Нашёл бомжа, не отдам обратно

прольются все слова, как дождь, и там, где ты меня не ждёшь, ночные ветры принесут тебе прохладу. на наших лицах — без ответа, лишь только отблески рассвета того, где ты меня ждёшь.

Микки заснул безмятежным сном и в растопырку — как ноги развёл перед Галлагером, так и не свёл обратно. Глубокой ночью воздух наконец остыл, и стало легче дышать. Микки вздохнул полной грудью — ему снился сон. Будто бы рыжая башка в оранжевой каске — это огромная кабина мусоровозки. Глаза — лобовые стёкла с зелёной тонировкой, рыжие ресницы-дворники, и всё это фруктовое безумие качается в астрале и просит протереть выхлопную трубу. Микки зашёл сзади. От выхлопной трубы несло какой-то ядерной хернёй. Он принюхался и вдохнул, чтобы понять — откуда именно пахнет. Пахло везде, даже когда он отошёл от машины и сел в оранжевую голову, захлопнув за собой ухо-дверь. Он завёл двигатель и заехал на свалку; там проехал мимо знакомых бомжей, которые разевали рты, когда он отдавал им честь из кабины, но дышать ему становилось всё тяжелее. Нажав на кнопку — которая, как он знал во сне, поможет выгрузить мусор, Микки учуял тот же ядовитый запах. Этот запах становился всё явственнее — в кабине уже невозможно было дышать. Микки выпрыгнул из мусоровозки, но легче не стало. Он без конца кашлял и не мог остановиться. — Микки! — кричали ему бомжи. — Микки! И тут его словно вышибло из сна; он открыл глаза и провалился в сиденья, на которых они с Галлагером заснули. Рассвет брезжил чересчур ярко и слишком близко, будто рукой подать, и только когда его тело приподнялось в чужой хватке и выбросилось на удивительно сухую, колкую траву, он понял, что это не рассвет. Жрачка лаяла во всё своё несчастное собачье горло, когда Иен тащил его за собой от дома, что горел в считанных метрах от фургона огромным заревом пожара. Языки пламени лизали голубой сайдинг. Плавясь и чернея, он отваливался кусками и капал, и вонючий дым валил прямо на них; крыша сгорела уже полностью и провалилась на второй этаж. А ведь всего лишь несколько часов назад они смотрели там сериалы. Микки не мог идти сам. И дышать тоже не мог — воздух будто перекрыли. Всё вокруг кружилось и вертелось, а ноги не слушались — Иен кричал сестре, которая пыталась отогнать машину, чтоб она бежала оттуда, что на неё сейчас что-то свалится. Потом Микки вроде бы сидел, прислонившись к чему-то похожему на кожаный стул, и яро глотал свежий воздух. Смутно он видел вокруг себя людей и чувствовал прикосновения к своему лицу и голове, к запястьям; кажется, кто-то из подоспевших соседей прикрыл его пледом — они оба выпали из фургона в чём мать родила. Прошло время — он не мог сказать, сколько, пока наконец не очнулся и не стянул с лица странную прозрачную штуку. Врачи из кареты скорой поставили ему укол. Микки посидел у них, слабо улыбнулся заботливой медсестре, снял с себя капельницу и отмахнулся от её настоятельных просьб поехать в больницу; он слез на тротуар, потрепал скулящую Жрачку за ушами и тут же увидел Иена. Тот сидел поодаль в нескольких метрах от скорой, в гараже у соседей, уставившись в одну точку, и качался вперёд-назад. Рядом с ним сидела, закрыв рот руками, его сестра Фиона. Они облегчённо вздохнули, когда Микки, завёрнутый в плед, подковылял к ним, а он не знал, что сказать. Люди спешили на работу и мимоходом оглядывались на их горе — наступило утро, и пожарные тушили дом не первый час. Огонь ещё виднелся над крышей и внутри, но уже не высовывался из окон. Фиона была одета; сердобольный сосед принёс им с Иеном штаны с футболками, и они кое-как оделись и забрали телефоны из фургона. Иена всё ещё трясло. Они стояли рядом с фургоном и смотрели на пожар. — Иди, — услышал Микки за спиной. — Тебе нужно скрыться, Мик. — Почему? — Потому что сейчас приедет полиция, — задумчиво произнёс Иен и оглянулся вокруг. Потом снова к нему повернулся, взглядом прожёг и поцелуй на щеке оставил, и на ухо прошептал: — Я тебе позвоню. Только не выключай телефон. — Где вы будете теперь жить? — спросил Микки, но Иен не успел ответить. Вдалеке послышались завывания полицейской сирены, и Микки кинулся вперёд и поцеловал его в последний раз, а потом, сунув телефон в карман, перепрыгнул через ограду и ушёл дворами, и Жрачка, громко лая и высунув набок язык, последовала за ним.

