик, я ещё и выпил. Не вывезу, — Иен поднялся, взял их телефоны, напялил сланцы и нашарил в керамической вазочке ключи от фургона, и когда он поднял голову, Микки заметно расстроился; он кинул смазку и презервативы в комод и потопал за ним вниз по лестнице. — Нам нужно поспать, — вздохнул Иен, спускаясь по лестнице. Микки оступился через ступеньку, и Иен со смехом поймал и прижал нашкеренную тушку к стене. — Ты пьяный, жесть. — Мх-м. Ты тоже, — ухмылялся Микки; Иен чувствовал адский стояк через семейники, и как же его умиляла кривая моська с квёлым взглядом и хитрая ухмылка. — Хочешь, отсосу? — он выдохнул Иену в ухо и облизал мочку. Воу. Вот это его реально алкогольная дорожка куда-то не туда ведёт; Иен глупо засмеялся, вспоминая то, как Микки в подвале говорил, что он «не педик», и маленькая надежда на то, что Микки и правда гей, чуть укрепилась в его подавленном таблетками сознании. — Кому нужно отсосать, так это тебе, — ответил ему Иен в том же тоне и укусил за шею. Микки застонал и раздвинул ноги, сжал его бёдра коленками и скатился бы по стене, если б не был вовремя подхвачен, и прежде чем Иен понял, что должно сегодня случиться между ними, они с пьяным вожделением сосали друг другу языки. Назойливое желание, что не давало ему покоя с того самого момента, как Иен впервые его увидел — грязного, с пятнами от чего-то гнилого на волосах, гордо восставшего из груды мусорных пакетов — теперь тёрлось меж булок у Микки, и кажется, этому желанию было глубоко до лампочки на седатики, алкоголь и стресс. — Мик. Мик, я хочу тебя снизу, — он шепчет, хватает Микки за волосы, чуть закидывает его голову и лижет от ключиц до подбородка, от подбородка по щеке до лба, а тот выдыхает сквозь зубы и стонет в ответ: — Давай, — он безбожно пьян, и Иен тоже безбожно пьян; весь мир безбожно пьян, и блядь, они сейчас сделают безбожное — потому что Иен зарёкся не трахаться по пьяни, когда на втором курсе две одногруппницы забеременели от его бывшего. Конечно, Микки навряд ли бы забеременел, но когда ты в зюзю, можно и похуже дел натворить. Это плохо, очень плохо. Так плохо, что не остановиться. Мозги плавятся. — Пошли в фургон-то. Или на лестнице меня возьмёшь? — Микки, шатаясь, подобрал брошенные ключи, схватил Иена за резинку трусов и, когда оттуда выпрыгнул хер, коварно провёл языком по верхней губе. Иен до опизденения счастлив, и это точно лучшее лето в его жизни. Фиона, стоя у холодильника, едва не уронила тарелку с кексами, когда они промчались мимо и едва не снесли заднюю дверь. Голыми пятками по нагретому за день крыльцу, ещё теплому от солнца, а потом по траве — и Микки переваливается за бортик бассейна и плюхается в воду вверх тормашками; Жрачка визжит и прыгает за ним, и Иену приходится вытаскивать его чуть не за шиворот; он отфыркивается и ржёт над пуговицей, оторвавшейся с семейников Иена, из-за которой полцарства видно. Они опять сосутся, навлекая зрелищем аплодисменты перебуженных соседей, и Микки заталкивает его в фургон. Срывает с себя одежду. — Бля, тут у Липа должны были заваляться гандоны, — Иен едва уклонялся от мокрых поцелуев, что сильно отвлекали от поисков в бардачке. Среди остального мусора, туалетной бумаги, обёрток от фастфуда и старых флешек он нарыл рукой тюбик смазки и две резинки — прямо как по заказу. — Да ладно тебе, «у Липа», — передразнил его Микки. — Сам небось весь район здесь перетрахал. Иена это задело. Неприятно. Он нахмурился и взглянул Микки в глаза, и тот хитро ухмыльнулся, снова проведя языком по губе. — Кто ж, блядь, тебе не даст? Тебе-то, — Микки пожал плечами и нагнулся, чтобы поцеловать его, и неприятное чувство обиды испарилось, уступив смущению — Микки такие хорошие вещи