Застенье

«Изголодавшийся, я прихожу, и в сумерках я ищу Твой запах, твой след, горячее сердце твое И нюхаю воздух, как пума в пустынном Китратуэ». Пабло Неруда

      Старая соседка Гэвина, миссис Финч из сто девятой, переехала на кладбище Элмвуд — «Пристанище магната и простого рабочего». Аминь и всё такое. Судя по глянцевым рекламным проспектам, оставленным заботливым похоронным агентом на стойке у Хорька-Тоби, это был очень недурной исторический район Детройта. Администрация кладбища предлагала посетителям тематические прогулки, пикники и экскурсии. Всё, что нужно для любителей красивых каменных надгробий, исторических баек и живой природы. Всюду свежая, незапылённая зелень, роскошные белые сосны и ровненькие гравийные дорожки. Жёлто-чёрные щеглы и говорливые малиновки приятно оживляли мирную парковую тишину. Из существенных недостатков только тесноватые квартирки: всего шесть с половиной футов в длину и три в ширину. Зато атмосфера приятная и соседи очень тихие. Вряд ли разлагающимся на белки́ и аминокислоты элмвудцам захотелось бы устроить на районе шумную вечеринку «Сто двадцать децибел, или Лопни мои перепонки!». Эти ребята навсегда оставили привычки жарко выяснять отношения, громко топать, изображать Фредди Меркьюри в ду́ше и заниматься ремонтом в выходные дни примерно с шести утра. Они присмирели, угомонились и теперь даже с боку на бок не желали переворачиваться.       Три кошки-хромоножки миссис Финч переехали в приют. Скорее всего, навечно, без шансов найти новых хозяев. Кто ещё, кроме их подслеповатой хозяйки, умилился бы при виде этих потрясающе горластых уродин, вечно промахивающихся мимо лотка? За тремя потёртыми хвостатыми старыми леди начался исход и других жильцов, и весь пятый этаж вскоре почти вымер, будто по нему прошла эпидемия чумы. Некоторые квартиры, из которых несло запахом свежей побелки и нового дерева, уже ждали других хозяев. Кое-где до сих пор велась отделка выкупленных агентствами помещений. Последние, самые упорные старожилы наконец съехали, мстительно оставляя после себя гору невывезенного хлама и жуткий срач. Осиротевший Гэвин вместо привычных, знакомых с юности соседей чаще всего теперь встречал в коридоре либо разнорабочих-ремонтников, либо очередного риэлтора, тщательно нализывающего жопу потенциальному покупателю.       Ремонтники Гэвина в упор не замечали, зато агентов его квартира манила, как свет электроловушки манит мотыльков. Их гипнотизировали три огромных гэвиновских окна на приветливую солнечную сторону. Они облизывались на вид широкого речного простора, не перекрытый кронами проклятых красных клёнов, как на втором и третьем этажах. Эта роскошная сто восьмая будоражила воображение риэлтеров, и они были настойчивее свидетелей Иеговы, когда ломились в дверь Гэвина. Пару раз его едва не хватали за рукав при встрече, и поэтому Гэвин уже не трудился отвечать на их вкрадчивое и жадно-любопытное «Вы здесь живёте, сэр?». Теперь он даже рта не открывал, молча поднимая средний палец, благоразумно экономя таким образом своё и чужое время. Этот лаконичный фак означал: «Да, живу», «Нет, я не планирую продавать свою квартиру» и «Да, представьте, мне поебать на ваше выгодное предложение». Его быстро запомнили и отстали, вычеркнув из списка жертв как жёсткий, несъедобный объект повышенной токсичности. Поиметь с него выгоды было нереально, поэтому для риэлтеров он превратился в нечто бесполезное и даже вредное, портящее общее впечатление от респектабельного, благополучного жилья для людей с доходом выше среднего.       Продавцы поумнее даже уточнили график работы Гэвина у Хорька. Они хотели назначать встречи с клиентами на пятом этаже без риска наткнуться на этот хмурый еблет, так невыгодно выделявшийся на фоне свежепокрашенных нежно-оливковых стен с бархатистой текстурой. Такая рожа по соседству была как гарантийный купон на пяти-, а то и десятипроцентную скидку. Не помогло бы даже то, что Рид был сотрудником полиции. Слишком уж он был душный. Именно поэтому какое-то время Гэвина вообще не трогали, только чтобы он не вонял. И, когда его оставили в покое, он даже начал верить в то, что сможет ко всему этому привыкнуть.       Привык же он к новому ковровому покрытию, приглушавшему шаги до полного беззвучия? К моде́рновым светильникам у каждой двери, чтобы не ебаться с ключами и замком в кромешной темени коридора. Привык к однотипным дверям с блестящими латунными цифрами. Теперь не нужно было рассказывать заплутавшим испуганным путникам, что миссис Варга живёт за красной дверью, перед которой лежит коврик с надписью «Уходи», а мистера Пиклза можно найти за дверью с потёртой жёлтой наклейкой «Биологическая опасность». Любимые бывшие соседушки, шутники ёбаные, где же они теперь?       Привык Гэвин и к отсутствию переполненных, подтекающих коричневой жижей мусорных мешков, выставленных в коридор. Привык к тому, что старая проводка больше не воняла, намекая на то, что рано или поздно этаж выгорит ко всем хуям, потому что системы тушения огня тут отродясь не было, а пожарные лестницы были наглухо забаррикадированы коробками, бесценной фанерной рухлядью и подгнивающими под детройтским дождём матрасами, в которых уютно гнездились крысы. А ещё он привык к тому, что исчезли доисторические наскальные рисунки, нацарапанные ключами на сероватой коридорной штукатурке. Милый-милый дом больше не встречал его жизнеутверждающими надписями «Я ебал полицию!», «Поджигай!», «Соси свечу моего зажигания — я из Детройта!» и прочей гетто-романтикой, выведенной чьей-то талантливой и упорной рукой. Лозунгов, призывающих сношать всё, что движется, и пренебрегать нормами правопорядка, больше не было, да и самого гетто уже не существовало на карте мира.       