***

Второй раз за неделю они с Фионой приехали в полицейский участок, чтобы давать показания. Иен едва слушал, что ему говорят, и офицеру полиции приходилось постоянно окликать его по имени. Соберись — это он твердил себе, но одна мысль одолевала все остальные: их дома больше нет. Галлагерского дома, который они, каким бы убогим и убитым ни был, любили, за который не раз боролись, куда возвращались остальные Галлагеры и куда из летнего лагеря вот-вот должен был вернуться Лиам. Раз: по щелчку пальцев. Всё осталось там. Ноутбук, на который он копил весь первый курс, убиваясь на сменах в макдональдсе. Вся одежда. Фотографии. Ростомер с зарубками, датами и именами. Все детские воспоминания и вся жизнь. Можно было отправляться на учёбу в чужой футболке и штанах. Трусы забрать из фургона, телефон в кармашек — и вперёд. — Мистер Галлагер, у вас были конфликты в последнее время? Ещё бы. — Да. — Поподробнее, какого плана конфликты и с кем? — женщина-офицер записывала за ним в отрывной блокнот. — Со своим начальником на работе. Крис Коулман, это управляющий бригады в клининговом агентстве «Золушка». У нас была… Несерьёзная потасовка. Иен всего лишь расквасил мудаку мордашку, а сейчас он бы его убил. Потому что Микки лежал у открытого окна и надышался ядом так, что не смог проснуться, и очнулся только в скорой, когда парамедики вкололи ему что-то и надели кислородную маску. А если бы не очнулся? Иен был абсолютно уверен, что Крис поджёг дом, и даже не допускал другой мысли. Не надо было связываться, и как же он жалел, что не распознал вовремя фазу маньячки, и во что это вылилось? Следователь после экспертизы сказал Фионе, что сначала подожгли входы — парадный и задний, а потом с чужого двора закинули бомбу-самоделку с остатками бензина — и попала она как раз в комнату Иена. В ту комнату, где они спали бы той ночью, если бы не жара. Кев и Ви пустили их к себе, и в первую ночь после пожара они с Фионой, уложив Лиама, нажрались водки, чтобы заснуть. На следующий день сестра выставила на продажу машину и начала оформлять социальные выплаты на Лиама, а Иен сидел в слишком большой одежде Кевина и перерывал сайты подержанных вещей, чтобы купить хотя бы рюкзак. — Я жопой чуяла, что надо оформлять страховку, и вечно мне что-то, блядь, мешало, — гундосила Фиона, раскуривая четвёртую сигарету. Они валялись на ковре в гостиной глубокой ночью после того, как Лип, Дебби и Карл уехали по домам, забрав Лиама пожить на время, пока Фиона не найдёт квартиру. Деб училась, а Лип и Карл тащили их к себе, но Фи отказалась. Иен же просто не хотел оставлять её одну. Рядом у телика лежало постельное бельё, которое они так и не расстелили. Фиона не позволяла никому решать проблемы за неё. Она всегда их учила, что «максимальная польза выходит только тогда, когда у тебя подгорает жопа». — Если бы я не отхерачил своего бригадира, он бы не спалил дом. Фиона усмехнулась, сделала затяжку и передала ему сигарету. Иен не рассказал ей правды — так же, как и полиции. Так же, как и Микки. Она бы не поняла; сказала бы: «он потащит тебя на дно» — и всё то, что он сам от себя отгонял неделями, будет выедать ему мозг по чайной ложке, и так выйдет, что Иен её не послушает, а она в конце ведь права окажется. Иен очень не хотел, чтобы она была права — даже гипотетически. Потому молчал. — Где твой парень? — Уехал на кампус, — соврал Иен. Не смог он ей сказать и то, что Микки скрывался от полиции и с самого пожара не отвечал на звонки, и для Фионы он так и оставался его парнем из универа. С каждым новым утром всё тревожнее становилось на душе; Иен звонил по нескольку раз днём, вечером и ночью, и когда через три дня вместо долгих гудков в трубке отозвалось «аппарат вызываемого абонента выключен…», Иен на полном серьёзе извёлся и места себе не нашёл. Кев, раскурив кальян, первую затяжку предложил ему. Микки хорошо шифровался и навряд ли его повязали — тогда бы им с Фи задали вопросы насчёт него в участке. Но ведь с ним могло случиться что-то гораздо хуже, чего Иен даже не хотел себе представлять. Фиона заревела в голос; она лежала на спине, прижимая тыльную сторону ладони к глазам, и вдруг понеслось — кажется, третий раз за день. Иен взял её за руку. У него самого защипало в глазах, и в душе был такой раздрай, что все слова застряли в животе. — Мне придётся отозвать платёж за твою учёбу, Иен, — выпалила она громким шёпотом, жмуря глаза, отёкшие от слёз. Иен ждал этого разговора — но подсознательно. На самом деле, он был морально не готов к тому, что его мечта выбраться из нищеты закончилась; что теперь, когда до относительной финансовой обеспеченности оставался всего лишь год — всё рухнуло. Фиона годами копила, чтобы выучить их с Липом — откладывала со своего маленького бизнеса, со всяких вторых работ, но Лип подложил ей свинью; теперь и он тоже. Если бы только ему не взбрендило полезть с кулаками туда, куда не следовало. — У меня на карте пять тысяч. Если сложить с теми двадцатью, и Лип поможет, то наскребётся на первый взнос. Возьми академ? — сестра повернулась к нему и погладила по руке. Надежда каплями слёз светилась в её глазах. — За год мы что-нибудь придумаем. Ты обязательно доучишься. — Хорошо, — Иен выдавил из себя, и у него заболел живот от того, как тяжело далось ему это короткое слово. Все планы, на которые он возлагал надежды, откладывались на неопределённый срок, и в душу будто голуби насрали — так тоскливо ему стало. Даже после пожара, что разрушил его родной дом, не было так тоскливо. «Хорошо». Иен разблокировал телефон. На рабочем столе из бассейна улыбался Микки. Он набрал номер, который успел выучить наизусть. Услышав набивший оскомину электронный голос, Иен положил телефон под подушку и заснул только с первыми лучами солнца, упавшими на матрас.

