Застенье

250 gramos de harina sin polvos de hornear o 1 1/2 taza 70 gramos de azúcar flor o 1/2 taza 1 1/2 cucharadita de polvos de hornear 125 gramos de mantequilla sin sal a temperatura ambiente o 8 cucharadas 2 huevos pizca de sal 1 taza de nueces, picadas finas De galletas de receta

      — Вся проблема исландцев в том, что они нихуя не могут адаптировать свою селёдочно-ледниковую культуру под потребности среднего американца. Надо делать всё коротко, ёмко и так, чтобы было понятно любому ретарду. А они думают, что чем сложнее, тем типа таинственнее, экзотичнее и красивее. Что это тайна веков, связь поколений, короче, вся эта ебатория, которую любят писать в флаерах турагентств. Поставят стоковую фотку с ебланами, которые типа до пизды счастливы узнать какую-нибудь засратую легенду о скальдах и вулканах. Они та-а-а-ак счастливы смотреть на унылые фьорды и рубáть мясо протухших акул, которое стоит дороже, чем жопа единорога. Так я и поверил. Знаешь, как только вот когда я вижу название какой-нибудь сраной дымящейся горы, которое длиннее взрослого ленточного червя, а они пиздец какие здоровенные, знаешь, когда они вырастают и их вытаскивают из...       — Блядь, — с отвращением и му́кой простонал Гэвин, глядя на свой надкушенный сэндвич, резко переставший быть аппетитным.       Он сплюнул наполовину пережёванный кусок в пакет. Следом отправился остаток его несостоявшегося завтрака в виде двух кусков мягкого свежего хлеба, сочной ветчины, ароматного сыра, листика хрустящего салата и кисло-сладкого соуса. Смятый пакет с тем, что всего пару минут назад совсем не ассоциировалось с гигантскими кишечными паразитами, отправился на заднее сиденье. Фирменная наклейка «Приготовлено с любовью!» скукожилась на осквернённой экологически безопасной упаковке, и это лицемерное заверение ещё больше стало походить на издевательство.       Вот так пожрал, называется. Спасибо тебе, Майкл. Было охуенно познавательно, мудак ты помятый.       — Нет, ты послушай сюда. — О`Гилви суетливо, как енот, зашарил по карманам, переваливаясь с боку на бок. Отыскав, наконец, нужное, он пошуршал бумагой, расправил замусоленный флаер на коленях, нашёл нужную ему строчку и, подчеркивая ногтем длинное, набранное крупным шрифтом слово, медленно, по слогам прочёл самым возмущённым тоном: — Э-рай-вай-ё-кюдль! Кюдль, ебать его в сраку. Да что это вообще значит, а? Нет бы назвать всё по-человечески, для простых ребят, которые не хотят осваивать исландский. Назвать так, чтобы можно было сказать, что на выходные я летал пропердеться на вулкан «Горелый» или там на какой-нибудь «Чёрный ожог»? А это, вот посмотри... блядь... Да не маши ты на меня, а послушай! Хван-на-даль-схну-кюр! Кюр! Я многое готов простить исландацам за Бьорк, но это уже просто неприлично.       — Лучше скажи, где тебя выкинуть, турист поёбаный, — грубо поинтересовался Гэвин, полностью равнодушный к сложностям исландской топонимики. В ответ на гипнотический взгляд О`Гилви, обещавшего ему вечер охуительных историй, Гэвин жёстко добавил: — Или ты скажешь, или я тебя на ближайшем пустыре высажу, а оттуда до человеческого жилья и автобусных остановок мили три, если не больше. Три долгих мили, Майкл, прям под освежающим ласковым ливнем. И такси ты сюда не вызовешь. Так что я гарантирую, что после этой прогулки перспектива погреться возле сраной дымящейся горы, как бы она там ни называлась, покажется тебе очень заманчивой.       Коронер обдумал этот ультиматум и разумно предпочёл десантироваться у маленького окраинного бара, который выглядел так, что можно было заработать цирроз печени, даже не заходя внутрь. Он от души хлопнул дверью на прощание, и в салоне сразу стало легче дышать.       Благополучно избавившись от коронера, Гэвин немедленно и остро осознал, что ему стало ещё паршивее, чем при прослушивании всей той отборной чепухи, которую О`Гилви генерировал так же исправно, как углекислый газ на выдохе. Майкл отправился догоняться новой дозой спиртного, а Гэвину показалось, будто он резко выключил радио с бессвязной, но почти забавной болтовнёй накурившегося диджея. Теперь фоновый шум не отвлекал его от мыслей, а только усугублял их, делал навязчивыми, обострял ощущение, что всё катится по наклонной, а Гэвин не в состоянии этому помешать. Всё как в хуёвом сне. Как в ещё одном ночном кошмаре.       