Chicago Noir

Чикаго угасает. Упомяни я об этом в интервью с «Чикаго-трибьюн», репортёры на стену полезут от желания узнать подробности. Но какие к чёрту подробности, если сами улицы говорят об этом? Бесконечные разборки банд, подпольные бары, коррупция – не слишком ли много для одного весёлого городишки? Не слишком ли много для всех Штатов? Впрочем, не мне судить – я вращаюсь в этом дерьме слишком давно и охотно, чтобы действительно хотеть что-либо поменять. А ведь в этом и была соль – всё поменять. Очевидно, получилось, – так я подбадриваю себя, чтобы не цепляться за мысль «я сделал только хуже». Мне было двадцать один, когда я впервые вошёл в здание полиции: у меня тогда был дурацкий галстук отца и пятно от яичницы на рукаве. Я помню, как секретарша вручила мне огромную папку с висяками и натянуто улыбнулась. Это было поздней весной 1897 года, и я был чёртов новичок, которому даже висяки были в радость: полезность определяет твоё место в обществе. Слыхали о таком? Нет? Вот и я слыхал это только однажды на проповеди в церквушке, а потом больше никогда. Сначала я думал, что это святая истина. Потом – что это истина для идиотов. Сейчас я снова думаю, что это истина, но уже с небольшой поправкой: полезность самому себе определяет твоё место в обществе. Незначительная деталь, мелкая, а насколько важная. Точно не для идиотов. В любом случае, никто бы не назвал меня идиотом, наверное, поэтому я быстро уловил главную мысль и научился выживать: будь хитрым. Никому не доверяй. Однако тогда, весной 1897 года, я действительно верил в принципы полиции – защищать и охранять. Всё делилось на чёрное и белое, и тот я пришел бы в ужас, если бы узнал, например, что мэр сидит в борделе и, глядя на сиськи танцующих баб, попивает контрабандный виски. Что бы он сделал? Наверняка заковал бы в наручники и отправил за решётку. Вот только сам себя за решётку не отправишь – это попахивает шизофренией. Я хотел тогда всё поменять, это верно. В итоге я поменял всё в себе, так и не осилив первостепенную задачу. Или я просто нашел новую – в конце концов, кто по-настоящему верит этим засранцам-идеалистам из детства? Поменять всё… Слышали такую шутку? Как будто от этого зависит, какой я на самом деле человек. Хреновый, судя по всему, потому что предпочитаю деньги справедливости и выпивку трезвости. Возможно, под толщей денег я и похоронил этого мальчишку из весны 97-го с пятном от яичницы на рукаве рубашки. Мне даже смешно от этих мыслей: слишком пафосные слова для обозначения таких банальных проблем – всё упирается в деньги. Деньги правят миром. За них можно купить всё, что только пожелаешь. И даже здоровье – не слушайте тех идиотов, которые уверяют вас в обратном: уж поверьте, бедные болеют куда чаще, чем богатые. Да, сэр, деньги правят миром. Но ведь есть и обратная сторона медали – ты начинаешь всё и всех оценивать в долларах, а остальное теряется за шелестом купюр. Но тут уж мало что исправишь, да и не очень-то и хочется. В конце концов, я ведь не хуже других – так я успокаиваю себя перед сном, засыпая рядом со своей женой, которая делает вид, что не знает, чем я занимался всю ночь. Я мерзкий ублюдок и признаю это. Так что прогнивающий насквозь, угасающий под звуки чарльстона Чикаго потихоньку идёт ко дну вместе с долбанными гангстерами, проститутками, палёным виски и продажными политиками. Такими как я. Меня радует только, что моя собственная философия не позволяет мне унывать – я достаточно много грешил, чтобы предаваться ещё и этому. Остаётся лишь понять теперь, сидя здесь и разглядывая сиськи шлюшки из бара, кто из нас действительно хуже – та, которая знает себе цену и не боится её назвать, или тот, кто цену знает, но отводит глаза, называя...