***

Микки сквозь тревожную, ноющую затёкшими плечами дремоту слышал громкий от ветра шелест листвы. Чириканье утренних пташек, затерявшихся в деревьях лесопарка, перемежалось с далёкими гудками полицейских сирен, и он ещё больше втянул шею в ворот куртки. В зимовке у него остался шмот; когда он добежал до сарая, то первым делом побросал в котомку одежду, которую можно было принести Иену; потом достал заначку с солёными орешками, забился в угол и стал ждать. До ночи он просидел, ожидая хоть смайлика от Иена. Ничего; зато от кореша, с которым вместе на углу стояли, в телегу пришла фотка, и у Микки волосы зашевелились на голове, когда он её увидел. Там было объявление с его фотографиями, сделанными полгода назад в полицейском участке, после которого его забрали в детдом. Копы опять были у него на хвосте, но Микки умел накормить их песком, летящим из-под пяток. Его больше пугала подпись под надписью «разыскивается». За его жопу полиция Чикаго сулила десять тысяч долларов. Он спросил у отправителя, правда ли это, и если шутка, то не сносить ему башки; но тут фото с таким же объявлением на столбе в их районе пришло от другого знакомого. Микки запрокинул голову назад, оперевшись затылком на кусок фанеры, из-под которого торчала рваная стекловата, и закрыл глаза. В горле встал ком. Какие-то сутки назад он был так невъебенно счастлив, до поросячьего визга — но конечно, в его жизни не было места таким глупым вещам, и всё, что ему оставалось делать — бежать, чтобы закрыться в маленькой, едва заметной с дорожки в лесопарке сарайке. И если раньше его гоняли, как беспризорника — то теперь его кто-то сдал, и сдал серьёзно, с потрохами, раз под фото обозначена такая сумма. Кто это мог быть, Микки понятия не имел. Ещё и Мэдди, дура, из головы не выходила. Он почти не помнил о ней, а тут — нате, объявилась, и Микки так много начал вспоминать, что сразу же, когда к Галлагеру вчера пришёл, пива выжрал несколько банок. Иен сначала хотел поговорить о ней, но Микки заставил рыжего включить сериал, и его отпустило. Сейчас вот опять пришло — но если Микки достанет из заначки алкоголь, то сблеванет от первого же глотка — кишки в жгутики скрутились от всех этих новостей. Иен названивал ему без конца. Микки убивал в себе нытика, глядя на его имя на экране телефона. Как же тяжело это ему давалось. На сообщения он отвечать не стал, а телефон к чёрту выключил и закопал, потому что запеленговать сигнал было раз плюнуть. Консервов и сладкого в зимовке было предостаточно; заснуть он мог только утром, а ночами мучил себя, представляя, что с ним будет, если его всё-таки найдут. Все прогнозы сбудутся. Он закончит в тюрьме. Микки просто не ожидал, что так скоро. Так хотелось увидеть Лос-Анджелес. Так хотелось ещё хоть пару лет, хоть полгода, ну месяц хотя бы с рыжим потусить. Закрыться в комнате в пафосной универской общаге и жариться до двух ночи — не до утра, Галлагеру же на учёбу. Выгулять Жрачку на пляже и покидаться песком в рыжую жопу. Увидеть Голливуд. Жрачка тявкала на дотошных воробьёв, которые заигрывали с ней, то подлетая ближе, то улетая прочь. Потом чесала ухо задней лапой, зевала и, виляя хвостиком, шла к Микки, что сидел на пороге сарайки на кортах. Жрачка лизала ему руки — и каждый раз, когда на её собачий нос падала солёная капля, она недоумённо поднимала косматую голову и шевелила ушами. Микки так и не смог убить в себе нытика. Случайные летние блядки вышли таким боком, что он дико рисковал, когда откапывал телефон и набирал номер Галлагера — но по-другому уже не мог.