Его раздражал даже привычный тарахтящий шум исправно работающего двигателя. Раздражали пронзительные сигналы клаксонов и истерично взрёвывающие выхлопные трубы в плотном потоке автомобилей, который грозил перерасти в серьёзный вечерний затор. Гэвин покрутил регулятор настройки радио. Музыка бесила. Бесили диджеи, слишком позитивные для этой свинцовой реальности. Бесили рекламные перебивки.       Он прокрутил до волны с дорожными сводками и звонками от водителей. Фишер-Фриуэй буксовала на всём своём протяжении и грозила встать намертво. Ещё одна авария между дерзкими самцами, не поделившими полосу движения, — и шесть миль до дома растянутся для Гэвина в унылую двухчасовую документалку «Погребённый заживо в детройтской пробке». Кто-то нетерпеливо посигналил, подгоняя на светофоре задумавшегося Рида. Он автоматически поднял средний палец вверх и показал его так, чтобы хорошо было видно сзади идущему торопыге. Он вообще не понимал, куда в этом блядском городе все торопятся.       Гэвина бесило всё это дёрганое и нервное, агрессивное, громкое, настырное, слишком неравномерное и яркое. Эти мельтешащие оранжевыми огнями знаки объезда или налитые красным светом светофорные секции размером с обеденную тарелку, бесило обещание похолодания и гололедицы на дорогах, издевательски помигивающее с информационного табло. Всё это, казалось, орало ему со всех сторон: «Чувак, ты заехал не туда!» А эти дробно молотящие по стёклам крупные капли напоминали тот вечер, когда Гэвин перепутал свой диван с кушеткой в кабинете психотерапевта.       Этот поганый дождь после обеда только усиливался, и иногда непрозрачный воздух вокруг начинал белеть из-за почти начинающегося снегопада. Этот ливень будто всё никак не мог решиться, чем ему быть: опадать каплями ледяной воды или облетать с неба крупными, мечущимися в вихревых потоках над автомагистралью комьями кристаллизовавшейся влаги.       — Да определись ты уже, паскуда! — вытягивая зубами сигарету из пачки, процедил Гэвин со смешанным выражением утомления и того пограничного состояния, когда хочется взять в руки бейсбольную биту, выйти на дорогу и крушить боковые зеркала всем, кто не знает, как ими пользоваться. Он резко ушёл вправо, ловко проскочив в зазор между автомобилями, и съехал с дороги, надеясь выгадать время.       Но, пока Гэвин в надежде вырваться из плена заблокированной трассы крутился в узких проулках, безуспешно пытаясь объехать пробку знакомыми путями, пока он выяснял, что все его прежние лазейки и хитрые маршруты перестроены, перегорожены, превращены в тупики, этот паскудный снеговой дождь продолжал так же амбивалентно хуярить по стёклам, собираясь в слюдянистую кашу, скрипящую под щётками стеклоочистителей.       Ему пришлось покорно вернуться обратно на Фишер-Фриуэй и, двигаясь со скоростью раненой черепахи, ощущать, как градус его терпимости к человечеству падает так же стремительно, как рейтинг Клинтона, после того как он решил полапать мисс Левински за дойки. Жрать Гэвину хотелось всё сильнее, и от этого начинала болеть голова. Вспомнив, что дома шаром покати, он чуть не застонал: придётся тащиться сначала в забегаловку, где кормят не только пророщенной травой и праной, а таких в районе было не так уж и много. Можно, конечно, заказать жрачку на дом, но где гарантия, что курьером сегодня решил подработать Флэш, который не застрянет в пробке?       До дома Гэвин добрался лишь спустя полчаса, проклиная Генри Форда и Уолтера Перси Крайслера, благодаря которым Детройт в часы пик трещал по швам.       — Рид! — громко окликнул его Хорёк, мимо которого Гэвин прошёл молча, не задерживаясь, напрочь позабыв поздороваться с консьержем, который маялся от скуки в одиночной камере своего ресепшена.       Вконец замотавшемуся и чертовски злому Гэвину почему-то казалось, что они сегодня уже виделись. Наверное, потому, что несколько последних дней, идущих однообразным караваном, как состав из грузовых вагонов, слились для него в один день.       Это был один бесконечный, длинный, как бычий цепень, день с подъёмами по будильнику, с обязательным завтраком, с монотонной работой, без каких-либо особых происшествий и с этим перманентным дождём, который беспрерывно испытывал на прочность ливневую канализацию Детройта и нервы Гэвина. В этой тягучей серой жиже, в перенасыщенном влажностью воздухе, в облаках пара, в «условиях недостаточной видимости» он вообще не ощущал никакого течения времени. Оно было как застывшее фруктовое желе: студенистое и плотное, такое, что можно было его потрогать. Всё законсервировалось в одном моменте, и только изредка что-то новое немного успокаивало его, напоминая, что Гэвин пока ещё не застрял во временно́й петле, как один неудачливый метеоролог.       