Застенье

― Простите, что разбудил вас. ― Ничего страшного. Со всяким может случиться. Завтрак у Тиффани

      — Вам какой номер? — противно причавкивая жвачкой, спросила администратор, с вялым интересом мазнув дежурным взглядом по лицу Гэвина.       Тот с некоторым усилием вопросительно поднял бровь, как бы спрашивая: «А что есть?»       Она уставилась в монитор, будто проверяя, остались ли в этом роскошном клоповнике на отшибе свободные номера:       — Та-а-ак, у нас есть за тридцать баксов, за сорок и ещё один с видом на мост Амбассадор. Так он за пятьдесят. С платным мини-баром. Завтрак не включён.       — Да как отсюда вообще можно реку увидеть? — не выдержал Гэвин. — До Детройт-Ривер мили четыре, если не больше. Или это номер на дереве?       — А я чо? Про реку что-то сказала? Я говорю: «Вид на мост», сэ-э-эр, — ответила женщина, так безобразно растягивая «э», что это могло сойти за издевательство.       — Так мост-то через реку! — раздражённо уточнил Гэвин, не зная, зачем вообще затевает этот никчёмный разговор.       — Ну и чё? — флегматично повторила вопрос администратор, а потом подумала и, ещё пару раз со смачным чавканьем двинув челюстями, разъяснила вредному клиенту: — Реку отсюда не видать, это правда. Зато пилон с надписью «Мост Амбассадор» видно. Ночью. Красные такие огоньки, для этих… летунов. И не надо так нервничать, сэ-э-эр, я просто спросила. Так вам какой?       Гэвин тяжело сглотнул, мысленно считая до десяти, и медленно, раздельно, очень внятно проговорил:       — Мне такой, где ни сверху, ни снизу, ни слева, ни справа и вообще в радиусе десяти миль никто не ебётся и не орёт, как резаный. Чтобы ни детей, ни собак, ни глухих любителей слушать MTV в три часа ночи. За полную тишину готов накинуть двадцатку сверху, — прямо сказал Гэвин, чувствуя, что нервный срыв уже дышит ему в затылок.       Администратор скривилась, видимо изображая понимающую улыбку.       — Эт вам в пустыню Соно́ра надо. И то не факт, что там какие-нибудь туристы не решили поебаться за кактусами. Так что берите угловой за сорок, — почесав щёку длинными лопаткообразными ногтями, посоветовала она и снова пояснила: — Под ним кладовая, а соседний номер пустой. У нас и беруши продаются. Три бакса за набор с маской для сна. Такой, как у Одри Хёпберн был в «Завтраке у Тиффани». У нас они с Хэллоуина остались. Берёте?       — Обойдусь. — Гэвин достал было кредитку, но администратор постучала ярко-розовым лакированным ногтем по пластиковой пожелтевшей табличке, закреплённой на стойке: «Мы принимаем только наличные».       Гэвин прикусил губу и едва не зажмурился. «Господи, если ты есть, удержи, блядь, мою длань от кровопролития», — обратился он к Всевышнему, вспоминая, чему его когда-то учили в воскресной школе. Очевидно, Господь решил подать ему знак, и в бумажнике каким-то невероятным образом обнаружились несколько потрёпанных пятидолларовых купюр. По карманам куртки и джинсов он нашарил мелочи ещё на десять баксов. Даже в машину возвращаться не пришлось.       — Налево по галерее до конца, там по лестнице на второй этаж. Выключатель справа от двери, как войдёте. Щёлкать им туда-сюда не надо: свет просто не сразу включается. Нажмите и подождите несколько секунд, — напутствовала его администратор, передавая ключ с биркой.       