Конечно, не так уж плохо было жить в чистоте, комфорте и безопасности. В доме наконец-то начали исправно работать вытяжки, и ценная информация о том, что кому-то сегодня приспичило поджарить рыбу на прогоркшем еще в прошлом году масле, больше не тревожила чувствительный нюх детектива Рида. В подвальном этаже была организована собственная прачечная, а незаметные и трудолюбивые уборщики ликвидировали любой беспорядок оперативно и бесшумно.       Правильнее было успокоиться и радоваться жизни. Заткнуть свой фонтан. Прикусить язык. Прикрыть хлебальник. Не пиздеть. Не говниться по поводу и без. Научиться считать до десяти до того, как что-то скажешь. Фильтровать базар. Помыть наконец рот с мылом. Сделать наконец всё то, что обычно предлагала бабуля, наклеивая очередной бесполезный пластырь на разбитый нос не в меру болтливого внучка.       И, сидя за барной стойкой со своим унылым стаканом с тёплой минералкой, Гэвин припоминал, что, кажется, ему стоило промолчать тогда, когда он впервые пересёкся со своим соседушкой-фрескоёбом. Вернее, тогда тот ещё не был соседушкой. И, что самое ироничное, мог им никогда не стать. Но стал. Причина: кто-то снова не удержал язык за зубами. Следствие: кому-то снова прилетает.       Ты сам выбрал этот путь, Гэвин, теперь огребай.       Кажется, в то пятничное утро будущий сосед, Мистер «возьми мои печенюшки», заявился, чтобы посмотреть квартирку миссис Финч. Её осматривали часто, но над сто девятой будто висело проклятье: продать её никак не получалось. Хотя её привели в порядок, и из бывшей резиденции кошколюбивой соседки после основательного ремонта и выноса дряхлой мебели, порченой следами острых когтей, перестало нести резкой аммиачной вонью. Теперь там было пусто, чисто и стерильно. Когда открывалась новенькая дверь, шалавистые хвостатые создания больше не выскакивали в коридор.       А ведь раньше при любом удобном случае какая-нибудь из них удирала под испуганный вопль хозяйки «Мальчик, мальчик, лови Перчинку!». Гэвин в свои тридцать шесть был так же мало похож на мальчика, как Перчинка, собственно, на перец. Но он всегда послушно ловил ошалевшую от свободы кошку с признаками полной деградации на плоской безобразной морде. А потом, стараясь дышать как можно реже, передавал неудачницу, пытавшуюся сбежать на блядки, законной хозяйке из рук в руки. Минута на передачу брыкающейся, царапучей добычи, пять минут на пиздецки вежливый, многократно повторённый отказ от чашечки чая, который тоже наверняка вонял мочой.       Быть «хорошим мальчиком» Гэвину и в детстве было тяжеловато, но он прекрасно помнил, как сумасшедшая бабуля Финч лет двадцать назад, когда она ещё дружила с головой, прикрывала его задницу. А ещё она никогда не сдавала его бабуле Рид за курение на лестнице. Плюс ко всему прочему, лифт тогда работал через раз, и Гэвин, подносивший её тяжёлые сумки до пятого этажа, всегда получал на карманные расходы сумму, которой хватало на вечерние посиделки с приятелями.       — Сэр? — окликнул Гэвина какой-то шакалёнок, отиравшийся у про́клятой квартиры миссис Финч. Гэвин отвлёкся от сентиментальных воспоминаний и бросил на него короткий оценивающий взгляд.       У шакалёнка была тонкая гусиная шея, зализанные назад волосы, полиэстеровый пиджак, неудачно маскирующийся под шерстяной, и глаза, неприятно бегавшие из стороны в сторону. Видно, что этот залётный пытался определиться: вернуться в сто девятую, продолжив заливать сладкий сироп в уши клиента, или кинуться ещё и на Гэвина. Зубастый, голодный, но, судя по поведению, ещё не слишком опытный. Туповатое животное, которое хочет всё и сразу. Он пока не сообразил, что квартира сто восемь — это последний оплот старого мира, местная резервация и табу. Самонадеянно решив, что стоит попробовать вонзить зубы в сладкий кусочек, шакалёнок повторил громче, будто не понял, что его услышали и с первого раза, просто не сочли нужным ответить:       — Сэр?       Гэвин снова никак не отреагировал на этот страстный призыв. Он запер свою дверь и, крутанув ключи на пальце, двинулся к лифту мимо этого сутуловатого хищника, планируя игнорировать его существование. Он, кажется, был в хорошем настроении в то утро. И видит бог, никому не желал зла. Однако неугомонный риэлтор, лишённый чувства такта и инстинкта самосохранения, решил дождаться, пока Рид подойдёт ближе. Дерзко перегородив дорогу Гэвину, он со скоростью профессионального радиодиктора успел выпалить несколько запретных вопросов, которые больно нажали на все триггеры Гэвина. «Ну, сучара, тебе пиздец», — недобро подумал Рид, останавливаясь прямо у открытой двери сто девятой.       Вероятно, если бы он тогда сдержался, то сраная бабочка не взмахнула бы крылом в очередной раз. Клиент шакалёнка, как и многие другие до него, пожал бы плечами и оставил в покое бывшую кошачью обитель. А Хорёк-Тоби не вернул бы домашнее ореховое печенье отправителю. И Гэвин спустя месяц не искал бы покоя на окраине Детройта во вшивом мотеле «Огненная Роузи». Гэвин не ударился бы башкой и не вляпался в липкую лужу. И алкаша О`Гилви этим вечером поил бы кто-то другой и по другому поводу.       