***

У рыжего, как оказалось, жизнь налаживалась; сначала он завалил Микки вопросами, а потом рассказал, что соседи пустили на время, сеструха должна была со дня на день найти хату. Микки, слушая его радостный голос, облегчённо выдохнул. Иен ждал его на пересечении прогулочных дорожек. Издалека завидев светящуюся на солнце башку, Микки приник к кустам и свистнул. Иен тут же развернулся на звук, и лицо его вытянулось; он подбежал, чуть не споткнувшись о лесные кочки, и бросился его обнимать, но Микки вырвался из длинных цепких лап и молча, не отвечая на вопросы, потащил его к своей норе. — Меня ищут, — тут же сообщил он Иену, показав фотографии объявлений. — И кореша сказали, что Криса загребли. Иен не успел отдышаться; пытаясь прийти в себя, он, как загнанный лохматый оленёнок, прищурился и взглянул сначала на фото, потом снова на Микки — и снова на фото. — Почему тебя ищут? — Потому что Крис уже у них! Чё тупишь-то? — взорвался Микки, недоумённо уставившись на Галлагера, который открывал рот, как рыба, и моргал. — Его кто-то сдал, и наверняка не с одним килограммом, а теперь и по мою душу охота. Иен потоптался на месте, потом медленно развернулся и присел на раскладушку. Погладив ладонями коленки, он вздохнул, всё так же не глядя на Микки, будто собираясь со словами. — Я не подумал… — начал Иен и запнулся, почесав бровь. — Я сказал в участке, что у нас был конфликт, и потом Фионе из полиции пришло уведомление, что его задержали. Фиона прямо сейчас там… Микки словно окатили холодной водой; кишки скрутило в другую сторону, и отвращение защипало в глазах. Какая ирония — он проклинал своих корешей, а оказалось — зря. — Ты что, блядь, настолько идиот? — просипел Микки; его душила обида на рыжего тупицу. Иен смотрел, не мигая, широко раскрытыми глазами, и снова хотел что-то сказать, но Микки перебил его: — Тебя в шараге твоей калифорнийской думать не научили? Ты не понимаешь, что у него там, блядь, в заначках пакетов распихано столько, что на целый склад хватит? — Мик, он признался сам. Офицер сказал, что он даже не сопротивлялся, когда ему предъявили на пороге. — О! Признался! Ни хуя себе. А то, что ему всё равно, за что сидеть, лишь бы не за наркотики — об этом ты подумал? То, что я ему на зоне понадоблюсь, в башку твою дырявую не пришло? — Зачем ты ему на зоне? Микки глубоко вздохнул и почесал переносицу. Он уже не понимал, что его бесило больше: беспросветная задница, в которой он оказался, или непроходимая рыжая тупость. — Деньги на порошке поднимать, Галлагер, — уже тише сказал он. — Мик, я же не осведомлён в таких вопросах. Я правда не знал, что к этому приведёт, — Иен поднялся и подошёл поближе, но Микки отпихнул его руки: — Не трогай меня, придурок. У нас дорожки разные, потому что ты даже соврать, блядь, ради меня не можешь додуматься, — злоба лилась на рыжую голову. Обида душила его. Зачем они вообще связались, когда Микки мог бы и дальше убеждать себя, что ему никто, кроме собаки, не нужен? — У тебя-то ничего не изменилось. Иди, универ свой модный заканчивай, женись и сотку в Форбсе осваивай. Иен вдруг застыл и поднял брови; рот его приоткрылся в горькой усмешке. Микки стало не по себе, когда он взглянул в это лицо, так что он тут же отвернулся, взял сигарету с кривого, пропахшего плесенью стола, и попытался закурить. — Ты реально думаешь, что если Фиона может себе позволить купить дом — это значит, у нас всё хорошо? — он повысил голос, и Микки взбесило это ещё больше. — Мне уже похер, Галлагер! Я на зону скоро отъеду из-за тебя! — огрызнулся Микки, и в ответ рыжий заорал во весь голос: — А я «универ свой модный» не закончу из-за тебя! Микки оторопел; у Иена глаза покраснели, и так смотрел пронзительно, что у него задница поджалась, как тогда в фургоне. Глаза его бешеные, налитые кровью и слезами, сверкали и казалось, Иен готов превратить его в пепел одним взглядом. — Ты так презираешь тех, кто честно пытается чего-то достичь. Думаешь, мне нечего терять?! А?! Думаешь, у меня всё магическим образом в жизни получается?! — слова, как пули, отрывисто вылетали из него, и Микки даже попятился на шаг назад — такой он стал вдруг бешеный. — Фиона по уши в долгах. Мы втроём с Липом едва наскребли на ипотеку, и мне за учёбу нечем платить, а ты: «ничего не изменилось»?! Микки стало смешно всё это слушать; он не смог сдержаться и рассмеялся, и Иен смотрел на него, как на инопланетянина. Тот почему-то не понимал, что крыша над головой — неважно, чья она — это заебись, и главное, чтоб за еду было чем платить. Кому не похер на эту учёбу? Жить и без диплома можно. Рыжий ныл из-за такой ерунды, что Микки даже не стал переубеждать — у него точно с приоритетами что-то не так. — Кто, блядь, заставлял тебя к нему лезть? — просмеявшись, он процедил сквозь зубы. — Ручонки свои можно было и попридержать, чтоб мажорские проблемы свои на меня не перекладывать, рыжий лобок. Только он это сказал, лицо Иена снова изменилось. Он насупился; жилка на виске задрожала, и кривая усмешка исказила лицо. Страшно было смотреть в это лицо — столько отвращения Микки не чувствовал даже от прохожих, когда неделями не мылся. — Да пошёл ты нахуй, Микки. Галлагер вылетел из сарайки, споткнулся на какой-то кочке и зашагал прочь. Микки выбежал за ним и стоял, провожая взглядом, и слова рвались наружу. Но что-то мешало окрикнуть и догнать. Голоса хватило только на короткое «Не надо» — но конечно же, Иен не услышал. Длинная сутулая спина быстро удалялась, и вскоре Микки остался один под кронами деревьев, раздираемых порывами холодного ветра. Жара наконец-то спала. Осень вступала в свои права.