говорит, оказывается, когда напьётся, и Иен улыбается ему в губы, когда тот забирает у него смазку. Открыть её получается раза с четвёртого: пальцы промахиваются, а потом полтюбика в непослушных руках выливаются Иену на живот. — Давай мне, — Иен накрывает его руки своими, забирает у него тюбик. — Ложись. Микки закрывает глаза, пятится на одеяло и, раздвинув колени, запрокидывает голову. С приоткрытых окон фургона льётся электрический свет, и Микки весь светится. Ноги задрал, и головка блестит от смазки, и волосы на ногах и в паху сверкают в свете фонаря. Грудь вздымается и глаза приоткрытые блестят. — Чего тормозишь, Галлагер? Первый презик на пальцы надень. Я, знаешь, клизмами в жизни не баловался. Иен усмехнулся и послушался. Его ведёт от выпитого, но он ещё в своём уме, чтоб сразу вставить палец. Мокрые коленки Микки приятно холодят бёдра. Иен мазюкает смазку меж булок и гладит пальцем сфинктер; он, блядь, волшебный, он хватает Иена за руку и тянет. — Не торопись, дурак, — злится Иен. — Тебе же самому потом больно будет… — Похуй, — Микки приподнимается на локтях и тянется к Иену губами, и от ещё одного развязного мокрого поцелуя у Иена член дёргается вверх. — Мне не похуй. Ляг обратно, говорю. Микки ложится, не сводит с него глаз, и Иен вдруг почувствовал, что он не просто мокрый — у него вспотело под коленками, а задница поджалась, как у двоечника на ковре у декана. — Мик, солнце, не поджимай. Микки расплылся, разулыбался, и глупое хихиканье срывается с его губ. Ему самому смешно, и он краснеет, что нежность таки вырвалась в такой деликатный момент; он легонько нажимает на расслабленный сфинктер, который тут же обратно поджался, и на одну подушечку вставляет указательный. — Молодец, расслабь ещё, — Иен нагибается и снова целует в губы, и Микки тихо постанывает, задерживает дыхание и резко выдыхает ему в губы, и морщит лоб, когда палец входит до упора. Конечно, больно даже от одного и даже по пьяни, а ты что думал? Засранец. — Потерпи чуть-чуть, — сказал Иен вслух и добавил ещё смазки. Поджав ладонь, он начал медленно двигать пальцем и искать простату — и кажется, нашёл, потому что Микки перестал морщиться и слегка расслабился. Иен устроился у него между ног, продолжая двигать пальцем в том же темпе, и закинул его ногу себе на плечо. Член уже болел от напряжения, но он, сжав зубы, ответственно держался, и в голове даже прояснилось от волнения. Иен засунул второй палец в презерватив, потом третий, и Микки каждый раз кряхтел и блякал, но кое-как привык; член у него наполовину опал. Как самый трезвый, Иен засомневался и прошептал: — Может, пальцами попробуем закончить? — Хуй мне вставь! — зарычал Микки, подняв голову и полностью распахнув глаза. У Иена живот свело от смеха. — Ты сейчас был похож на упоротого мужика из мема с дверью. «Дверь мне запили!» — В жопу иди, Галлагер, — прошипел Микки, наблюдая за тем, как Иен скидывает с пальцев презерватив, распечатывает другой и добивает остатки смазки в тюбике, смазывая по зачехлённому стволу. — Иду, — зачарованно пробормотал он, время от времени поглядывая на неуёмный язык Микки, что без конца облизывал красные, искусанные губы. Иен зашёл на самую малость, и ему самому стало больновато — он так однажды по приколу кольца Мэнди мерил. Все пальцы посинели — думал, отсохнут, а Мэнди хохотала и отпускала грязные шуточки. Вот и зачем он сейчас про это вспомнил? — Ебать, ты тугой, — Иен вышел и дожал бедный тюбик. Нужно было предупредить Микки, и он притянул его к себе, нависая сверху. Микки недовольно цыкнул, но всё же посмотрел в глаза. — Тебе сейчас будет очень больно. Больнее, чем от пальцев. Но у нас много смазки, и это быстро пройдёт, если я не буду останавливаться. Ладно? — Хорош