Но Гэвин остановился.       Гэвин открыл рот.       Гэвина понесло.       Самое странное: он тогда совсем не запомнил лицо своего соседушки-дятла. Вернее, запомнил, но как-то скупо, профессионально, будто для опознания. Привычка видеть в каждом человеке будущего преступника срабатывала у Рида автоматически. Он фиксировал и систематизировал в памяти мелочи, не складывающиеся в живописный портрет, но вполне подходящие для ёмкого описания в графу «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Набор базовых примет, как для полицейской сводки. Примерный рост, вес, цвет волос, возраст, одежда. Перед ним стоял не человек, а сумма обстоятельств. Очередной из многих, не имеющий никаких любопытных меток, за которые цеплялся бы его глаз и которые можно было вносить в раздел «особые приметы». Ни татуировки на лбу, ни шрамов, перечёркивающих еблет, ни пирсинга, ни ярких признаков многолетнего употребления интересных веществ. Посредственность. Обыкновенный. Никакой.       Молодой белый мужчина. Около тридцати лет от роду. Похуй.       Шести футов роста. Брюнет. Да насрать.       Глаза серые. Кажется. Не ебёт.       По-хозяйски привалившись плечом к косяку, Гэвин заговорил, щурясь на эту фигуру в строгом и безликом сером пальто, подсвеченную утренним солнцем так, что нихуя толком не рассмотришь, кроме тёмных волос, скуластой щеки, резко подчёркнутой контровым светом, и просвечивающих розоватых ушей.       Гэвин не поздоровался. Не представился. Он не тратил время на хуйню и бесполезные разговоры с тем, кто через пятнадцать минут свалит из его дома навечно. Он просто поделился заебательской историей о том, как в этой конуре прибили муженька миссис Финч. И это была чистейшая правда. Двое крепких ребят, которые просто искали денег на выпивку, решили забить до смерти мужика за несчастную сотню баксов, которая хранилась в деревянной шкатулке в виде черепахи. Да, вот именно, вышло по жалкому полтиннику на рыло. И по двадцать лет заключения каждому. У этих чуваков в школе явно были проблемы с математикой.       Гэвин во всех ярких деталях изложил, как и где лежал мистер Финч. Какого цвета было его деформированное лицо, сколько крови натекло на ковёр и как она намертво впиталась в паркетную доску. Рассказал, как неделю спустя парамедики откачивали миссис Финч, которая решила поужинать всеми таблетками, которые нашлись в её доме. А спустя полгода после благополучного спасения она решила попробовать, каково на вкус средство для прочистки труб. Такая вот правдивая история о бывших жильцах.       — Извините, но вы что-то путаете, — нагло заявил шакалёнок, пытаясь показать какие-то документы в своём планшете. Ему очень хотелось сгладить неприятный эффект от рассказа словоохотливого жильца, который решил сорвать его первую в этом месяце сделку. — В наших сведениях о квартире нигде не указано, что...       — Я столько блевотины в жизни не видел, отвечаю. Её будто наизнанку вывернуло, а когда увозили, из неё прям розовая пена шла. Как будто она земляничного шампуня напилась. Если ментос в колу бросить — и то меньше будет пениться, чем миссис Финч, — не обращая никакого внимания на риэлтора, продолжил Гэвин, спокойно доставая пачку сигарет и прикуривая, — а воняло тут просто пиздецово. Но это ещё хер-ня. Дальше было веселее. Когда бабуля Финч повредилась головой, то...       — Сэр! Здесь запрещено курить! Я сейчас вызову охрану, — пригрозил агент, чувствуя, что сделка уже накрылась половым органом этой самой бабули Финч.       — Вперёд, вызывай, — сунув ему прямо в морду значок, согласился Гэвин, — ну, хуле застыл? Чо, резко вспомнил, что забыл добавить пару файликов к описанию хаты? И откуда только такое неуважение к истории дома, дружок?       — А вы здесь давно живёте? — вдруг спросил молчаливый клиент без особых примет. Вежливо так спросил, спокойно, с каким-то вкрадчивым, ласковым интересом. Гэвину не понравился этот интерес. Ему внезапно показалось, что он какое-то экзотическое животное, находящееся на грани вымирания. Типа последнего белого носорога. А этот смотрел на него с чисто исследовательским любопытством, как на музейную редкость. Гэвин раздражённо хмыкнул и ещё раз обвёл глазами эту светлую, звенящую от пустоты комнату. Он до сих пор помнил во всех подробностях, как была расставлена старая мебель, помнил узор тёмно-красного ковра, цветастую лампу от Тиффани и бахромчатый мексиканский плед, накрывавший скрипучее кресло. А теперь казалось, что ему это всё приснилось.       — А тебе что, экскурсию по этажу провести? С остановками в памятных местах? «Посмотрите налево, здесь пырнули Нико, а теперь направо, здесь любил ссать Гаучо — чихуахуа миссис Варги». Надо? — зло спросил он.       — Не обязательно. Просто хотелось узнать мнение. Так вы не рекомендуете? — ровным, как федеральная трасса, голосом спросил серопальтовый. Спросил, как у эксперта по недвижимости номер один.       — Ещё как рекомендую. Зелёный район, уровень преступности минимальный. Короче, всё это хуё-моё, что тебе тут втирали, я повторять не буду. Добро пожаловать, — пожав плечами, ответил Рид, бросая последний взгляд на этого непрошибаемо-спокойного посетителя. А потом он развернулся и вышел не прощаясь. К вечеру того же дня Гэвин напрочь забыл об этой встрече.