***

Третье сентября. Иен не переворачивал никаких календарей, зато на фото смотрел постоянно — оно было на заставке телефона ещё с тех недавних времён, когда казалось, что жизнь — добрая сказка, где настоящая любовь в конце концов приходит. Микки бултыхался в бассейне и не видел, что его фотографируют, и теперь, когда Иен по дороге на остановку проходил мимо чёрного одноэтажного пепелища, он первым делом бросал взгляд на пустой, изгаженный птицами бассейн. Красный фургон тоже приуныл и выглядел так жалко, и Иен отворачивался и тащился дальше. Работу он в конце концов нашёл, даже по специальности. Ну, почти — помог знакомый профессор, у которого в Чикаго жил однокашник. Строительная контора, куда его взяли мальчиком на побегушках к одному инженеру, располагалась на стыке Южной и Северной сторон, и часа два Иен тратил на дорогу в один конец. За неделю он возненавидел автобусы, научился делать говёный кофе немного вкуснее, отощал на три килограмма, которые и так были не лишними, и, кажется, сжёг батарею телефона — он теперь разряжался за пару часов — а всё потому, что Иен каждую минуту нажимал на экран, чтоб не гас и показывал фотографию. Иен ужасно скучал. Кровать в новом ипотечном доме была неуютной и холодной, и изрисованные чьими-то детьми стены, казалось, смеялись над ним, так же как Микки в тот день в лесопарке. Зачем они друг другу всё это наговорили — уже всё равно, и какая разница, кто был неправ — такая дыра внутри, когда приходится вместо него обнимать подушку, и подушка эта пахнет не дегтярным мылом, а обычным стиральным порошком. В тот день, когда была сделана фотка в бассейне, он дал Микки гель для душа, и тот долго плевался и ворчал: мол, от твоих пижонских кремов грязь совсем не оттирается. Струи воды падали на его голую спину, и она блестела и краснела от горячей воды, пока он намывался затасканным дегтярным куском и скрёб себя ногтями. Услышать бы сейчас, как он мило ворчит. Позвонить, забрать к себе и забыть всю херню. Конечно, тогда в нём вскипела обида. Грубость ранила — Иен и так чуть с ума не сошёл, пока он трубку не брал, да и в целом от шока ещё не оправился, и про лекарства опять забыл — а тут ещё и виноват оказался. После пары запросов на ауешных форумах Иен узнал, что да — барыге в тюрьме едва ли хуже, чем на воле, и что в тюрьмах целые сети, которые покрываются офицерами за сливки сверху. Крис запросто мог сказать, что Микки был с ним, и это при том, что Иен специально умолчал, что на самом деле он был с ним в фургоне. Иен ведь думал, что так лучше. Откуда ему было знать, что по-другому всё сработает? Он так и не рассказал Фионе правду, и кажется, та до сих пор считала Микки его одногруппником. Казалось, это всё. И вот Иен лежал в своей комнате с телефоном и пялился на номер Микки в контактах. Навряд ли он теперь ответит. Но Иен так устал от того, что не знает, как он и где, в зимовке ли той, на улице ли, один или в притоне — может, он надумал сбежать и ввязался в какую-то пиздень, или ещё что… Иен решился нажать на вызов, и его палец почти коснулся сенсора, как вдруг экран потемнел — и на нём высветился скрытый номер. В душе всё к чёрту затрепетало; он резко сел на постели, чуть не выронив телефон, и нажал на зелёный кружок. — Это я. Привет, — раздалось на том конце. — Привет, как ты? Где ты? — облегчение заполнило дыру в груди, разлилось по телу мощным водопадом радости. В пизду ссору, он бы сейчас заобнимал и съел свою булочку, и едва эта глупость и слово это глупое пришло ему в голову — Иен фыркнул прямо в трубку, от души. — Ты там плачешь, что ли? — проворчал Микки. — Нет. — Коротко ответил Иен, не переставая улыбаться. — Просто я сам только что хотел тебе позвонить. Микки помолчал немного и сказал: — Ладно. Слушай, нужно встретиться. — Я сейчас приеду… — Иен вскочил с постели. — Нет. Я сам к тебе приеду, — отрезал Микки. — Адрес свой новый скажи. Побыстрее. По голосу казалось, он в смятении, и это передалось Иену; он сбежал вниз по лестнице в маленькую гостиную и отыскал бумажку с адресом на пробковой доске. Аве предусмотрительной Фионе — знала ведь, что забудет. — У тебя там всё хорошо? — Иен всё же поинтересовался. — Ты один? — Да, — снова отрезал Микки. — Трубку не возьму, телефон в зимовке закопаю. Жди. И он отключился, оставив Иена недоумевать в прихожей и с замиранием сердца от каждого звука бродить туда-сюда, от одного окна к другому, и когда спустя пятьдесят две минуты он увидел озирающуюся фигуру Микки на тротуаре, его накрыла вторая волна облегчения. Он ринулся к двери.