В кармане настойчиво завибрировал телефон, и Гэвин поднял палец вверх, давая знак, что услышал Хорька, но сначала хочет ответить на звонок. Пять сброшенных вызовов и новая попытка дозвона говорили о том, что от него отъебутся, только если он выбросит мобильник в Детройт-Ривер. Так донимать Рида, который красноречиво нажимал «отбой», мог только камикадзе или человек, внезапно решивший, что игра стоит свеч.       Оказалось, «Шакал ебучий» не зря осмелел настолько, что решил перейти от осторожных текстовых сообщений к прямому контакту с нервным Ридом. Риэлтер начал разговор голосом человека, которому посчастливилось откопать в дешёвой антикварной лавчонке тайную переписку Мерилин Монро с Джеки Кеннеди, где они признавались друг другу в страстной лесбийской любви. Он уверял, что нашёл место, которое создано для Рида так же, как туфелька для Золушки, как Робин для Бэтмена или как боксёр для сотрясения мозга.       — Да-да, я понял: это Тадж-Махал на рынке детройтской недвижимости. Давай покороче, без этой пены, а то я заебался слушать твои истории, Дэвид Копперфильд, — оборвал его Гэвин, и шакалёнок-риэлтер как мог коротко изложил ему суть великолепного предложения.       Вариант и вправду оказался совсем недурным даже для Гэвина Рида, который в роли клиента был капризнее красивой старлетки, получившей Оскар. Не видя никаких причин сходу отказывать взволнованному шакалу, лениво советуя «Хуйня, ищи дальше», Гэвин только неопределённо промычал в ответ: — Не знаю, мне надо сначала посмотреть. Нет, блядь, прямо сейчас я не могу! Я только со смены, заебался, как негр на хлопковой плантации, так что давай, успокойся, амиго, не убежит эта хата за несколько часов. Всё, отбой.       — Чо нового у стражей закона в нашей галактике, Гэвин? — Консьерж, дождавшись, пока Рид, наконец, подойдёт к стойке, с привычной подъёбкой в голосе уточнил: — Отбили сегодня родной Детройт у уличной шпаны? Или потеснили старый добрый Мемфис с первого места по уровню убийств на квадратный фут? Ну не томи́, Гэвс: мы опять живём в преступной столице? Или пока у Детройта только один повод для гордости: стебанутый мэр, бегающий марафоны?       — Что-то ты распизделся не на шутку, Тоби. Для человека, который живёт в районе, где за неделю был всего один вызов, и тот из-за того, что кто-то решил послушать Шакиру немного громче, чем следовало, ты дохуя критичен к представителю власти, — строго заметил Хорьку Гэвин. Но тут его обострённый нюх с утра не жравшего человека уловил запах — слишком приятный, чтобы он мог исходить от консьержа. Гэвин уже гораздо спокойнее, заинтересованно спросил: — Ты чего, из-под прилавка ма́ффинами с марихуаной ба́нчишь?       — Ой, кто это у нас такой памятливый? Надо же, — показушно зацокал языком Хорёк и хитро прищурился, — чья бы мычала, Рид. Ты тоже не всегда был копом, так что не выёбывайся. Я б тебе припомнил кое-что, только вот я выше этого. И, кстати, хорошо, что спросил про эту хуйню. Держи. Кое-кто решил, что тебя подсластить не мешает, а то рожа кислая, как лимон.       Гэвин посмотрел на Хорька, протягивающего ему коричневый бумажный пакет, странным взглядом, который тот расшифровал как вопросительный. Консьерж решил любезно пояснить:       — Снова ореховая отрава от соседа твоего. Прям не мужик, а какой-то кошмар аллергика. Забирай, а то у меня от одного только запаха отёк Квинке начинается, — пожаловался Хорёк, видимо расстроенный тем, что на этот раз не было передано ничего, что он мог бы загнать туристам. А поскольку Гэвин всё ещё тупо молчал, он поделился своими наблюдениями: — А я гляжу, вы прямо скорешились... Переходишь на тёмную сторону, а, Гэвс? Кстати, твой нежный цветок пустыни забыл свой зонт на стойке. Вот у него и спрашивай про маффины с травкой при встрече. Он и выпечку любит, и когда уходил, выглядел так, как будто обкурился.       В голосе Хорька Гэвин мог бы легко уловить помимо обычной ядовитой усмешки какое-то осуждение. Осуждение за то, что местный старожил, прошаренный и знающий жизнь мужик, свой парень во всех отношениях, связался с кем-то из понаехавших. С кем-то из «чужаков». Но Рид, обычно не пропускавший ударов и подколок, и ухом не повёл. Будто вообще не заметил. Он безо всякого сопротивления забрал пакет с «ореховой отравой», немного подумал и вдруг потребовал выдать ему забытый зонт соседа.       — Мне всё равно надо прошвырнуться до Вудворт, — соврал он, сам не понимая, зачем оправдываться перед Хорьком.       Зачем так бездарно врать, если не спрашивают? К тому же это замечание про Вудворт-авеню выдавало в нём совсем не типичную для простого соседа осведомлённость. А Гэвин действительно был в курсе, где сегодня читает свои лекции-хуекции Ричард Найнс и во сколько он заканчивает работу. Зря, что ли, Гэвин мониторил сайт университета Уэйна, отыскивая в списках программ и в расписании для студентов знакомые инициалы?       На самом деле он искал что-то другое. Но нашёл короткую справку о соседе, его фото, до смешного неудачное, короткое ознакомительное видео с лекции, которое он так и не решился посмотреть, и файлы, подготовленные Найнсом для студентов, которые он скачал, хоть студентом давно не был.       — Зачем, блядь? — спросил он себя, сжимая пальцы на рулевом колесе так, что костяшки белели. — Всё ведь порешали. Всё нормально. Он же понял. И куда тебя несёт, еблан? Сладенького захотелось, Гэвин? Так шёл бы домой и жрал ебучие печеньки в одну харю!       Всё было проще некуда. Взять подарок. Не выёбываться. Не нестись навстречу приключениям, с нихуя решив, что это не просто пакет с печеньем, а толстый, как жопа Кардашьян, намёк. Это печенье без намёков, тупица! Надо просто его взять, а потом, при встрече, очень вежливо сказать спасибо и спокойно ехать смотреть свою потенциальную новую хату.       Смотреть на свой Тадж-Махал, где не будет искушения постучать в соседнюю дверь или выломать её и ввалиться, круша всё на своём пути. Разнести в щепки всю мебель, поджечь кровать, а пока она горит, трахать Найнса на полу, прямо на коврике с надписью «Добро пожаловать», который у него наверняка есть. В гэвиновском Тадж-Махале такой хуйни точно не будет, потому что там не будет Найнса. И Гэвина быстро отпустит. Или не быстро. Поломает какое-то время и отпустит. Он точно знал. И всё будет, а если не хорошо, то примерно так же, как было до их с Найнсом встречи.       — Зачем? — повторил он, остановившись перед очередным светофором, и скосил глаза на простой бумажный пакет, аккуратно и надёжно запечатанный, чтобы никому не захотелось вытащить печеньку, предназначавшуюся одному только Гэвину Риду. На нём не было написано «Приготовлено с любовью». Но пахло от него просто одуряюще. Пахло детством, предвкушением праздника и чем-то, что действительно было приготовлено с любовью.       Может, всё дело было в том, что Гэвин был голодным, как волк, и поэтому сладкий, ванильный запах с лёгким, но чётко различимым оттенком какао и миндаля быстро вытеснил все другие запахи в салоне. И даже резковатый ментоловый аромат автомобильного ароматизатора сдался под этим головокружительным и ласковым напором, от которого текли слюнки. Гэвин невольно сглотнул. Он не знал, какой из Найнса кулинар, но нюх подсказывал, что Мистер «Ты будешь есть у меня с руки, Гэвин Рид» готовил по всем правилам науки. Вряд ли он хреначил муку, сахар и соль на глазок, как это когда-то делала бабуля Рид, философски замечая: «Не корчи рожи, Гэвин! Крысиного яда я туда точно не добавляла, а значит, жрать можно».       Перестраиваясь в правый ряд, Гэвин одной рукой надорвал верх пакета, раскрыл его и, пошарив внутри, вытащил одно круглое, припудренное корицей печенье. Он быстро сунул его в рот и злобно захрустел, осыпа́я себя сахарным ароматным крошевом. Печенье таяло на языке, а запечённый в нежном тесте миндаль, раздроблённый под яростным напором гэвиновской челюсти, уничтоженный и растертый по языку, растекался терпким дымчатым привкусом, умеренно сладким, без малейшего следа горечи. Следом за первым он умял и второе, нетерпеливо сигналя впередиидущему болвану, который ждал, когда зелёный сигнал на светофоре станет ещё зеленее.       — Más rápido, мудила залупоглазый! — зарычал он и полез за третьим печеньем, хотя запретил себе обжираться сладким, чтобы потом не хотелось пить, как мулу на водопое. Но рука сама потянулась к пакету и нашарила внутри что-то гладкое и твёрдое. Гэвин вытащил находку, чтобы рассмотреть её получше, и едва не врезался в затормозивший перед ним «додж». Пока поток, загипнотизированный красным светом, встал намертво, Гэвин сгрёб пакет и, заглянув в него, прошептал: — Qué es, Найнс? Мы же, блядь, договорились. Мы договорились, Найнс...