✪

      — Никаких марафонов «Анатомии страсти»! Зайдём и сразу спать. И только попробуй обблевать мой диван: выкину тебя нахуй, — строго предупредил Гэвин, выталкивая застывшего перед ним О`Гилви из лифта в коридор. Ехать домой коронер наотрез отказался, заявив, что его там точно придушат бельевой веревкой, а потом спишут всё на суицид. «Она сможет, Гэвс. Она смотрит криминальные хроники каждый вечер и знает, как ин-ин-инсценировать!» Майкл вцепился в Рида мёртвой хваткой, а у того сил на сопротивление уже не оставалось. Всё равно вечер был проёбан, а шансы на то, что удастся отоспаться, были ничтожнее всякой ничтожности, так что пьяный храп Майкла не сделал бы погоды.       — А вот это уже просто оскорбительно... — расстроенно сообщил коронер, выписывая плавную кривую от стены к стене своей вихляющей походкой. Умудрившись при этом наставительно поднять палец вверх, он добавил: — Зап-зап-запомни, я никогда не блюю халявной выпивкой, Гэвс, сын мой... Во-первых, это было бы невежливо...       Что во-вторых, Гэвин не разобрал. Или Майкл забубнил совсем невнятно, или Гэвин слишком устал, чтобы понимать, о чём идёт речь. А может, его отвлекло то, что дверь сто девятой вдруг открылась и оттуда явился Мистер «Неутомимый Ебака». В пижаме, блядь. Как будто ему семь лет. Придурок. И пижама серая.       «Три часа ночи, какого хера ты не спишь? Или не буришь очередную скважину? Или что ты там ещё любишь делать по ночам, скотина? Вышел поискать мамку, которая даст тебе молока с печеньками? А может, не спится, пока не выпьешь стакан моей тёплой крови, ёбаный вампир?»       Гэвин скривился и неодобрительно скосил глаза на ноги соседа. Тот стоял босой. Выглядело это дохуя неприлично. Глухая пижама с длинными рукавами и мраморно белеющие на фоне тёмного коврового покрытия ступни. Непристойное обнажение в чистом виде. Провоцирующее поведение. За это надо было бы ему выписать штраф, чтобы не расхаживал тут в таком виде. Коридор — это не часть его бляд-хаты, в конце концов!       А ещё непристойнее этих босых ног было то, что соседушка вышел посмотреть, кого же это приволок к себе домой Гэвин. И даже, мудачина такой, не попытался притвориться, что ему срочно потребовалось спуститься в холл или, например, выйти в круглосуточную аптеку, чтобы пополнить свои запасы гандонов. Гандон.       Соседушку, кажется, вообще не парило, что смотреть на людей вот так, в упор, — нихуя не вежливо. Гэвин нервно ощупал карманы куртки, отыскивая свои ключи, чтобы побыстрее съебаться из-под этого взгляда-сканера. А соседушка бесстыдно и с лёгким недоумением, приподняв одну длинную бровь, разглядывал Майкла так, будто коронер был куском залежавшейся говядины, которую Гэвин ему пытался продать.       — Гэвс, а ты не думал, что вот эта кха-кха-кхалактика... Ну, Большое Ма-ге-лла-но-во-ебланово... Она же... Вот что там в ней? И сколько до неё пиздюхать? Примерно? Долетим, Гэвс? — обеспокоенно спросил Майкл, будто не был до конца уверен насчёт того, способно ли человечество мотаться из одной галактики в другую на пикник в уикенд, чтобы набрать сувениров и проветриться. И тут же, с какой-то внезапной душераздирающей тоской в голосе, переходя к предпоследней стадии опьянения, которая Гэвину была отлично знакома, он повторил свой вопрос уже надрывно и истерически: — Гэвс? Думаешь, не долетим?! Шансов нет?!       Дальше должно было начаться его коронное: «Мы всего лишь пыль, Гэвин, и даже, блядь, не звёздная... Вот что обидно-то! Даже не звёздная...» Хорошо, что все эти страдания о недостижимом обычно быстро сменялись стадией: «Переходим в режим гибернации и летим к Большому Магелланово-Еблановому Облаку». Но Майкл засыпал только при условии, что никто не поддерживал его упадническое настроение и не затевал беседу о конечности человеческого бытия. А если находился приятный собеседник, то коронер мог пиздеть сутки напролёт, задавая один бесполезный вопрос за другим. Гэвин мрачно и очень благоразумно промолчал, бросив угрожающе-предостерегающий взгляд на застывшего у своей двери соседа. Тот наклонил голову немного набок, всё ещё пытливо вглядываясь в щупловатую фигуру в безразмерном плаще цвета техасской пыли так, будто хотел запечатлеть этот прекрасный образ в своей памяти навечно.       — Расстояние до этой галактики примерно пятьдесят килопарсек. Так что нет. Мы не долетим, — вдруг ответил он на последний вопрос коронера, как-то очень точно и веско ударяя на слово «мы». Майкл немедленно воспрял, наконец заметив новое лицо. У Гэвина непроизвольно сжались челюсти и в голову бросилась кровь.       Злобно покраснел он от соседушкиной охуенности, конечно. От чего ещё? Хорёк-Тоби сдал всю информацию, что у него была на Мистера «Могу три раза за ночь». И теперь у Гэвина не возникало закономерного вопроса «Ты чо здесь, самый умный?». Оказалось, что соседушка какой-то там специалист по мексиканской мазне на стенах, а может, по узорам на пончо. Хорёк в этом разбирался, как аквариумная рыбка в тригонометрии. Кажется, соседушка долго жил то ли в Тихуане, то ли в Мехико. Университетский лектор-хуектор. Трясёт там своими фресками перед всеми желающими записаться на курс. И улыбается так, что сразу становится интересно, как там чиканос на своей родине лачуги расписывают. Так что да, в их коридорном трио он определённо был самым умным.       