Он мельком глянул на полустёртый номерок: фосфоресцентная краска на фигурном кусочке оргстекла порядочно истёрлась. Единица едва просматривалась, зато чёткая зеленовато-белая девятка нахально вылупилась на него круглым глазом. Он сжал ключ в кулаке и вышел из офиса администратора, которая ещё успела крикнуть вслед что-то про туалетную бумагу. Он не понял, что конкретно она говорила. То ли про то, что бумаги нет, то ли про то, что не стоит обматываться ею или кидать в унитаз. Ему, откровенно говоря, было похуй на местные мотельные законы. Похуй на бумагу, и на выключатели, и на сказочный вид моста Амбассадор, который помигивал красными огнями «летунам», чтобы те в него не въебались. Часы показывали пять минут первого, и ему хотелось только одного: лечь и наконец-то выспаться. До начала его смены оставалось без малого восемь часов. Маловато, но и это было как манна небесная после почти целого месяца хронического недосыпа.       Он ускорил шаг. Галерея освещалась плохо: наружные светильники работали даже не через один и кое-где было почти беспросветно темно. Не доходя до металлической лестницы, ведущей на второй этаж, Гэвин попал как раз в такую область непроглядной тьмы и немедленно с размаху вмазался лицом прямо в дверь, которую какой-то идиот оставил раскрытой нараспашку.       — Да блядь! — взревел Гэвин, растопыренной пятернёй хватаясь за ушибленный лоб и от души давая пинка двери, которая громко хлопнула, а потом снова, с протяжным скрипом, напоминающим стон, вернулась в прежнее положение. — Совсем уже охуели?! — немного придя в себя от удара, громко поинтересовался он у тёмного дверного проёма, из которого доносился только тихий умиротворяющий стрёкот бумажных полосок, закреплённых на вентиляторе.       «Вентилятор? В октябре? В Детройте?» — против своей воли подумал Гэвин. Ему бы следовало идти дальше, к своему тихому угловому номеру над кладовкой, но, взбодрённый таким тёплым приёмом, он не стал торопиться. Задумался. Медленно огляделся по сторонам, не сходя с места.       Была тихая, очень тёплая октябрьская ночь. Только издалека доносилось приглушённое гудящее эхо вечно неспящей шумной автомагистрали I-96. В номерах мотеля светилась только пара окон. Остальные номера либо пустовали, либо их жильцы уже уснули. На парковке вразнобой были расставлены несколько дешёвых подержанных тачек с бензиновыми двигателями. Поодаль, под фонарём-прожектором, отдыхал мордатый кенвортский грузовик W900, непонятно как попавший сюда: улицы района были слишком узкими для маневрирования длинномерных траков, а значит, водитель явно нарывался на серьёзный штраф. У офиса администратора нервно помигивал подсветкой автомат с напитками.       Прищурившись и немного привыкнув к те́мени, Гэвин нашёл глазами камеру наружного наблюдения на галерее. Судя по углу её наклона, всё, что отображалось на мониторах записи и слежения, — это кусок асфальта и заплёванная урна, вокруг которой в темноте неясно белели окурки. Рука сразу потянулась к нагрудному карману куртки и вытянула непочатую пачку «Лаки-Страйк». Гэвин одним привычным движением сорвал плёнку и шагнул к урне, чтобы выбросить шуршащий комок. Подошвы его ботинок оторвались от плитки с трескучим звуком разматываемого скотча.       Гэвин прикрыл глаза, нащупывая в кармане свою любимую зажигалку. Прохладный металлический брусочек «зиппо» быстро нагрелся в его ладони, и он, вытащив наконец сигарету, крутанул зубчатое колёсико и закурил. Пламя зажигалки осветило часть стены, отделанную плохо прокрашенной, покоробленной вагонкой. Круглым незрячим бельмом высветился плафон нерабочего светильника над дверью. Чётко обозначился чёрный гробообразный прямоугольник дверного проёма. Гэвину показалось, что шорох бумаги, несущийся из номера, стал громче. Он был очень похож на тревожный предгрозовой шум листвы на ветру. Сделав глубокую затяжку, Гэвин посмотрел себе под ноги. В мелькающем свете плящущего огонька липкая дрянь под его ботинками казалась буро-чёрной.       