✪

      Он вечно забывал, что поймать такси в Детройте гораздо сложнее, чем в Тихуане. Здесь всё надо было делать по правилам. Выбирать службу вызова такси. Знакомиться с отзывами. Заранее звонить и заказывать автомобиль. Высказывать свои предпочтения. Быть постоянным клиентом компании, которая внесёт в базу все твои маршруты и сделает скидку на каждую десятую поездку. Нужно было ставить оценку и отвечать на дежурные вопросы оператора, был ли водитель вежлив и доставила ли поездка удовольствие.       В Тихуане, от которой его сейчас отделяли две тысячи миль, стоило только Ричарду махнуть рукой — и рядом всегда останавливалось авто. Иногда даже не одно. Желающих подвезти всегда было куда больше, чем платёжеспособных пассажиров. Конечно, на этих автомобилях редко были опознавательные знаки такси или счётчики. Чаще всего в них было жарко из-за неработающих кондиционеров. Изношенные бахромчатые ремни безопасности из-за сломанных замков были просто бесполезным декором. А над приборной панелью обычно громоздился целый алтарь из позолоченных пластмассовых побрякушек и искусственных цветов.       Однако местных всё это совсем не волновало, и Найнс тоже быстро привык к тому, что за сто песо можно было доехать в любой конец города, хоть и без особых удобств. Иногда водители принимали его за заблудившегося туриста и пытались заломить цену. Но он научился бойко торговаться на испанском, не уступая ни сентаво, так что они ругались на «жадного белого гринго», но везли его куда следовало.       Конечно, за дешевизной этих поездок стоял очень специфический местный сервис: «таксисты» часто отличались неумеренной любовью к задушевным разговорам, к музыке мариачи и дешёвым сигаретам. Частенько они грязно переругивались с другими водителями, показывая неприличные жесты и совсем не стесняясь в выражениях. Сначала Найнса раздражала эта густая табачная вонь, быстрая и неправильная испанская речь и первые аккорды лукавого полуобещания-полуотказа «Quizás, Quizás, Quizás», неизменно звучавшего из колонок.       Но постепенно он привык, втянулся, и всё это казалось ему совершенно естественным и единственно правильным. Всегда есть кто-то, кому надо ехать, и всегда есть кто-то, кто подвезёт. Сейчас Ричард почти скучал по этим длинным поездкам в пахнущих бензином и пылью авто с опущенными от жары стёклами. Скучал по солёному океанскому воздуху на Пасео Энсенада, по шуму и ярким огням Авенида Революсьон. Он скучал по полуденному зною и смуглым людям в белых хлопчатобумажных рубашках, которые, сидя в раскалённой тени у стен домов, обмахивались своими газетами, как веерами.       Но чаще всего он вспоминал дымчатые силуэты старых гор с плоскими длинными вершинами, будто нарисованные сине-зелёной краской прямо в тающем от зноя воздухе. И, конечно, ему вспоминалось невероятное лазурное небо, казавшееся огромным фарфоровым куполом, под которым было подвешено круглое яркое солнце, редко скрывавшееся за тучами. Ричард скучал по этой томной, хаотической, шумной, разноцветной, сладкой и пряной tierra del sol, которая отсюда, с заснеженных ступеней детройтского музея, хранившего яркие, красочные осколки этой тёплой земли, казалась ему странным, небывалым сном.       Сейчас его реальностью был холодный и дождливый Детройт. Город железа и бетона. Город Моторов. Город автомобилей, которые почему-то не останавливались после привычного приветственного взмаха рукой.       Вместо океана здесь расстилалась широкая лента асфальтово-серой реки, часто покрытая неспокойной мелкой рябью, а иногда и яростно вспенивающаяся, идущая волнами под злым осенним ветром. В последние дни осени, короткие и сумрачные, в остывающем воздухе всё больше чувствовалось приближение длинной мичиганской зимы. Может быть, именно поэтому Ричарду сегодня и хотелось ещё немного задержаться в большом светлом зале, почти готовом к открытию выставки. Немного побыть внутри этого миража, забыв о том, что дома его не ждут и никто не постучит в его дверь.       Здесь же можно было остаться допоздна, и это не вызвало бы ни у кого вопросов. К тому же музейные работники, переругивающиеся между собой, всё равно не закончили бы раньше полуночи.       Но картины художника, который не слишком талантливо пытался мимикрировать под Карлоса Мериду, совсем не отвлекали Ричарда от его по-осеннему тоскливых мыслей. Днём, когда здесь бродили посетители и группки студентов, пока были слышны их разговоры и ровные, чеканные голоса гидов, проговаривавших заученные наизусть тексты, Ричарду было проще. Не так одиноко. Сейчас он бесцельно бродил среди расставленных вдоль стен длинных полотен, готовящихся к развеске, и его взгляд ни на чём не мог задержаться дольше нескольких секунд.       