***

Микки ступил за порог и метнулся в комнату, что называется, кабанчиком. Стянув с себя большой капюшон потрёпанной мешковатой толстовки, он по-хозяйски огляделся и пробормотал: — Чисто у тебя здесь. Иен только тогда заметил, что у Микки за плечом спортивная сумка. Он мялся, стоя на месте, и играл желваками, разглядывая диван и стенку с крючками для одежды. — Ну, за такой короткий срок сложновато было здесь всё усрать, — попытался пошутить Иен, но, кажется, не вышло. Микки стал ещё серьёзнее, кивнул и в который раз облизнул обкусанные губы. Иен осторожно подошёл ближе, и тогда он словно очнулся, взялся за ремень сумки и рывком скинул её с плеча, и она тяжело бухнула, упав на голый пол. — Что это? — Открывай, — Микки всё так же кусал губы и щёлкал пальцами, и нижняя челюсть его едва заметно тряслась; он избегал его взгляда, и Иену стало не по себе. — Мик, что там? — Открывай, сука, пока я не передумал, — громко оттарабанил Микки, бросив ему грозный взгляд. Иен присел на диван, и тогда он отошёл в сторону, отвернувшись боком. Ладно, не бомба же там. Если всё-таки бомба, то это будет какой-то сюр в жизни и смерти Иена Галлагера. Иен взялся за молнию, расстегнул сумку и обомлел. Деньги. Иен раздвинул бортик сумки: ещё деньги. И ещё деньги. Куча налички, перевязанной резинками и завёрнутой в целлофан, заполняла сумку — всё толстые пачки в десятки номиналом. Иен положил обратно одну из них, прикрыл сумку и медленно поднял голову. Он тут же понял, что это за деньги. Он знал, что они значат для Микки. — Зачем ты мне это принёс? — конечно, Иен примерно представлял, зачем Микки ему это принёс. Но как же погано это всё выходило; он уставился на Микки, а тот боялся взглянуть ему в глаза. — Ты сказал, тебе нужно заплатить за учёбу, — тихо ответил он, скрестив руки на груди. — Микки, ты тут ни при чём, ты… Ты ничего мне не должен. Я не помню, чтоб даже говорил такое, — Иен взялся за голову, не веря, что это всё происходит с ним; какой-то дикий разгон от потерянности до дурацкого сказочного счастья, и грудь рвёт от урагана чувств. Такими глупыми и далёкими теперь кажутся все его прошлые сомнения, будто всё это в другой жизни было. — Я знаю. — Микки вскинул брови и пожал плечами, и наконец-то взглянул ему в глаза. Тёмные круги под глазами говорили сами за себя. — Боже, — Иен слез с дивана на пол, снова распахнул сумку и перебрал несколько пачек. Десятки и двадцатки; иногда попадались пачки по пятьдесят, и смутные сомнения Иена насчёт того, что это и правда накопленные деньги, а не барыш из ограбленного банка, рассеялись. — Сколько тут вообще? — Давно не считал. Но полтос точно есть, — произнёс Микки, снова облизнув губы. — Пятьдесят сотен? — Тысяч, — Микки двинул плечом и шмыгнул, словно это была самая незначительная сумма на свете. Тут была самая точка; у Иена взорвался мозг. — Бля, — он нервно рассмеялся. — Ты столько времени копил и жил с такими деньжищами на улице? Трейлер ведь и за двадцать можно купить… — Конечно, можно, — нахмурившись, перебил Микки. — Картонную коробку с вонючим сайдингом и пластиковым санузлом. Плюс налог, пошлины-хуёшлины, газовый баллон и батареи докупать — нахуй надо? На нормальный минимум сотка нужна, Галлагер. Иен смотрел на это милое ворчание и готов был расползтись на разноцветные сердечки от нежности, и то, как Микки жестикулировал своими маленькими руками, только усугубляло приступ умиления. Микки менял свою заветную мечту на то, чтобы его любили — он ведь не просто так, ему нужно, и его ужасно ломало от того, что он отказывался от своей цели, к которой полжизни стремился. Микки трясся и переживал, и уверенность в том, что он хочет быть вместе, возросла на пятьдесят тысяч процентов — но какие, к чёрту, пятьдесят тысяч долларов, если этому на голову волшебному засранцу жить негде? — Всё-таки я не могу их принять, Мик. Микки моргнул три раза, и взгляд его стал почти грозным. — Почему? — он развёл руками, уставившись на Иена. В его глазах Иен прочитал страх. — Потому что это слишком много. Это… Это, блин, вся твоя жизнь в этой сумке, — сбивчиво проговорил Иен, вскочив с дивана. — Ты же так хочешь купить себе дом на колёсах, как я могу просто взять и отнять это у тебя? — Он переступил через сумку и подошёл к Микки, а тот, не отводя подозрительный взгляд от его лица, вдруг стушевался и сказал с придыханием, когда Иен обнял его за затылок: — Я думал, ты возьмёшь меня с собой в Эл-Эй, — и поник. Ага, вот это уже другой разговор. Это уже не прикольчики по маниакальной фазе, где можно помечтать и побеситься; конечно, Иен сам этого хотел и каждый день думал — даже когда снова сел на лекарства; он предвидел этот разговор — но Микки не отвечал на звонки, и Иен смирился, что разговор этот не состоится. Пять минут назад, когда Микки ворвался в дом, метая искры, со спортивной сумкой на плече, Иен тем более думал не о том. Ему не хватало только балаклавы на голове и приветствия а-ля «вечер в хату». — Если ты со мной поедешь, то… — осторожно начал Иен, но Микки тут же взорвался и перебил его: — Конечно, блядь, я поеду! — глаза его заблестели. — Давай, скажи ещё, что ты передумал! — с этими словами Микки пихнул его в грудь. Пиздяо. Это будет адская смесь, настоящая пороховая бочка, на которую Иен с радостью сядет. Тяжко же им придётся. Иен прикидывал в голове, сколько серьёзных разговоров состоится ради того, чтобы каждый день просыпаться в одной постели — если не всю жизнь, то хотя бы как можно дольше. — Я не передумал! Да чё ты, блин, делаешь-то? — гаркнул Иен, крепко схватив его руки, чтоб не рыпался, но Микки снова отпихнул его. Щёки его покраснели; он отошёл в угол. — Нам нужно прояснить кое-что. Иди сюда и сядь. Микки поколебался, но всё же вернулся, плюхнулся на диван, и Иен сел рядом. Какое-то время они молчали; Иен положил ему ладонь на колено, и Микки, что до этого уставился в некрашеную стену, облизнул губы, и вскинул ладони в вопросительном жесте. — Я очень хочу взять твои деньги, но я сделаю это, только если мы будем жить вместе и спать вместе. И ещё: ты гей. Я не прошу тебя рассказывать об этом на каждом углу, просто пообещай мне сейчас, что это на самом деле так, — Иен выпалил на духу то, что много дней держал в себе. Напряжение почти спало, когда он увидел, что Микки едва сдерживает улыбку. — Я не «гей», — гаркнул он, выделив последнее слово, вскинул брови и пренебрежительно скривил губы. — Почему, блядь, мне нужно кем-то назваться, чтобы с тобой спать? Внутренняя ли это гомофобия, либо такое же волшебное восприятие действительности, либо Микки начитался постов на тамблере про навешивание ярлыков — последнее вообще с трудом представлялось, но Иен вдруг понял: он, наверное, перегнул палку, и не стоило так давить, но не успел ничего ответить. Микки накрыл его ладонь своей и произнёс: — Ладно, — он вздохнул, помолчал и тихо продолжил: — Я, блядь, гей. Старый добрый пидорас. Доволен теперь? Губы сами собой расплылись в улыбке, когда Иен это услышал. Микки закусил щёку и бросил игривый взгляд из-под ресниц, и под сердцем потеплело. — Да. Очень.