Ему просто надо было пройти мимо. Не зажигая света, не устраивая ненужных перекуров и не включая режим «Люблю работать сверхурочно». Сделать несколько шагов до лестницы. Подняться, открыть ключом тонкую фанерную дверь, щёлкнуть выключателем один раз, раздеться и просто лечь в постель. Но Гэвин Рид не умел проходить мимо. Ему обязательно надо было разнюхать, доебаться и вляпаться. По сути, именно из-за этой своей привычки он сейчас и стоял на пороге чужого номера, прямо на луже подсыхающей крови, где-то на окраине Детройта.       — Я, блядь, проклят, — нажимая быстрый набор на телефоне, прошипел он с бессильной злостью.       — Сэр? Очень неразборчиво. Вы не могли бы повторить запрос, сэр? — переспросил у него оператор.       — Я говорю: код десять две тысячи. Фисхорн, девяносто четыре девяносто восемь Прест-стрит. Сообщение оставил детектив Гэвин Рид.       — Принято, детектив. Высылаем наряд. Ожидайте.       Докурив, Гэвин с ненавистью раздавил окурок о полированный край урны, включил фонарик на телефоне и направил его прямо в комнату. Яркий луч выхватил протёртый до основания ковролин у порога, винного цвета полосатенькие обои, край двуспальной кровати с отброшенным на пол синтетическим покрывалом. Дальше, у самого окна, плотно зашторенного, лежало что-то крупное и белое.       Гэвин вежливо и деликатно постучал костяшками по дверному косяку:       — Тук-тук, бля. Кто не спрятался, я не виноват.

✪

      — Сигареткой не поделишься?       Гэвин не стал напоминать О’Ги́лви, ко́ронеру, который вечно норовил выпить, пожрать или, вот как сейчас, покурить за чужой счёт, что свои надо иметь. Он прекрасно знал, что своё курево у Майкла есть, просто он его экономит: женушка выдавала О’Гилви только небольшие суммы на самые необходимые мужские расходы, чтобы этот рыжий алкоголик не пропивал все лишние доллары в «Золотой лихорадке». Гэвин молча протянул коронеру пачку, из которой Майкл тут же выцарапал сразу две сигареты. Одну он немедленно сунул в рот, обминая фильтр губами, вторую по привычке заложил за ухо. Гэвин посмотрел на то, как О’Гилви со вкусом затягивается ароматным дымком, и тоже закурил, переводя взгляд на скорую, в которую уже загружали отяжелевшие носилки.       — Ты чего как неродной, Гэвин? Батарейка кончилась? Приболел? — поинтересовался коронер, привыкший к постоянным перепалкам с раздражительным Ридом и немного разочарованный сегодняшними апатичными «да» и «нет» вместо длинных красочных доёбок с неизменным переходом на личности.       — Нет, блядь, — едва ворочая челюстью, ответил Гэвин. — Давно мечтаю позвать тебя на свиданку, только вот не знаю, с чего начать разговор. Ты меня так волнуешь, Майкл...       — Ну слава Óдину, вот и Гэвин Рид собственной персоной. А то я аж переживать начал. Так о чём задумался, Гэвс? Если нужно дружеское плечо, то... тут неподалёку есть бар, где наливают отличный канадский «Хантер Рай».       — А тебе лишь бы нажраться за чужой счёт, — вяло, без обычного раздражения, заметил Гэвин.       — Ну не скажи. Платить, конечно, будешь ты, но это обоюдовыгодное предложение. Ты мне наливаешь и выкладываешь, хуле ходишь с лицом принца Датского, а я активно слушаю, сочувствую, аккуратно нажираюсь, а наутро всё забываю. Я тебе клянусь, Гэвин, вот нихуяшеньки не вспомню, даже если ты признаешься, что душишь проституток их собственными чулками. Проверено. Так что заодно можешь поделиться тем, что ты забыл в этом чудесном уголке. — Майкл прищурился на вывеску и прочитал вслух, посмеиваясь так, будто откашливался: — «Огненная Роузи». С-с-сука, эти вшивые ночлежки все одинаковы: зассанные матрасы, запах отбеливателя, будто спишь на складе «Хлорокса». Вечно сломанные холодильники, подтекающие бачки унитазов и обязательный номер программы — выёбистая вывеска. Можно даже на отзывы посетителей не смотреть. Просто проверяешь название, и если там какая-нибудь херня вроде обложки женского романа, типа «Лиловоглазая Дилайла» или «Пепельная Орхидея», то пиздец тебе гарантирован. На утренних тостах обязательно найдёшь чью-то волосню, в душевой будет грибок, а за просроченное кукурузное пиво из мини-бара с тебя сдерут как за коктейль «Малибу» в «Хиллтоне». Лучший из дешёвых мотелей, где я кантовался, назывался «У Тома», и хозяина звали Том. Так что мой выбор — это забегаловки без лишних понтов. Если подаёшь на завтрак хрючево, а ремонт в последний раз был при Трампе, то так и пиши, нечего сбивать с толку усталых путников.       О’Гилви прицельно отщёлкнул окурок в сторону ежевичных кустов, хищно захвативших угол парковки в свои колючие неистребимые щупальца, и покосился на молчащего Гэвина, который всё ещё смотрел перед собой пустым расфокусированным взглядом. Коронер аккуратно, почти приятельски подтолкнул его локтем:       — Да я не настаиваю, не напрягайся так. Не хочешь исповедаться лучшему врачевателю душ во всём департаменте, дело твоё. Но знаешь что, Гэвин?       — М-м-м?       — Тебе бы выспаться. Выглядишь как памятник жертвам пыток в Гуантанамо. Будешь так гореть на работе — до пенсии не доживёшь, это тебе моё профессиональное мнение. А может, у тебя на личном фронте проблемы? Или...       — Или, — оборвал Гэвин. — Соседи шумные, а стены у меня, сам знаешь, картонные.       — Да? А я-то думал, у тебя хороший район. Там же сейчас прям детройтская Трайбека: цены на квартиры такие, что я охуел, когда решил поближе перебраться к вашему блядскому чудо-парку. А то у меня теперь этот Риверуок, маяк, карусели и «Майк, там же чудесный вид из окна!» вместо завтрака, обеда, ужина и секса. Как ты вообще вывозишь такую аренду, Гэвин? Подработка?       Гэвин промолчал, а Майкл будто этого и не заметил. Он что-то ещё бурчал, легко переключившись с проблем Рида на свои собственные. Жаловался на невыносимые условия работы, на родню жены, на кофемашину в участке, которая обслуживалась крайне редко и неаккуратно, из-за чего Майклу пару раз пришлось давиться кофе с изысканным привкусом плесени. И он выпивал эту бурду только потому, что за неё платил кто-то из офицеров, чтобы заткнуть О’Гилви, уныло жаловавшегося на дикую головную боль от недостатка кофеина в организме.       Под это непрекращающееся низкое фоновое «бу-бу-бу» Гэвин сел в свою тачку и повёз навязавшегося на его голову О’Гилви до дома. Им было совсем не по пути, но спать Риду перехотелось, а домой возвращаться он сегодня не планировал. Гэвин изредка кивал, делая вид, что вникает в бытовые проблемы коронера, а сам вспоминал, когда и как всё это началось.       Когда именно он понял, что ему нет места в своём собственном доме? Точно не этим поздним октябрьским вечером, когда Гэвин снял себе жалкий номер за сорок баксов со сломанным выключателем и трупом дальнобойщика по соседству. Точно не сегодня, и даже не месяцем раньше, когда он лежал в своей кровати и пялился в потолок, слушая, как вибрирует стена его спальни от ритмичных ударов. Конечно, стены в его квартирке не были картонными, здесь он явно преувеличивал, но, когда в полутора футах от тебя кто-то кого-то жёстко трахает, сложно это не заметить.       