церемониться, блядь, пихай уже, — пробормотал Микки и с силой обнял его ногами и руками. Он точно не понимал, о чём говорит Иен, и тому про себя оставалось только молиться, чтобы он пережил первые полминуты адской боли без откатов назад. — Ладно, окей. Окей, — прошептал в ответ Иен; по животу бил волнительный мандраж. Он ввёл не медленно и не быстро — чтобы Микки не успел опомниться, но и не охренел от боли; аккуратно двинулся пару раз, и Микки громко выругался, расцарапал ему бока и сжал зубы, задержав дыхание. В глазах у него ещё больше намокло. Он отвернулся и уткнулся губами Иену в плечо. — Потерпи, потерпи, хороший, — Иен обнял его, притянув к себе ещё ближе; покрыл поцелуями шею. Спустя несколько секунд он начал двигаться. Первое время ему самому было слегка больно, и когда Микки более-менее справился с дыханием и начал постанывать, он поцеловал его в губы. Они возились так, ворча и кряхтя, минуты три. Потом пошло лучше. Гораздо лучше. Иен высматривал какие-то знаки в его лице — Микки тяжело дышал, открыв рот, и широко раскрытыми глазами смотрел то вниз, то в глаза ему, и когда он снова высунул язык, облизывая губу, Иен взмолился: — Я скоро всё… Микки начал себе дрочить, закусывая губы и сдавленно дыша. Это всё так по-блядски выглядело, что пришлось отодвинуться и присесть на колени. В ответ на вопросительный взгляд Микки он приподнял его попу к себе на бёдра и прикрыл глаза, чтоб хотя бы немного отдалить мокрую кульминацию. То ли от алкоголя, то ли от кайфа, то ли от кайфа под алкоголем Микки стонал, не сдерживаясь; глаза у него были мутные. Иен даже боялся, что их слышно на улице. Микки запрокинул голову. Его коленки тёрлись о бока Иена, и хоть здесь и было прохладнее, чем дома — ветер залетал сквозь окна и люк в крыше — с Иена лился седьмой пот, потому что он не мог на это не смотреть, и кончить не мог раньше времени, и «кто такой это ваш секс нахуй», как говорил какой-то блогер… Казалось, прошла вечность с начала этой сладкой пытки — а на деле, наверное, минут пять всего. Иен вспоминал цитаты блогеров с ютуба, мемы, теоремы по техмеху, считал овечек, прыгающих через забор. Раз овечка — толчок. Два — толчок, туда — толчок, обратно — толчок, и с тридцать восьмой овечкой Микки мелко задрожал и забрызгал Иену руки. От пульсации в его попе у Иена в паху всё свело; мемы, теоремы и овечки вышли паром из ушей. Он невольно застонал — но горло, пересохшее от жары, выдало какое-то хриплое сипение, и Микки, едва отойдя от оргазма, испуганно вскинул голову. — Ты чё? Иен упал на него и засмеялся, как дурачок, хватаясь за остатки фейерверков в животе, а потом почувствовал тёплые ладони у себя на спине и мягкий поцелуй под ухом. Прошло какое-то время, пока они лежали друг на друге, не двигаясь. Света вдруг стало мало. Иен приоткрыл глаза, повернулся и увидел, что Микки занавесил шторкой окно фургона. В мягком полумраке было приятнее целоваться, уже не вожделеюще, но с нежностью — когда всего достаточно, когда летняя ночь и когда вся жизнь — полная без недостающих паззлов. Они не обсуждали — только потыкали друг другу губами в губы и вырубились почти сразу же, почти друг на друге и голые, и в предсонной дремоте Иену виделось, как завтра они проснутся в полдень. Солнце будет уже высоко — на работу Иен не вернётся, и Микки тоже уговорит не возвращаться к Крису за деньгами. В последние дни августа Микки будет с перекинутым на плечо рюкзаком и собачьей переноской ворчать, что из-за него они опаздывают на самолёт, и море встретит их ласковыми всплесками воды у ног. Иен ещё не знал, что всё пойдёт крахом через несколько часов, когда он проснётся от едкого запаха дыма, а в зеркале фургона отразится гудящее оранжевое марево.