Скучно. Вторично. Ярко, но слишком пресно. Светло, но совсем не греет. Хотя ему в последнее время почти всё казалось ненастоящим и безвкусным.       Ричард, от нечего делать, открыл свой блокнот с рабочими записями. Рассеянно полистал его, почти не вчитываясь в заметки. Наткнувшись на абстрактный набросок, в котором едва угадывался чей-то вензель, он с раздражением бросил ежедневник в сумку, накинул пальто и вышел ни с кем не прощаясь. Шансов, что ему удастся отвлечься на что-нибудь постороннее, больше не было: свет музейного зала не смог бы заменить ему тихуанского солнца, а расписной потолок совсем не был похож на чудесное фарфоровое небо.       Быстро сбегая по обледеневшим ступеням, Ричард едва не поскользнулся, резко взмахнув руками, чтобы поймать равновесие, и только тогда опомнился. Прикусив губу с досады, он подумал, что нервы у него стали совсем ни к чёрту. Пора бы взять себя в руки. Не поддаваться эмоциям и больше никогда...       Ричард досадливо нахмурился, вспоминая последние сообщения в телефоне, на которые он так и не ответил. Несколько дней он игнорировал отправителя и даже не открывал эти длинные письма, начинавшиеся со слов «нам нужно поговорить», «пожалуйста, позвони», «я не могу забыть...». Он и так знал, что там дальше, в этих назойливых жалких просьбах, вызывавших в нём помимо стыда ещё и сильное раздражение. Ричарду не хотелось путаться в этих рваных надрывных строчках чужой тоски. Ему хватало и своей amor triste.       Он не собирался отвечать. Ему нечего было ответить. Вернее, его правдивый ответ был бы гораздо хуже молчания. Никто не любит такие ответы, никто в них не верит. И что он мог бы сказать этому чужому человеку, который всего один раз разделил с ним постель и чьё имя Ричард наверняка бы не вспомнил утром, если бы оно не было причиной их короткого сближения? Mi corazón está ocupado, Gavin? Не стоит тратить на это время. Иногда молчание само по себе ответ.       Он замедлил шаг, ступая осторожнее и чувствуя, как крупные дюймовые хлопья снега, осевшие за воротник, подтаивают, холодя́ и покалывая кожу. Привычным и умелым движением он обернул шею любимым шарфом и затянулся им крепко и строго, как петлёй. Тонкая цветная ткань уже почти не защищала от холода, но хотя бы прикрывала от снега, сыплющегося за шиворот.       Нащупав в кармане телефон, Ричард уже собирался вызвать такси, подчиняясь скучным детройтским законам и не надеясь поймать попутку с говорливым водителем, который на самом грязном испанском наречии материл бы всех, кто стоит с ним рядом в пробке. Но его внимание вдруг привлёк тревожный отблеск полицейского маячка на парковке прямо перед музеем. Два одиноких сине-красных огонька нервно и бесшумно сталкивались в одной белой вспышке, чтобы снова поспешно разойтись в лихорадочном танце, будто предупреждая о какой-то опасности. Но автомобиль с маяком был явно гражданский, совсем неприметный, без наклеек и логотипа полиции Детройта. Людей в форме рядом тоже не наблюдалось. Ричард озадаченно посмотрел по сторонам, пригляделся и непроизвольно выдохнул облачко лёгкого пара в морозный воздух.       Гэвин Рид стоял у своей машины, курил, зябко сутуля плечи, и смотрел прямо перед собой, то ли не замечая Ричарда, то ли привычно притворяясь, что не видит его. Гэвину раньше так нравилась эта жестокая игра: «Я не вижу тебя. Я смотрю сквозь тебя, Ричард Найнс». Теперь это совсем не злило. Пускай он не смотрел. Это было совсем не важно. Зато он приехал. Сам. Оставался только один вопрос. Зачем?       Пришлось подойти почти вплотную, чтобы Рид наконец соизволил его «заметить». Они немного помолчали, глядя друг на друга выжидательно и очень пристально. Рид не выдержал первым:       — И хуле ты зонт с собой не взял? До сих пор смотришь прогноз погоды на нижнекалифорнийском ТВ? Hola, tonto, очнись уже, ты в Северной Америке. Хоть бы в окно выглядывал перед тем, как на улицу выйти, — снова опуская глаза, грубо заметил Гэвин и пустил струю табачного дыма в сторону. Он разговаривал так, будто каждый вечер встречал Найнса после работы и отчитывал его за то, что сосед не по погоде одевается. Он делал вид, что ничего больше объяснять не нужно, и Найнса это устраивало. — Ну? Чего молчишь? Un paraguas, это штука такая, говорят, от дождя сильно помогает, Тихуана.       — Снег, — коротко и примирительно заметил Найнс, поднимая голову вверх, к тёмному небу, с которого всё гуще и гуще сыпали крупные хлопья.       — Я вижу, что снег, а не кокс, кэп, — тоже смешно задрав голову вверх, недовольно отозвался Гэвин и вздрогнул, когда ему на нос приземлилась крупная снежинка.       Он оттёр тающий снег с лица тыльной стороной ладони, замолчал, крепко и нервозно затягиваясь дымом, а Ричард заметил пару светлых крошек, приставших к его подбородку. Сквозь едкий табачный запах слабый аромат орехового печенья совсем не ощущался, но Ричард очень ясно представил себе, как Гэвин с хрустом надкусывает ломкое, хорошо пропечённое сахарное тесто и как оно неаккуратно крошится, осыпаясь вниз, на одежду, цепляясь за его вечную недельную щетину. Он потянулся к лицу Рида, чтобы снять эти крошки, предупредительно и мягко заметив:       — У тебя тут... — Гэвин резко перехватил его руку, останавливая.       — Нет. Не надо. Не трогай. — Увидев нескрываемое разочарование, почти обиду на лице Ричарда, он глухо уточнил, отводя глаза и отпуская его руку: — Не здесь... А то мне совсем пиздец, Ричард. Entiendes?       Ричард кивнул, автоматически немного оглушенный этим внезапным признанием, которое Рид сделал совершенно в своём стиле. Очень грубо и предельно правдиво. Без нежностей. Без «давай поговорим». Без жалости к себе. Сказал так, что стало немного жутко и очень хорошо. Стало слишком тепло для такого холодного вечера.       На это признание нельзя было ответить словами. И Ричард просто промолчал, а Рид, уже взявший себя в руки, немного вздёрнул подбородок вверх и очень неодобрительно посмотрел на порозовевшие от холода уши соседа.       Гэвин едва сдержался, чувствуя, как в нём просыпается старая Росарио Пилар Руис Ньета. Он напомнил себе, что он взрослый мужик, а не вспыльчивая старая женщина с языком без костей, вечно кричащая: «Надень шапку, пока не отморозил себе уши и не стал таким же идиотом, как tu padre!» Гэвин твердил про себя, что он вовсе не Росарио Рид, которая была для соседей просто Роуз, а для него просто бабуля Рид. Роуз Рид, горячая и злая, как кипящий на огне соус чили. Уж она-то могла устроить Найнсу такую взбучку, что тот точно начал бы одеваться как аляскинский алеут, лишь бы не получить знаменитых мексиканских пиздюлей детройтского розлива. И в тот же момент, когда Гэвин вспомнил её, он вдруг всё осознал.       Это она его прокляла. Старая мексиканская la bruja, тоскующая по своим пустыням, кактусам и бренчанию гитар. Это из-за неё его потянуло на «родину», блядь. На родину, которой он никогда не видел и видеть не хотел. Туда, где жарко, остро, пряно, где летают ебучие крылатые змеи, а босоногие гаучо сеют свой маис. Эта едкая примесь в его крови, которая вдруг закипела, почуяв знакомый запах. Фрески, мать их. Фрески и Мистер «Горячий привет из Тихуаны», маскирующийся под обычного белого сноба.       Ричард чутко уловил в этой повисшей в воздухе паузе звенящее напряжение. Уловил что-то важное и непроговоренное вслух.       — Я думал, что ты молчишь, только когда засыпаешь, — сказал он с лёгкой улыбкой, отвлекая Гэвина от какой-то внезапной и тяжёлой мысли.       — Нет, Ричард. — Гэвин уставился на огонёк дотлевшей почти до фильтра сигареты, а после снова взглянул в глаза Найнса, немного щурясь, будто от яркого света. — Я, представь себе, как все нормальные люди, тоже иногда затыкаюсь. И, как все хорошие мальчики, не разговариваю во время еды, чтобы не задохнуться, подавившись куском ёбаной картошки фри. Так что если хочешь тишины, то...       — Я понял... Надо просто чем-то занять твой рот. — Ричард так внимательно посмотрел на поджавшиеся губы Гэвина, что сомнения в том, о чём он сейчас подумал, могли бы возникнуть только у тормоза типа Форреста Гампа.       — Нарываешься, — то ли спросил, то ли констатировал Гэвин, отшвыривая окурок в сторону и снимая портативный маяк, — ну, хватит жопы морозить. Давай уже, поехали, пока меня не запеленговали с этой светомузыкой. А то донесут моему капитану, что я спецсигналы использую в личных целях, и он мне всю печень выест.       