В первый раз его даже позабавил этот внезапный ночной спектакль. Он со снисходительной грустью давно не трахавшегося одиночки по-белому завидовал чьей-то бурной взаимной страсти и задумчиво прислушивался к этому глуховатому звуку, с которым деревянное изголовье новой соседской кровати билось о стену прямо над его головой. Гэвин даже усмехнулся сдавленным выдохам, а потом истерически-просительному и быстрому «Да, да, да!», произнесённому явно мужским захлёбывающимся голосом. Он приподнялся, сел, подложил под поясницу подушку и потянул к себе пепельницу с пачкой сигарет. Некоторое время он дымил, залипая на это ускорение деревянной долбёжки о многострадальную Гэвинову стену.       Один из любовников кончил так громко, отчаянно вскрикнув напоследок, будто знал, что у них тут есть внимательный слушатель, терпеливо дожидающийся, пока любвеобильный сосед изольётся в особо прочный латексный мешочек и успокоится, оставив задницу своего гостя в покое. На этом сеанс крикливой любви закончился.       Все затихло.       Гэвин зевнул, отставив пепельницу, потянулся и медленно сполз под одеяло, чувствуя лёгкое приятное возбуждение, которое ему не с кем было разделить. Закрывая глаза, он поймал себя на мысли, что было бы здорово сейчас потрахаться с кем-то таким же отзывчивым и горластым. Пообжиматься, обмениваясь глубокими поцелуями, почувствовать чей-то запах, горячий и будоражащий, а потом, наутро, расстаться друзьями. Он плотно прижал ладонь к паху, оглаживая себя через ткань трусов, размышляя, передёрнуть перед сном или...       Стена снова отозвалась медленным вибрирующим и вдумчивым «бдум-бдум-бдум», а слишком болтливый пассив, который никак не мог заткнуться в процессе, резко перестал вызывать в Гэвине чувство лёгкого насмешливого умиления. Через пятнадцать минут однообразного па́ттерна из повизгиваний и просьб «Ещё... ещё» этот ненасытный уёбок с вусмерть раздолбанным дуплом начал зверски раздражать Рида. После второго финального вскрика «А-а-а, Ри-и-и... ах...» и немедленного затишья Гэвин поелозил в постели, безуспешно пытаясь занять единственно верное, удобное положение между прохладных складок одеяла. Он накрыл голову подушкой и закрыл глаза. И даже успел задремать.       Третий заход у двух застенных мудаков, явно пережравших устриц или чего-то в этом роде, случился часов в шесть утра, как раз в то самое сладкое рассветное время, когда спать хотелось больше всего. Гэвин из мягкого, блаженного расслабона был безжалостно выдернут, как сонная форель из уютной, привычной глубины родного озера. Под знакомое уже бдумканье и поднадоевшие, казавшиеся ему теперь ужасно фальшивыми стоны он мрачно умывался, мрачно завтракал и мрачно чистил зубы.       Когда Гэвин закрывал дверь, уходя на работу, ему вдогонку неслось визгливое и будто издевательское: «О-о-ох, Ри!..», которое ему суждено было слушать ещё пару дней — ровно до того момента, как ебливый соседушка не сменил эту пиздливую дырку на другую, ещё более громкую.       Новенький не переходил на ультразвук в момент оргазма. У него был низковатый баритон, и он не отделывался междометиями или оборванными в самых неожиданных местах словами. Он матерился похлеще самого Гэвина, громко ржал, не стеснялся оценивать вслух технику партнёра и озвучивать свои пожелания. А ещё он вполне отчётливо выговаривал, гудя через стену:       — Найнс, блядь! Полегче!