***

Дождь уютно тарабанил по крыше. Здесь, в комнате с пожелтевшими драными обоями и деревянными, плохо законопаченными окнами явно чувствовался запах осени: прохладные циклоны наконец-то снизошли до Иллинойса, и можно не включать кондёр, которого здесь и так не было. Коридорный свет из приоткрытой двери падал на Жрачку, которая вместо того чтобы развалиться и высунуть язык, свернулась калачиком на чемодане под торшером. Торшер этот одиноко бичевал в полупустой комнате напротив кровати, где они остывали в полумраке — голые и счастливые — и молчали. Микки лежал меж ног Иена, головой на животе; мурашки ползли от мягких поглаживаний пальцев по спине. Он не жалел о деньгах, хотя колотило его поначалу знатно — и дело было не в резко наступивших холодах и драной зимовке. Он старался сам себе не признаваться, что дико испугался — Галлагер послал его к хуям собачьим, больше ничего не будет, ничего — и то решение, которое он принял спустя несколько дней ломки, теперь казалось единственно верным. Может быть, пройдёт время, и Галлагер окажется последним мудилой — тогда Микки пожалеет и теперь уже точно будет любить только собак. Но сейчас так, и лучше быть просто не может. — Сестре когда скажешь? — хрипло пробормотал он. — М-м, — Иен прокашлялся. — О нас? — Нет, я про деньги. На ипотеку. Ты же ей отдашь, что останется? Иен вдруг перестал его гладить. Ничего не ответив, он вздохнул и вылез из-под Микки. — Иди-ка сюда. — Что-о ещё не так? — разочарованно протянул Микки и закатил глаза; Иен опять посмурнел, и его нахмуренное лицо с явными намерениями разговора на серьёзных щах испортило настроение. Галлагер подтянул его к себе за подмышки и обнял ногой и рукой так, что Микки было нечем дышать. Задыхаться в его шее было удивительно приятно. Сопротивляться Микки не стал. — Мик, — прошептал Иен ему на ухо. — Ты уверен, что хочешь всё потратить вот так? Микки застонал и цыкнул: — Опять начинается, Галлагер… — Я же не перестану тебя любить, если ты передумаешь. Мы можем пожить здесь год, а на следующий уедем. Микки зажмурился. Дыхание само собой участилось; он слышал собственное сердце, сильно забившееся в подушке, и улыбался, как умалишённый. — Тебе здесь не место, Галлагер, — промурлыкал он. — Такие выскочки, как ты, бросают Стэнфорд, только если срубают несколько лямов на айти-стартапе. — Микки, я в Калтехе учусь, — Иен засмеялся в голос. — И специализация у меня — строительство, а не ай-ти. — Да какая разница, — пробурчал Микки. — Блядь, Иен, она тебя вырастила. С её-то лицом и фигурой могла бы найти папика и съебаться, и бросить всю вашу ораву на социалов. Не думаешь, что твоя сестра заслужила меньше нервотрёпки из-за твоей учёбы и хоть какую-то помощь? — Да, от меня, — возразил Иен. — Но ты-то здесь ни при чём. — Ну, может я очки хочу набрать перед будущей золовкой, — выдал Микки и сам охренел; он даже не пьяный, чтобы нести такую чушь. Хорошо, что было темно, и что он уткнулся Иену лицом в шею — так рыжий не видел, что у Микки сгорели щёки. Иен затрясся в беззвучном приступе смеха. — Ладно. Я понял тебя. Но если ты вдруг передумаешь… — Не передумаю, — отрезал Микки. Его уже слегка раздражала предусмотрительность и осторожность Галлагера; сам же он с головой в огонь бросался, и бог знает, что ждёт их на том берегу страны, но не отступать же. Как тут отступишь, когда Иен целует его, и больше ничего не существует. — Хочешь повторить? — Ещё как. Иен подхватывает его под коленки и размашисто кусает за ухо. Его дыхание жжёт Микки шею, и настроение какое-то животное — по-другому и не скажешь, потому что Микки ловит его настрой и тоже кусается в ответ; тут уже не поцелуи, а слюноотсос какой-то. Микки рычит, переворачивается на живот, под рот рыжий подставляется и просит: — Сзади вставь. Задница его раздолбанная ещё мокрая от смазки, но Иен всё равно щедро мажет на запакованный елдак. Из тюбика чуть капнуло на ягодицу, и Микки дёрнулся от неприятного холодка. Он ворчит на Иена, но замолкает сразу же, когда тот жмётся в задницу и лижет щёку, и это так, сука, горячо, что Микки стонет в голос. — Давай, шевели макаронами. — М-м. Как скажешь, — шепчет Иен и всаживает по яйца. Через пару толчков у Микки внизу всё к чёрту свелось узлами; он схватился за простынь, и та — будучи модной квадратной хернёй на резинке, которую надевают на ортопедический матрас — слетела, и резинка щёлкнула Микки по носу. Отлично, Микки Милкович настолько размяк, что теперь его может отпиздить даже простынь. Стыдоба-то какая — рыжий ржёт. — Ебало завали, Галлагер, — пыхтит Микки; Галлагер слушается и с лихой одури налегает сверху. Они трахаются, как шакалы, и Иен уже не называет его своим хорошим. Микки прикинул: если назовёт своей любимой сучкой, как мужланы в порно, то останется без зубов. Кажется, он сказал это вслух в перерывах между стонами. Иен ебёт его быстрее и жёстче, и он не может даже под себя руку просунуть. — Сука, слезь с меня. — Что такое? — У меня член, блядь, в матрасе потерялся, Галлагер. Ты ёбаный слон, — Микки привстал на коленях и разогнулся, и в основании бедра что-то щёлкнуло, как у древнего деда. — Извини, — Иен привстал и чуть замедлился. Микки сам себя не узнавал. Он умолял: — Быстрее, Иен, — чёрт, его и правда угораздило — сучкой стал самой настоящей. Галлагер придерживает его за плечо, входя резкими, быстрыми толчками. Микки штырит от тёплых яиц, шлёпающихся о его задницу, и наконец-то накрывает. Он растягивает удовольствие, едва трогая себя, и кончает медленно, утробно рычит и валится грудью на постель. Иен вышел из него, подлез поудобнее и обнял, подсунув свою огромную ладонь ему под грудь. Другой рукой он нащупал его запястье, влез своими пальцами меж его пальцев, и Микки понял, что его любимая часть — вот эта, когда сам уже всё, а рыжий ещё нет — ещё охуенней чувствовать себя блядски желанным, когда своё уже получил. Несколько секунд — у Иена сбивается дыхание; он замедляется, потом совсем останавливается и лежит на нём молча с минуту, пока его член не начинает мякнуть и выпадать. Вот бы так подольше было. Микки задремал. Иен укрыл его одеялом и лёг под бок, и сквозь дремоту Микки услышал его тихий шёпот. — Когда-нибудь я куплю тебе трейлер. Обещаю. Навряд ли стоило верить тому, что сказано сразу же после секса, когда эмоции ещё не утихли. Микки усмехнулся в подушку — как мило, Галлагер. Залупу тебе к супу, блин. — С ванной, — буркнул он в ответ. — С ванной... С кроватью мягкой и домиком для Жрачки...