***

– Первое твоё дело, Паркер? Вопрос был слегка насмешливым – Джеймс Барнс по прозвищу Баки, ведущий детектив полицейского участка 99, не скрывал улыбку и чуть заметно морщился, как будто ему под нос пихнули миску отборного дерьма. Думать о том, что новичок-напарник и был этой миской дерьма, раздражавшей неимоверно, Питеру было неприятно. Впрочем, он хотя бы не называл его «сынком», как шеф полиции. – Ммм… да, – протянул Паркер, подёргивая на шее галстук. Тот всё норовил задушить его, пока он отвлекался на болтовню. – Я закончил Академию в том месяце, сэр. «И ещё ни разу не бывал на настоящем месте преступления в качестве полицейского», – добавил он про себя, глядя, как бережно и аккуратно напарник паркуется у бара «Грин Милл». А ещё он никогда не катался на такой машине – новенький, явно с конвейера, «Форд» последней модели. Оставалось только гадать, откуда у Джеймса на него деньги. Особенно сейчас, во время такой разрухи... – Не называй меня сэр, – Барнс, заглушив мотор, медленно достал из внутреннего кармана портсигар, придирчиво выбрал одну сигарету и постучал ею о крышечку, стряхивая излишки табака. – Мэм? – нервно переспросил Питер и только потом понял, какую глупость сморозил: лицо напарника на миг застыло в удивлении, а потом… потом он уже не стал сдерживать раздражение. – Давай сразу договоримся, Паркер, – проговорил Барнс, убирая сигарету в портсигар обратно и даже не глядя на Питера. – Ты никуда не будешь влезать, придержишь свой язык и никому ничего не станешь говорить без лишней надобности. Он забрал с заднего сиденья машины свою шляпу и только тогда посмотрел на Питера. – Никакой самодеятельности, иначе я усажу тебя за бумажную работу до конца жизни, – проговорил Барнс напоследок, и что-то в его голосе заставило Питера поверить, что он точно это сделает. – И обращаться ты будешь ко мне, как и каждый в офисе – по фамилии. – Так точно, сэр… то есть, мистер Барнс, – отозвался Паркер, запинаясь. – Просто Барнс. Он нервно хлопнул себя по коленкам и откинулся на спинку, стараясь сохранить невозмутимый вид. Вот только он бы и сам не купился на такую шитую белыми нитками ложь, так что уж говорить, что Барнс вообще ни капли не поверил в адекватность пацана. Однако говорить он ничего на этот счёт не стал. – Идём, – скомандовал Баки, выныривая из машины и нахлобучивая на голову фетровую шляпу. Паркер сделал несколько вдохов, стараясь подавить накатившую дурноту, перевёл глаза на свои пальцы, сжавшие колени, и удивился, до чего они бледные. – Паркер! – рявкнул Баки, обернувшись к машине. – Да! Иду! – Питер дёрнулся всем телом и выбрался из «Форда», неуклюже запнувшись на подножке. Вокруг бара стояли полицейские, а за ограждением толпились журналисты с фотоаппаратами наготове, и Паркер даже на секундочку почувствовал себя знаменитостью. – Не разговаривай с ними, – буркнул Барнс, подпихивая в плечи Питера. – Мы никаких комментариев не даём, только шеф полиции. Паркер понятливо кивнул, ныряя в сумрачный холл бара, где за красными драпировками сновали полицейские из их участка. Несколько дам с ярким макияжем неуютно жались друг к другу в тщетной попытке раствориться до того, как займутся ими. Но даже сейчас, когда день беспощадно вытягивал из темноты все постыдные свидетельства ночи, этот полубордель-полубар выглядел весьма и весьма претенциозно. По крайне мере, Питеру точно не приходилось бывать в таких местах. – Барнс! – послышался негромкий голос из-за спины, и Баки, чертыхнувшись сквозь зубы, медленно повернулся. – Мисс Потс, – протянул он, коснувшись края шляпы. – Ваши люди пугают моих девочек. Придерживая край длинного платья, с лестницы спустилась стройная женщина. Её мягкая улыбка распространяла спокойствие, но всё в самой фигуре, в этом на грани бесстыдности платье, в аккуратной причёске, по последней моде украшенной жемчугом, говорило о скрытой за этой томностью страстью. К этому месту она подходила не больше, чем пара автоматов Томпсона к песочнице, но Питер смутно осознавал, что только благодаря присутствию этой женщины вульгарные зеркала, вычурные хрустальные бокалы на баре и тяжёлые бархатные портьеры не выглядели безвкусно. Эта женщина умела преображать. – А вот меня, Пеппер, пугает труп в