✪

      Локти О’Гилви, упиравшиеся в барную стойку с вплавленными в неё для красоты пивными крышками, всё время разъезжались. Он постоянно елозил на высоком стуле, то и дело заваливаясь в сторону Рида, будто хотел прирасти к нему, как сиамский близнец. Гэвин автоматически пихал тщедушное тело коронера локтем, и тот на следующие пять минут принимал относительно прямое положение. От рабочих неурядиц Майкл уже давно перешёл к размышлениям более глобальным, и, потягивая третью порцию неразбавленного бурбона, он пытался высчитать день и час, «когда ёбнет Йеллоустоун».       — Понимаешь, не может он не ёбнуть... Не может же? А значит... Значит... — Бармен привычно кивал с понимающим видом, и Майкл, ободрённый этим, переключался на что-то совершенно не связанное с тем, что он говорил минуту назад.       Кажется, после йеллоустоунской кальдеры он увлечённо обсуждал розуэлльский инцидент. Гэвин только изредка подавал признаки жизни, кивая бармену, когда О’Гилви просил плеснуть ему ещё. Подтвердив отправление очередного транша с бурбоном в железный желудок коронера, Гэвин возвращался в прошлое. Прекрасное, уютное, спокойное прошлое до того, как...       И всё-таки нет... Это началось не тогда. Не в сентябре. А ещё раньше, примерно два года назад, когда мэром стал помешанный на марафонском беге и веганских диетах Дональд Броуди, которого детройтцы неофициально называли Донни Дарко за внешнее сходство с героем кинофильма и полубезумный взгляд круглых, блекло-голубых, совершенно непроницаемых глаз.       При этом мужике, который решил подсадить на листовой салат и соевое молоко весь Детройт, неблагополучные районы вдруг начали обзаводиться роскошными велодорожками и дворовыми баскетбольными площадками. Появились новые чистенькие остановочные пункты, уже не выглядевшие как общественные туалеты или боксы для тех, кто решил замысловато суициднуться. Возобновилась работа благополучно сдохшего несколько лет назад монорельса. А у вольных уличных художников появилось официальное право самовыражаться на стенах и заборах. Броуди был большим поклонником граффити и покровителем искусства, поэтому краснокирпичный, серо-бетонный, ржаво-рыжий район вдруг пышно быстро и красочно расцвёл, как цветок в пустыне.       Из окна своей квартиры Гэвин видел, как за какие-то несколько месяцев пустующие здания с наглухо заложенными окнами стали превращаться в аккуратненькие кофейни, фитнес-клубы или фермерские магазинчики, торгующие исключительно органическими продуктами. Не то чтобы он следил за этим специально. Не то чтобы он бурно радовался или заметно расстраивался. Но всё менялось слишком быстро, и иногда ему казалось, что его квартиру просто телепортнуло куда-то, где он раньше никогда не бывал.       Он жил на этой улице с юности и слишком привык к обшарпанным кирпичным стенам, небольшой дешёвой жральне на углу с выцветшими от времени китайскими фонариками над входом. Привычным был даже бомж, круглогодично носивший травянисто-зелёное безразмерное по́нчо, сделанное из одеяла, и вечно сидевший на пожелтевшей пачке газет между аптекой и пиццерией.       Сейчас восстановленное уличное освещение делало его родную улицу какой-то стерильно-неприветливой в вечернее время. Народу резко прибавилось. Тачек, припаркованных вдоль тротуаров, тоже. По вечерам из других районов города прикатывали влюблённые парочки, семьи с мелкими детьми и просто любители красивых видов с фотоаппаратами наперевес, чтобы прогуляться по облагороженной и благоустроенной парковой зоне Риверуок.       Торчать на своём балкончике прямо в трусах и курить на сон грядущий в свете энергосберегающих прожекторов могло теперь расцениваться как акт эксгибиционизма. А ведь раньше на месте этих лагерных осветительных приборов стояли старинные раскуроченные фонари в тройном слое из бумажных объявлений и старых плакатов. Они были дохера живописными, хоть и не работали уже много лет. До эпохи великих перемен в бархатной вечерней полутьме, спускавшейся на эту дикую местность, на гэвиновском балконе можно было даже мороженную индейку ебать в канун Рождества, обмотавшись гирляндой: никто бы даже не заметил. Не то чтобы Гэвина манили такие развлечения, но почему-то потеря такой уникальной возможности казалась ему ущемлением его исконных прав. Прав жителя никому не нужных трущоб. Раньше это было его место уединения, его тихая заводь, его лабиринт из улочек, переходов, тупиков, по которым он мог двигаться даже с завязанными глазами, на слух узнавая, кто ему встретился по дороге. Пейзаж менялся ежедневно, старожилы пропадали, и Гэвин начинал чувствовать себя Рип ван Винклем.       