***

Их разбудила возня в прихожей. Иен протёр глаза, почесал ногу о мычащего Микки и привстал на постели; часы на телефоне показывали три часа ночи и четыре пропущенных от Фионы. Та должна была поздно вернуться с ночной смены. Иен перелез через Микки — тот опять заснул — и встал. Сонно потупив и почесав задницу, он сунул ноги в сланцы и прошлёпал на кухню. Фиона стояла, прислонившись к кухонной тумбе, и курила, устало выдыхая дым. Глаза её были прикрыты, голова чуть запрокинута; когда Иен зашёл, она перевела взгляд на него. Глаза у неё опять были красные. — Ты звонила? — пробормотал Иен, едва разлепив глаза. — Что случилось? — Ага. У меня такие новости, — с этими словами она стряхнула пепел в стеклянную пепельницу, — ты просто охуеешь. — Какие? — Посадили не того парня. Помнишь, я встречалась с таким… Бритым. Он ещё меня зарезать грозился, после того, как я узнала, что он два раза сидел. Иен начал смутно припоминать того, о ком она говорила, и в голове всё перевернулось. — Как так? — А вот так, — Фиона сморщилась и сделала пару затяжек. — Я за неделю до пожара нашла у крыльца магнитолу, которую ему дарила. Раздолбана вся, будто с корнями вырвана из машины, и говном обмазана. А сейчас ехала с работы и открыла директ — этот больной нашёл меня в инстаграме, и там фотка, где он стоит у нашего дома ночью и держит бомбу в руках, — она нервно рассмеялась, развернув к нему телефон с открытым диалогом, где под фотографиями текстом шли угрозы и оскорбления. — Прямо напротив комнаты, где мы раньше с ним спали. Всё, что произошло, развернулось в новом свете; так и есть, раньше в той комнате обитала Фиона, и тот обсос, которого они с Липом спустили с крыльца на мартовских каникулах, вполне мог спалить дом в отместку за то, что она его бросила. И почему-то именно сейчас одна мысль пришла Иену в голову; его прошибло холодным потом. Он на радостях совсем забыл про то, что у Микки проблемы с полицией. Как посадить его на самолёт? Прибавить к тому то, что Криса, получается, выпустят, и чем это обернётся — оставалось гадать. Микки сказал, что больше не вернётся в зимовку — скорее всего, он уже был в курсе. И опять промолчал — скрытная, блин, жопа. Иен собрался с духом и решил его не будить; утро вечера мудренее. Но вот его режиму опять пришёл звездец, потому что Фиона в ту ночь узнала всё — и они вдвоём прокурили всю кухню, не заснув до утра.