номере твоего борделя… – раздражённо начал Баки, но она его мягко перебила: – Бара, – сказала мисс Потс и улыбнулась, показывая аккуратные белые зубы. – Это бар. Баки нахмурился и сделал к ней шаг вперёд, игнорируя или, быть может, скорее даже раздражаясь этой улыбке. – Ты можешь называть шлюх девочками, бордель – баром, а день – ночью, но суть не изменится, – он почти ткнул её в плечо пальцем, выделяя каждый слог ударением, но в последнюю секунду передумал и опустил руку. Мисс Потс, кем бы она ни была, ни за что не позволила бы так к себе прикоснуться. Паркер свято следовал приказу и молчал, но никто, чёрт возьми, не мог бы заставить его не смотреть. Перестали существовать сновавшие вперед-назад полицейские, притихли шепотки “девочек”, существовала только эта женщина с колье на шее, в котором Питер насчитал не меньше пятнадцати бриллиантов размером с горошины. Она стояла напротив Барнса, улыбалась и освещала собой пространство. – Твой сын? – всё тем же мелодичным голосом уточнила она, изящно наклонив голову в сторону Паркера. – З-здравствуйте, – проговорил он, стараясь отвести взгляд от разреза её платья. – Стажёр, – буркнул Барнс, отступив назад и снова доставая из кармана портсигар. Он повертел коробочку в руках, задумчиво выбирая одну из сигарет в ней. – В полиции теперь работают и дети? – усмехнулась Пеппер, неуловимым движением руки достав из декольте зажигалку. – Я не ребёнок, мэм, – поспешно отозвался Питер, забывая о приказе Барнса. – Просто… – Просто я сказал тебе держать рот закрытым, – оборвал его Джеймс и отмахнулся от зажигалки. Его портсигар в очередной раз исчез в кармане, так и не выполнив своего предназначения, а сам детектив устало вздохнул, покосившись на лестницу, ведущую наверх. – Пошли, Пеппер. Труп, от того, что мы тут любезничаем, не исчезнет. – Как угодно, – всё так же спокойно отозвалась девушка и поманила их за собой. – Если бы не эта неприятность… Впрочем, заходите вечером, чтобы отдохнуть. – Шоу должно продолжаться? – ехидно уточнил Барнс, опираясь на перила, и Паркер заметил, стараясь не смотреть на Пеппер перед ним – она плавно виляла бёдрами, держа спину прямо, и даже не поворачивала к ним головы. Никто не мог быть более уверен в своём совершенстве. – В Чикаго каждый день умирают люди, – пожала она плечами. – Но жизнь продолжается. Ни Барнс, ни Паркер не могли ничего возразить на это. Верхние ступени терялись в красном свете бра на стенах. Тени причудливо извивались, падая на резные ножки таких же красных диванчиков и столиков из того же красного дерева. Шаги утопали в ворсе ковра, заглушающего все звуки, и Паркер даже удивился, когда услышал в этом мире тишины и безмятежности громкие голоса. Пеппер кивнула в сторону одной из дверей, расположенных по сторонам длинного коридора, так заставленного диванчиками-кушетками, что пройти было сложно. – ...у него на лице был платок, – женщина плакала. Тёмные кляксы поплывшего макияжа контрастировали с бледной кожей и ярко-рыжими – здесь всё такое красное? – волосами. – Буквально одна секунда. Она щёлкнула пальцами, сидя в кресле, кутаясь в халат и нервно затягиваясь через слово. Пальцы её дрожали, а глаза с необъяснимым чувством неотрывно смотрели на накрытую простынёй бесформенную фигуру. Паркер резко вздохнул. – Детектив Джеймс Барнс, – доставая из кармана полицейский жетон, проговорил Баки. Он заставил полицейских, записывавших показания проститутки, посторониться и, резко откинув край простыни, склонился над телом. – Можете не представляться, – нервно проговорила женщина, выпуская облако дыма. – Вы у нас уже были. – Был, – кивнул Баки, рассматривая рану от пули во лбу мэра. Впрочем, уже бывшего мэра. – Когда ребята из даунтауна приехали к вам и устроили перестрелку. А потом обнаружилось, из-за чего. – Пара контрабандных ящиков виски – не причина поднимать шумиху, – отозвалась Потс, подойдя к женщине и аккуратно вытерев ей подтёки туши на лице. – Вот так, дорогая. Теперь лучше. Женщина хрипло рассмеялась, отодвигаясь от Пеппер, а потом затушила в стакане сигарету. – Нарушение закона – достаточно веское основание для ареста, – не обращая на них внимания, проговорил Баки – куда больше его интересовал лежащий перед ним Большой