Но и это было ещё терпимо. Хуже стало, когда он заметил в районе повышенную активность леди и джентльменов в деловых серых костюмах, с яркими галстуками, шёлковыми шарфиками и планшетками наперевес. Риэлторы. Они слетелись на запах нажористых комиссионных как пираньи к месту перегона крупнорогатого скота.       Дыра, из которой было принято валить куда подальше при первой возможности, вдруг стала «очаровательным винтажным районом Детройта с богатой историей, собственной инфраструктурой, уникальной водно-парковой зоной и дружелюбным микроклиматом». Если переводить на простой английский, то цены на аренду увеличились раз в пять, и многим бедолагам, жившим на одно пособие или перебивавшимся случайными заработками, пришлось собирать мана́тки.       Но не Гэвину. Он был собственником, спасибо бабуле. И оставалось только радоваться тому, что из жителя района, в который не каждый таксист соглашался ехать ночью, он вдруг стал счастливым обладателем многократно подорожавшей «уютной квартиры на две спальни в экологически чистом районе в двух шагах от Риверуок». И ему даже пальцем не пришлось шевелить. Это было как выиграть в лотерею, даже не купив лотерейного билета.       Знакомые и сослуживцы тихо завидовали и громко поздравляли вслух. Гэвин только пожимал плечами, ничего не рассказывая о своём новом роскошном житье и не приглашая к себе тех, кто настойчиво набивался к нему в гости. Правда, пару раз у него тусовались знакомые ребята из патруля, а однажды без предупреждений и объявления войны ввалился пьяный в дымину О’Гилви, неразборчиво попросивший в долг двадцатку. Не получив ни цента, он завалился спать на диван. Не раздеваясь, прямо в своём неизменном летнем плаще цвета пыли и разбитых надежд. Ту ночь Гэвин запомнил надолго. Она ему заменила сафари-тур по Намибии, потому что чудовищный храп Майкла неиллюзорно напоминал о знаменитой заставке Мэ́тро-Го́лдвин-Ма́ер с рычащим львом. Других гостей у Рида, ценившего тишину и одиночество, не бывало.       Шли дни и недели новой, благополучной жизни, а Гэвин всё ещё не улавливал, что снижение уровня преступности, резкое улучшение жилищных условий, пропавший куда-то бомж в зелёном пончо и возникновение на месте привычной пиццерии ресторана авторской кухни с дорогущим крафтовым пивом было только взмахом крыла бабочки. Дальше начались ураганные последствия. В доме Гэвина появились новые соседи.       — Это, блядь, ещё кто? — негромко поинтересовался он, провожая взглядом ухоженного, благородно седоватого мужика в дорогом пальто и строгих очках в тонкой оправе.       — Новый жилец с шестого. Уже месяц как въехал, — ответил консьерж, появившийся в холле вместе с роскошным полукружием ресепшена полгода назад, но оказавшийся свойским мужиком, жившим по соседству, — ты прямо как с Луны упал, Рид. Вообще ничего за своей работой не видишь.       — Если я буду за каждым пафосным мудаком следить, то кто будет пахать на истребление преступности в Детройте? Ты, что ли, Тоби? Твой максимум — это «Вы к кому?». А вот предлагать лечь мордой в асфальт двухметровому любителю протеиновых коктейлей и бейсбольных бит из массива клёна ты вряд ли захочешь.       — Да, мой герой. Только получаю я примерно столько же, сколько и ты, без риска словить горсть свинцовых сувениров в голову, — с подъёбкой согласился Тоби по местной кличке Хорёк.       Но вдруг он оборвал разговор, нырнул куда-то под стойку и, изобразив на лице серьёзность пополам с чувством собственного достоинства, протянул какому-то вернувшемуся домой жильцу пачку корреспонденции.       