Студенточки, наверное, от этих «мы» и других бархатных ударений на личных местоимениях текли, как весенние ручьи. Эти его идеально завершённые, замкнутые сами на себе, как гладкое кольцо, ровные, как свежезалитый каток, фразочки и внезапные провалы под лёд в глубокую, чёрную воду тёмных нот в его прекрасно поставленном голосе. Никогда, блядь, не угадаешь, где он в следующий раз сделает свой сволочной, многозначительный акцент.       Ну и зачем был этот блядски-заумный доброжелательный тон, поощряющий «Спроси меня ещё о чём-нибудь, Майкл. Я же знаю, тебе хочется»? А к чему этот точный чеканный ответ, как будто у него поисковик в голову был встроен? Он точно издевается. Будто он тут не с пускающим сопли незнакомым рыжим алкашом разговаривает, а выступает в большой светлой университетской аудитории перед сотней студентов. Какая же невыносимо выёбистая сучара. Коридорный просветитель. Да кто его вообще спрашивал? Теперь О`Гилви до утра будет куковать про парсеки, туманности и воду на Марсе.       — А вы... не хотите... исповедаться? Очиститься от грехов в откровенной беседе с незнакомцем? Я наутро всё равно ничего не вспомню. Гэ-э-эвс... подтверди, — вдруг замурлыкал Майкл, обращаясь к соседушке так ласково и проникновенно, что Гэвин, безуспешно мучающий замочную скважину, закатил глаза под лоб. «Сколько же в тебя влезает, алкашина?» — начиная тихо ненавидеть Майкла, на которого он уже спустил за вечер полтинник зелёных, подумал он. Гэвин попытался побыстрее открыть дверь, яростно ковыряя ключом новый замок, но его будто назло заело. Как раз вовремя. Как и всё в его жизни.       — Я выгляжу как грешник? — уточнил у Майкла соседушка, который всё никак не мог зайти в свою блядюшную квартиру и закрыть проститутскую дверь за собой. Мистер «Я слежу за тобой, Гэвин» вместо того, чтобы съебаться с глаз долой, с неиссякающим интересом рассматривал О`Гилви так, будто тот был говорящим котом или что-то вроде этого. И при этом он лицемерно делал вид, будто только слегка сомневается, встать ли на колени перед шатающимся из стороны в сторону помятым мужиком, которого видел впервые в жизни. А Майкл, минуту назад едва стоявший без подпорки, уже мобилизовался, почуяв запах халявы. Ну что за два долбоёба?       — Даже Папа Римский исповедуется... юноша, а ему и посрать спокойно некогда, не то что грешить, — наставительно промычал коронер, готовый принять в свои благословляющие объятия всякого, кто нальёт ему добавки. В предвкушении новой дозы он становился убедительнее апостола Петра. Смекнув, что нашёл благодарного слушателя, он немедленно забил на Рида и прямо предложил: — А давайте мы переместимся к вам... Так будет удобнее...       Найнс оживился, будто только и ждал повода познакомиться поближе с такой интересной личностью. Он отвёл одну руку в сторону, указывая на свою гостеприимно открытую дверь. Выглядело это так, будто он приглашал О`Гилви на танец. Майкл доверчиво, как ребёнок, которого поманили конфеткой в яркой обёртке, шагнул к нему. Опасно покачнулся. Найнс тоже сделал шаг вперёд, готовясь поддержать прекрасного незнакомца. Но Гэвин умело и привычно ухватил ренегата за край плаща и потянул обратно:       — А давай ты, блядь, угомонишься, падре! — потребовал он, — или будешь ночевать там, куда намылился. Только потом не удивляйся, если проснёшься утром с бутылкой, засунутой в свою...       — Такие травмоопасные процедуры только по желанию гостя, — оборвал Гэвина Найнс с какой-то странной интонацией в голосе, — если твоему другу захочется употребить бутылку таким образом, то я не откажу. Не сомневайся. Гэвин.       — Ой, друзья мои, да не стоит так уж беспокоиться, — попытался примирить обе наливающие ему стороны О`Гилви, — я человек простой и употребляю бутылки исключительно в традиционном виде. Хотя я не ханжа, и если вам нравится экзотика, то я последний, кто осудит вас, мистер... А может, ты уже представишь нас друг другу, Гэвс?       Гэвин промолчал. Он отлично знал, как зовут соседушку. Знал имя, фамилию, номер квартиры и даже, спасибо за интимную подробность, цвет пижамы. Соседушкино имя нахально засвечивало ему прямо в глаз с металлической таблички для посетителей в холле. А даже если бы его не было в списке жильцов, то почти каждую ночь кто-то произносил, выкрикивал или выстанывал это имя. Вероятно, именно поэтому так сложно было произнести его вслух перед Майклом. Повторить за теми приходяще-уходящими крикунами залапанное, обслюнявленное, нечистое чужое имя.       Гэвин уже месяц прекрасно обходился и без того, чтобы обращаться лично к «этому, из сто девятой». И Майкл со своими внезапными дружескими порывами его не заставит перейти на новый уровень отношений. Назвать по имени — всё равно что признать, что Гэвин им дохуя как интересуется. А ведь он не называл соседушку по имени, даже когда впервые решил откровенно поговорить с Мистером «У меня прекрасный цвет лица, а тебе бы к врачу обратиться, Гэвин». То есть не поговорить, конечно, а потребовать тишины. В ультимативной типа форме. А если понадобится, то напомнить, кто тут работает в полиции и кого лучше не злить.       Гэвин перехватил соседушку через неделю его трахо-марафона. Найнс собирался отчалить куда-то по своим фреско-университетско-злоебучим делам. А может, просто шёл прогуляться и заодно снять очередную крикливую задницу, которые он будто коллекционировал. А может, он искал кого-нибудь, кто будет орать под ним так, что дом нахуй обрушится? Вот тогда-то Гэвин наконец отоспится под уютной бетонной плитой.       — Эй, сто девятый! — окликнул Гэвин Мистера «Люблю, когда ты кричишь, детка». Прозвучало это пиздецки грубо, прямо как и задумывалось. Бабуля бы не одобрила такое поведение, потому что этот соседушка-уебан при встрече всегда был чертовски вежливым и смотрел ласково и немного печально, как на пёсика, которого надо усыпить. С другой стороны, все эти ласкающие шёлковые взгляды и «добрый вечер» никак не мешали ему отравлять жизнь Гэвина. Поэтому Гэвин продолжил в том же тоне ищущего, к чему приебаться, гопника: — Слышь, сто девятый. Не то чтобы меня это волновало, но тебе бы к анонимным сексоголикам не мешало в воскресную группу сходить, пока хер под корень не сточил. А ещё лучше — ради разнообразия еби своих припадочных чаек на их территории, а не у меня за стенкой.       Осознание того, что всё-таки пизданул чего-то лишнего, как всегда пришло с задержкой примерно в ноль целых три десятых секунды. То есть слишком поздно. Это уёбище уже восприняло и обработало информацию. Приняло к сведению. Интерпретировало. Должным образом, конечно. То есть совсем не так, как нужно было Гэвину. И даже наоборот. Эффект получился прямо противоположный. Соседушка улыбнулся одними губами и слегка наклонил голову к левому плечу.       — Ты гей, Гэвин? — спросил он так спокойно, будто интересовался, в какой стороне находится лифт. Или который час. Или «Как одним вопросом отправить в нокаут Гэвина Рида?».       — А у тебя с этим какие-то проблемы? — не успев обдумать нормальный ответ, выпалил Рид, вспыхнув от этого неформального и слишком интимно прозвучавшего «Гэвин». Он сразу понял, что отвечать надо было не так. Он не знал как, но не так. Стоило выглядеть спокойнее, равнодушнее. Говорить без этого ёбаного вызова в голосе. Без этого накала, по которому даже тупой бы догадался, что его задел этот вопрос. И, сука, ещё как задел!       Он так быстро и резко ответил, что тупому бы стало ясно, что именно означает встречный вопрос. Это было как выкрикнуть вслух «Да, я гей! И если питаешь слабость к невежливым соседям с недосыпом и повышенной нервной возбудимостью, то у тебя неиллюзорные шансы, уёбок в кашемировом пальто. Мой номерок триста-тринадцать-двести-двадцать-два-пиздецки-одинокий-Гэвин-Рид».       — У меня нет никаких проблем, — непроницаемо ответил соседушка, понижая голос до тёмного, очень низкого вибрирующего звучания на словах «у меня». Сразу стало ясно, блядь. Вот он «я», вот он «ты». И у кого-то здесь проблемы. Но не у меня.       Будто красным маркером жирно так подчеркнул: у него-то вот нет никаких проблем. Он здоров, красив, еблив, как мартовский кот, и, конечно же, счастлив. С хуёв бы ему не быть счастливым? Несчастливые не носятся с печеньками наперевес, желая угостить соседей. Даже таких стрёмных, как Рид. Конечно, никаких проблем у него не было. А у Гэвина были. Именно поэтому соседушка так и ответил, глядя не в глаза, а куда-то в гэвиновскую переносицу. И взгляд у него был такой светлый и прозрачно-безмятежный, будто он смотрел в пустое неинтересное пространство. Смотрел сквозь Рида. Охеренное это чувство, как будто ты никто. Будто призрак в старом доме, сквозь которого новые жильцы смотрят, не замечая, и проходят, даже не зная, что ты тут присутствуешь.       — Хотел спросить, — вместо того, чтобы просто свернуть этот забуксовавший в самом начале разговор, сказал Гэвин. Найнс будто очнулся и сфокусировался наконец, глядя прямо в глаза соседа. Он даже как-то подобрался, словно готовился дать самый точный и быстрый ответ на любой вопрос. Даже если бы Гэвин спросил, какой был урожай зерновых в Оклахоме в тысяча девятьсот шестьдесят третьем. Но Гэвина, конечно, интересовали не кукуруза и пшеница. — Нахера ты купил квартиру Финчей? Для тебя что, в Детройте больше места не нашлось?       — Странный вопрос, Гэвин, — заметил Найнс с лёгкой улыбкой, которая теперь читалась и в его серых глазах. От этой улыбки нехорошо сжалось в груди и расползлось внутри что-то жгучее, будто Гэвин глотнул шот перцовой водки. А соседушка пояснил терпеливо и доступно: — Ты же сам мне посоветовал, помнишь? Зелёный район. Низкий уровень преступности. С такой рекомендацией было бы очень глупо её не купить. Особенно после того, как ты очень любезно выбил для меня приличную скидку. Это был лучший вариант из всех, что мне предлагали. Поэтому я здесь.

✪

      — Я думаю, стоит воспользоваться новым ключом, Гэвин. Старый не подходит, — холодно посоветовал Найнс и, не дождавшись, пока его официально познакомят с ночным соседским гостем, свалил так же неожиданно, как и появился. Скрылся в свою сраную, купленную с охуенной «Спасибо, Гэвин»-скидкой сто девятую.       — Один-Всеотец... ты только посмотри на этого грубияна... Тебя чё, волки воспитывали, Гэвс? Мог бы и познакомить, а не обламывать. И если я что-то понимаю в пижамах, то в его хате водится кое-что получше твоего просроченного светлого пшеничного... — пробурчал покинутый Майкл. — Ты в курсе, зачем вообще люди пиво покупают, Гэвс? Чтобы пить его, сын мой... А не хранить, пока оно не стухнет...       Рид тупо уставился на ключ. Старый, исцапанный латунный ключ, совершенно бесполезный, потому что замок, к которому он когда-то подходил, отправился на свалку вместе с исписанной ругательствами дверью. Гэвину жалко было его выбрасывать, и он таскал его зачем-то в кармане. Пару раз он по старой привычке тыкал им в новую замочную скважину, и она теперь выглядела так, будто неумелые домушники расковыривали её, пытаясь добраться до сокровищницы Рида и спиздить какой-нибудь ценный артефакт типа нескольких банок просроченного пива или вскрытой упаковки адски острых начос, которые он так и не смог доесть.       Новый ключ отыскался в другом кармане, и усталые путники, наконец, завалились в гэвинову берлогу.       — Я первый в душ, — скидывая обувь, предупредил Гэвин, а О`Гилви только пьяно и развязно фыркнул, разбрызгивая проспиртованный фонтан слюны, которой можно было дезинфицировать раны.       — Нахуй душ, — авторитетно заявил он, пытаясь выпутаться из своего плаща, — часто мыться вредно. Бак-бак-бактериальный слой матушка-природа мне даровала не для того, чтобы...       — Раз в месяц — это нихуя не часто, засранец, — стягивая джемпер через голову, заметил Гэвин и принюхался, — от твоего драгоценного слоя пасёт, как от загона с козлами.       — Это мускусный запах, Гэвс, бабам нравится, — падая на диван, продолжал защищаться сторонник естественности, — это тебе не какая-то там химия, сынок... это при-при-приро-о-ода...       Гэвин не успел поинтересоваться, какого хера такой привлекательный самец с запахом половозрелого козла делает на его диване вместо того, чтобы сношать самок, выстроившихся в очередь. Он пожал плечами и поплелся в ванную. С Майклом разговаривать — всё равно что бельё под дождём сушить.       Пока Гэвин по-быстрому смывал с себя неотразимый запах мужского пота и «мускуса», О`Гилви успел спиздить с его постели покрывало, уползти с ним на свою диванную лежанку и замотаться, как гусеница, мечтающая стать бабочкой. Отнять у него бабулин рукотворный раритет не вышло, поэтому пришлось отступить. Снова.       Майкл дрых совершенно непробудным сном камня в саду дзен. И очень хотелось последовать его примеру. Тем более что на сон оставалось чуть больше трёх часов. Пока всё благоприятствовало Гэвину. Майкл не храпел. Простыни были прохладными. За стенкой — славная, ничем не нарушаемая тишина.       Он закрыл глаза. Полежал так минут пять. Прислушался. Тихо. Перевернулся на другой бок. Зелёные цифры на будильнике отсчитали ещё пять минут. Простыня неприятно нагрелась, и Гэвин переполз к краю кровати. Со стороны дивана по-прежнему не доносилось ни звука. Найнс тоже не подавал признаков жизни.       Похоже, что этой ночью он был один. Очень странно. После вчерашнего-то. После того, как Гэвин решил, что проще съебаться на другой конец города, чем это всё выслушивать. Выслушивать, как он ебёт того нового придурка. Да, того самого, который, радостно моргая коровьими ресницами, лучезарно заулыбался Гэвину, выходящему из квартиры.       — Извините. Вы не подскажете, где здесь сто девятая? — спросил его этот вчерашний, очень аккуратненький, тепло и стильно упакованный парень с тёмными блестящими глазами.       — Прямо рядом со сто восьмой, — бесцветно ответил Рид, оглядывая заблудившегося недоумка в стильном шарфе от Маккуи́на. Похожий шарф был у Найнса. Только вот Найнс носил какую-то мексиканскую тряпку ручной работы, а этот мажорчик въебал долларов пятьсот, не меньше, на кусок яркой ткани, чтобы выглядеть так же. И обосрался, конечно же. Спустил дохуя бабла на дешёвый косплей. Наверное, тащится от Найнса, как фрирайдер от адреналина. Интересно, а Найнс от него в таком же восторге? Наверняка этот пидор знает побольше Гэвина об искусстве и не вставляет в разговор что-то типа «Мой племянник с задержкой в развитии рисует лучше этого вашего Поллока».       Пока он размышлял об этом, темноглазый низкорослый гость наконец разобрался в великой тайне нумерации квартир и уже торчал рядом с дверью соседушки. Гэвин, насрав на правила, вытащил сигарету и прикурил, задержавшись у лифта.       — Входи, — услышал он знакомый низковатый голос и затянулся дымом так, что во рту стало горько. Что там мурлыкнул в ответ приторно-сладкий коротышка с топографическим кретинизмом, Гэвин уже не услышал. Дверь закрылась, и он вдруг пожалел, что не спросил, за чем пожаловал этот улыбчивый хуёк. Вопрос был праздный. Гэвин знал зачем. Но всё-таки, услышав после смены голоса за стеной, он с отвращением поморщился.       — Если ты так любишь дырки, запишись в гольф-клуб, — пробурчал он себе под нос, укладываясь на боковую, — или купи швейцарского сыра, займись макраме, купи телескоп и рассматривай лунные кратеры. Чего ты там жрал, блядь, в своей Тихуане, что у тебя либидо, как у кролика под виагрой?       Найнс, видно, только и ждал, пока Гэвин займёт горизонтальное положение. Для него это был прямо как взмах дирижёрской палочки. Рид лёг — и понеслось. Всхлипы, мычание, стоны. А стонал этот полурослик как-то особенно протяжно, задумчиво, жалобно, будто из него там душу вытягивали. Весь изнылся, как будто он подрабатывал на озвучке японского порно и прямо сейчас проходил прослушивание. Пару раз, переставая поднывать, он что-то негромко говорил. Потом снова охал, будто его на тентакль насаживали. Никто бы, наверное, не расшифровал, что там бормочет этот косноязычный мудак. Но Гэвин понимал. Не потому, что у него был слух, как у кугуара. Просто он спинным мозгом чуял.       Чуял это знакомое гладкое и острое начало. Сочную горько-сладкую сердцевину, разрезанную чётким звуком пополам. И твёрдое окончание, на котором язык толкается вверх и, упираясь в нёбо, выдаёт финальный, замыкающий звук. Гэвин знал это, потому что сам катал его на языке. Вслух. Но только наедине с собой. И это было почти как секс по телефону. Только на другом конце трубки никто его не слышал, не ждал, не откликался. А вот милый гость с ресницами, как в рекламе туши, заскочивший в сто девятую за сладкими поебульками, мог никого не стесняться. Он там нудно и фальшиво выстанывал это «Ричард, Ричард, Ри-чард...» прямо в лицо адресату. Ему было можно. Он звал, а Найнс, тварь ненасытная, откликался. А вот Гэвин мог только запросы отправлять:       КОМУ: Пустому равнодушному пространству.       