Билл. – Перестрелка? – улыбнулась Потс. – И алкоголь, и перестрелка, – жёстко ответил Баки, подняв на неё глаза. – У тебя другое мнение? Потс на это ничего не ответила, продолжая спокойно улыбаться и поглаживать оголённое плечо женщины. Та уже не плакала, и до Паркера вдруг дошло, что именно было в её глазах – ненависть. – Барнс, репортеры требуют комментариев, – на пороге показался ещё один полицейский – он покачал головой, глядя на мэра, но добавлять ничего не стал. – Разгоните их, сказать нечего, – отмахнулся Барнс, приподнимая простыню: мэр Томпсон был абсолютно гол, исключая, конечно, чёрные носки на подтяжках. – И надо его увозить. Следователи уже закончили работу? Незаметный паренёк в очках, делавший фотографии улик, расторопно забрал ящик с инструментами и поспешил за копом. Питер почувствовал себя не у дел. – Романофф, собирайтесь, мы проедем в участок, – распорядился Баки, пропуская парней с носилками. – Я ничего не стану говорить без адвоката, – отозвалась женщина, раскуривая очередную сигарету. Пеппер на это так лучезарно улыбнулась, что Паркеру на мгновение показалось, что она сама стала солнцем. – Тебе нужно переодеться, дорогая, – проговорила она, ещё раз напоследок похлопав девушку по плечу – та дёрнулась, как от удара током. – Паркер, – позвал его Баки, и Питер в очередной раз заметил в его руках портсигар. – Подожди мисс Романофф, пока она подготовится к визиту в участок, а потом проводи в машину. – Да… да, конечно, – согласился он и поймал взгляд женщины. Но Барнсу было явно наплевать на его согласие: он кивнул Пеппер на дверь, подождав, пока копы вынесут тело покойного мэра Томпсона. В комнате остались только они вдвоём. – Как тебя зовут, новичок? – проговорила Романофф, брезгливо обходя бурое пятно крови на ковре. – Почему вы решили, что я новичок? – не зная, должен ли он отвечать на этот вопрос, спросил Питер. – Потому что у тебя вид обгадившегося котёнка, – становясь напротив зеркала и беззастенчиво скидывая халат, ответила девушка. Бледное обнажённое тело казалось сахарным, но разглядывать Питер не стал: со сдавленным кашлем резко отвернулся, уставившись на стену. – Меня зовут Питер. Питер Паркер, – проговорил он, чувствуя, как краска стыда мучительно спускается от щёк к шее, а потом снова вверх к ушам. – Как же тебя угораздило, Питер Паркер? – с горечью проговорила Романофф, шурша платьем. – Скорее, вас, – отозвался Питер, с преувеличенным вниманием изучая рисунок на обоях: безвкусные розы, цветущие на бледно-оранжевом фоне. Романофф на это неопределённо хмыкнула. – Кто это сделал? – спросил он, и вопрос прозвучал необычайно наивно, словно бы Паркер действительно ожидал, что женщина ответит честно и откровенно. Ничего не скрывая. – Один из этих ублюдков, – вдруг произнесла она. – Которые руководят городом, знаешь. Хотя стреляла, конечно, какая-нибудь шестёрка. Ты действительно ждал другой ответ? На плечо Питера легла её рука, и он вздрогнул от неожиданности. – Нет, – пробормотал он. – Я… Просто это не кто-то, а мэр, и… Он запнулся, глядя в глаза Романофф. – Тебе бы лучше хотя бы попытаться обрасти иголочками, Питер Паркер, – проговорила она, едва шевеля аккуратно подкрашенными губами. Локоны в причёске лежали волосок к волоску, а застёгнутое до самого верха платье скрывало бледность её тела. Сейчас никто бы не смог сказать, кто именно эта женщина. – Мэра застрелили, пока шлюха сосала его член, – объяснила Романофф. – Он попивал скотч, а его носки воняли, уж поверь. И сейчас тело Большого Билла трясётся, коченея, в машине полиции, убийца спит в своей постели, а я болтаю с тобой. И всем совершенно наплевать, что я не спала всю эту ночь, полируя член мэра языком. Как думаешь, стоит рассказать об этом корреспондентам? Или его жене? Питер несколько минут вглядывался в лицо женщины, пытаясь найти под маской спокойствия следы той зарёванной проститутки с сигаретой в руке, но так и не смог. Она больше не была собой: быть может, причина крылась в наступлении нового дня, а быть может, в том, что бурое пятно крови на полу почти застыло, затерявшись за турецким мотивом. Питер не знал. – Я думаю, мэм, – проговорил он медленно, – вы всё должны рассказать в полиции. Так что хорошо, что мы туда и направляемся.