Гэвин глумливо скалился, разглядывая невероятно сложный ебальник Тоби. Наверное, именно за этот вид, прямо как у королевского батлера, его и приняли на работу, отсеяв других кандидатов. И не скажешь ведь, что пять минут назад он на пару с Гэвином хуесосил нового квотербека «Детройт Лайонс».       — Спасибо, Тобиас, — шурша бумагой, отозвался какой-то очередной хрен с горы, а вернее, с шестого, третьего или какого-то другого этажа. Гэвин едва не заржал вслух, услышав полное имя Хорька.       Дохера вежливый жилец встал рядом, перебирая свои бумажки. На Гэвина приятно пахну́ло чем-то свежим, очень ненавязчивым, похожим на запах леса после дождя. Гэвин отлично знал, что чем приятнее парфюм пахнет, чем естественнее, тем больше нулей на ценнике. Уж он-то отлично знал, как пасёт от любителей обливаться галлонами дешёвой хуйни из массмаркета. В изоляторе у него часто ночевали такие фанаты «ярких экзотических ароматов» по семь долларов девяносто девять центов за флакон. От их острой химозной вони у Рида начинала болеть голова и резко повышалась природная раздражительность, что херово сказывалось на протоколе ведения допроса. От О’Гилви вечно несло перегаром разной степени интенсивности, а иногда хлебным запахом пролитого на плащ пива. Ребята из ДПД с утра пахли забористо и нахально: антиперспирантами, лосьоном для бритья, ментолом, кофе. К вечеру все офицеры смены уравнивались, от них рази́ло по́том, табаком и заёбанностью. Прямо как от Гэвина сейчас.       Он немного отодвинулся в сторону и заметил, как жилец с корреспонденцией уставился на него. Посмотрел так, будто чего-то ждал. Гэвин повернул голову и уставился своим привычным «хуле надо» взглядом. Чего хотел от него этот «приличный» жилец, он в душе не ебал. Хамить с наскоку не хотелось, но возможность вежливо отвести взгляд и сделать вид, что всё путём, явно была упущена. Тоби, остро почувствовавший всю неловкость ситуации, сделал вид, что ищет какую-то запись в своём журнале посещений. Трусливый хорь. Лучше бы спросил какую-нибудь херню, отвлёк бы этого любителя играть в гляделки. Сеанс тупого разглядывания друг друга закончился внезапно. Сунув свои письма под мышку, странный кент двинул к лифту. Гэвин вопросительно посмотрел на Тоби.       — Это что было? Видел, как этот ебанат на меня вылупился? Он теперь тоже из местных, что ли? — дождавшись, пока двери лифта закроются, почему-то очень негромко уточнил Гэвин, чувствуя какой-то слишком неприятный осадок от мелкого, глупого происшествия.       — Блядь, у тебя что, селективная амнезия? — перейдя из режима «Тобиас» в режим «Хорёк», ответил консьерж, — ты ж уже спрашивал. Это сосед твой: на прошлой неделе въехал в квартиру миссис Финч, помнишь, её еще пидори... ремонтировали. Он тебе ещё пригласительные оставлял на какую-то сранину типа выставки фресок и печенье с орехами. Может, обиделся из-за того, что ты не пошёл?       — Нихуя не помню. Фрески-хуески...       — Ну ты так и сказал, мол, «Какие ещё фрески?» и не взял билеты. Я их загнал потом паре туристов из Вайоминга вон в той кафешке.       — А печенье?       — Ты вроде сказал, что обязательно забудешь про него и раскрошишь по всей машине. Я ему обратно вернул. У меня на блядские орехи аллергия.       Гэвин только хмыкнул. Его всегда бесили эти пригородные привычки вроде таскания тыквенного пирога и домашнего пива в качестве подношения новым соседям. Добрососедством в его районе никогда не пахло, и даже если дом перенесли бы в старый добрый Плезантвилль, то и тут бы он не стал менять своих привычек. Пусть соседушка прибережёт свои дары для кого-нибудь более... благодарного.       Рид изложил эту свою мысль в очень фривольной форме сочувствующему Тоби, они ещё немного поржали, и, наверное, это был последний приятный вечер Гэвина, проведённый в собственном доме. Сосед принял во внимание привычки и вкусы Гэвина Рида и больше не надоедал ему передачей флаеров, билетов и домашней выпечки.       Уже следующим вечером любитель фресок и добрых традиций вернулся домой не один. И на следующий вечер всё повторилось. И ещё через день, и ещё. Трахался сосед, а на работу как поёбанный уходил Гэвин Рид.       Примерно через неделю Гэвин окончательно убедился: ему объявили войну.