ОТ: Гэвина Рида       Лошара-стрит, Детройт, штат МнеНеПерепадёт.       Что характерно, постанывания не сопровождались традиционным жёстким отстукиванием ритма по стенке. И это должно было облегчить аудиальные страдания Гэвина. По идее. А по факту он мгновенно представил сцену, которая развернулась за его стеной. Он видел, как Найнс разложил этого томного придурка на своей постели. Он такой внимательный. Неторопливый. Нежный. Очень чуткий.       Гэвин видел, как он трогает кого-то пальцами, проводит по коже наблюдая, как этот «Я фанатею от Ричарда Найнса»-мудак дёргается и покрывается мурашками. Как Найнс выцеловывает, вылизывает его, припадая то к шее, то к соскам, то к паховой впадине... Иначе нахуя он весь там исстонался? Гэвин уже видел, как Найнс пристроился снизу, уложив бёдра полурослика себе на плечи. Как он трогает его член своими мягкими губами. Облизывает. Впускает в рот. Втягивает до самого упора, обильно смазывая его слюной, как самый сладкий леденец в мире. Очень медленно и плавно. Вдумчиво, блядь. Его горло распирает твёрдым хуем этого счастливого говнюка. Оно начинает сопротивляться, саднить, и на глаза набегают слёзы, но Найнс такая упёртая скотина, что он скорее задохнётся и подавится этим хуйцом, чем отпустит, прежде чем услышит стон нужной тональности. Ему надо делать всё до конца. И-д-е-а-л-ь-н-о. Поэтому он потерпит.       Наверное, именно поэтому хуйло за стенкой вдруг сорвалось почти на вой. Конечно. Чего бы ему не повыть? Ему же так блядски тесно, горячо и влажно в этом горле... После особенно длинного «Ааааооооо...» Гэвин откинул подушку в сторону, сшибая будильник и лампу на пол, мечтая только об одном: пойти разъебать пинками дверь соседской квартиры, сунуть кулаком в рожу этому «Где здесь сто девятая?», который бесил Гэвина больше, чем все предыдущие. А потом...       — На-а-айнс! — заорал он, не выдерживая звука очередного стона, — сука ты! Да выеби ты его наконец и успокойтесь оба!       Он повернулся к стенке и ударил в неё кулаком для убедительности. Прислушался. Двухминутная тишина... и первый удар. Как будто его по лицу хлестнули. Гэвин прижал саднящую руку к стене и уткнулся горячим лбом в сгиб локтя. Теперь вибрация от ударов передавалась ему, и даже казалось, будто его качает этой волной. Плавной, мерной волной. Чужой волной. Наверняка этот ебака сейчас придерживает своего хоббита за талию и насаживается медленно, со вкусом, растягивая это удовольствие. Трахает так, будто этот ему нравился больше всех остальных. Будто он особенный. Такой, которому не хочется делать больно или неприятно. Многоразовая дырка. Не приходяще-уходящая. Трепетный любовничек. Большеглазый Бэмби в глупом шарфике, такой милый, что к нему нельзя не привязаться.       А нет... Херня. Гэвину непонятно было, что в нём такого особенного? Сладкий леденцовый хуй и мармеладная жопа? На вид обычная давалка. Таких в каждом ночном клубе — как песка на пляже, только там без всратых шарфиков за неебические деньги. Но это так, мелочи. Подороже или подешевле, но суть у них одна. А этот ещё и коротышка. Ниже Гэвина. И тупой. «Где тут сто девятая?» Ну и олень. Надо было сказать, что Найнс скоропостижно съебал в Тихуану сношать кактусы и игуан... Или что уже занято и пиздуй с моего района.       Гэвин судорожно втянул воздух носом и пропустил пальцы под резинку трусов. Так. Это нормально. Нормально реагировать на порнушные японские стоны. Передёрнуть под звуковое сопровождение низкобюджетного фильма для взрослых — это не преступление. Нормально.       Гэвин дрочил насухую, чувствуя болезненное, почти что неприятное возбуждение и мучительное желание побыстрее закончить с этим всем. Это не ради удовольствия. Ради разрядки. Чтобы крепче спалось. Ничего личного. Просто ебучая физиология, он же не железный. Драгоценный заласканный соседушкин хоббит снова застонал.       — Заткнись, нахуй, Фродо, я ещё тут не кончил, — сквозь зубы прошипел Гэвин, жмурясь до кровавых кругов и мелких искристых звёзд перед глазами.       Полурослик будто услышал и притих, но тут же отозвался ёбаный соседушка, который обычно упорно молчал, как вьетконговский партизан на допросе. Он что-то там проговорил совершенно неразборчиво, и Гэвин, сам не понимая зачем, проехался щекой по шершавой стене, притираясь к ней, прислушиваясь и продолжая яростно надрачивать. Вот же зараза тихуанская. Теперь ещё и постельные разговоры включены в меню. Заебись. А может, ещё лекции читать начнёт для полного счастья? Что он там пиздит?..       — Гэвин, — громко и настойчиво позвал Найнс, и Рид едва не спросил «Хуле надо?», замирая на месте, будто его поймали с поличным. А потом Найнс повторил, и он всё понял. И это понимание обожгло лицо и кислотной вспышкой полыхнуло в грудной клетке.       — Гэвин, Гэвин, — повторял мистер «Да, я ебу твоего тезку, и хуле ты мне сделаешь, Гэвин Рид?». Его заело. Найнса заклинило. Он захлёбывался этим именем. Он говорил громко, и подвываний хоббита уже почти не было слышно. Этого тупенького Гэвина в пёстром шарфике вообще там не было.       Был только стук изголовья кровати, задающий ритм, ведущий Гэвина на поводке, затягивающий петлю на горле так, что он почти переставал дышать. Ритм, направляющий его, заставляющий синхронизироваться, подчиняться, двигаться в такт. И голос Найнса, ласково-умоляющий, просительный, невозможный:       — Гэвин... Гэвин... ГЭ-ВИН!       Рид кончил на этом последнем стоне и сполз вниз по стене.