Они, отряхиваясь от снега, припорошившего головы и плечи, наконец сели в автомобиль. «Мичиганская волна», явно решившая подстебать Гэвина, заливалась голосом молодого Джонни Кэша, очень убедительно заявлявшего, что любовь похожа на кольцо адского пламени. Будто Гэвин сам этого не знал. Он потянулся к переключателю, чтобы заткнуть эти кэповские откровения, но волна сама пугливо заглушила старину Джонни и деловито объявила:       «Актуальная информация о пробках в Детройте на этот час. В связи с дорожными инцидентами временно перекрыты маршруты M-10 N, Трамбл-авеню, бульвар Мартина Лютера Кинга Младшего, Джефферсон-авеню, а также...»       Гэвин, сжимая оплётку руля до скрипа и всё ещё не трогая авто с места, очень серьёзно и разочарованно заметил:       — Та-а-ак... Значит, ни в оперу, ни в парк мы сегодня не попадём. Да, кстати... Забыл спросить: к тебе или ко мне?       Ричард, явно ожидавший какого-то вопроса, а не этой глупой шутки, вдруг засмеялся так легко, непринуждённо и весело, что Гэвин не выдержал. Ебаные орехи, сюрприз от Найнса в пакете с печеньем и этот хрипловатый смех делали его превращение из Доктора «Мне стало тесно в моих джинсах» в Мистера «Я трахну тебя прямо сейчас или сдохну!».       Дальше терпеть это было просто невыносимо. Гэвин, уже почти ничего не соображая, потянулся вправо. Грубо перехватил одной рукой шею Найнса, цепляясь за его шарф. Притянул к себе, закрывая глаза. Быстро и нелепо, захлёбываясь от предвкушения, он прижался губами к его рту.       Мозг хаотично, рваными вспышками фиксировал ощущения. Он пропадал в этих импульсах, отдававшихся шумным пульсом в висках. Его обжигало холодной снежной влагой на коже Найнса.       Пальцы Гэвина, двигавшиеся сами собой, быстро, лихорадочно ощупывали мокрые, будто от слёз, щёки Ричарда, его слегка влажные волосы, проминали мягкую ткань пальто, с силой стискивая плечи.       Проходясь по едва различимой щетине на выбритом подбородке Ричарда, Гэвин часто задышал, захлёбываясь знакомым травянистым запахом. Он легко раздвинул языком мягкие губы, а Ричард впустил его просто и спокойно, будто это бывало между ними уже не раз. Как будто они давно вместе, и это только один из многих поцелуев, а не самый первый. Гэвин, пару раз толкнувшись внутрь жарко и настойчиво, вдруг застыл, будто позабыв, какова последовательность действий при поцелуе.       Конечно, он понимал, что застал Ричарда врасплох. Сорвался, не подумав, что сосаться здесь, прямо на парковке перед музеем, — тупая идея. Но всё-таки ему показалось, что этот поцелуй остался без внятного ответа не потому, что Ричард опасался свидетелей. Уж ему-то точно было похуй на мнение окружающих. К тому же за эти несколько секунд любой бы сообразил, что именно происходит, и определился, оттолкнуть Гэвина или проявить инициативу. А Найнс почти не двигался. Да, бля!       Гэвин оторвался от Ричарда с глупым мокрым звуком. Почти отшатнулся, так, будто этот податливый рот оказался слишком горьким на вкус.       — Lo siento, бля... — невольно облизываясь, озадаченно извинился Гэвин, чувствуя себя круглым идиотом, — я просто думал... Короче, я решил, что ты, закинув в нагрузку к печенькам смазку и гандоны, со мной слегка заигрывал. Или это какая-то тихуанская традиция, а я не в курсе? Что-то не так, Рич?       — Ты целуешься как подросток, Гэвин, — как-то совсем не в тему ответил ему Найнс, потрогал себя за нижнюю губу, мягко улыбаясь, и добавил: — Мне это нравится. Если ты такое же дерево в постели, это будет просто восхитительно...       — Да пошёл ты, Тихуана! Да хватит ржать, или я тебя высажу! Пойдёшь пешком. Но сначала, бля, я твой зонтик тебе знаешь куда...       — Нет, не высадишь, Гэвин, — резонно возразил Ричард. — И, знаешь, у меня есть предложение. Что насчёт мотеля «Лиловоглазая Дилайла», или как ты его называл? Я мечтаю о том, чтобы ты меня трахнул на дешёвых красных простынях, желательно в самом похабном номере для молодожёнов.       — Охуеть ты выдумщик, Ричи... — сдавая назад и криво выруливая с парковки, не включая поворотников, прошипел Гэвин. Но, конечно, эта идея Ричарда была гораздо разумнее, чем перспектива торчать час в блядской пробке, облизываясь друг на друга. Гэвин лихорадочно припоминал все местные отели и понимал, что, пока они будут до них добираться, он просто сгорит. — Блядь. Ты сам напросился. Я тебя отвезу в самое дерьмовое место во всём Детройте, отвечаю. И тихуанские фавелы тебе покажутся «Хиллтоном». Ты попросишь пощады, Ричард.       — Или ты, — отозвался Найнс и нагло огладил ногу Гэвина, крепко сжав его колено и плавно, бесстыдно соскользнул к внутренней стороне бедра. Дразняще, почти невесомо потираясь подушечками пальцев о самое чувствительное место, Ричард поощрительно улыбнулся и заметил: — Я заинтригован, Гэвин. Расскажешь мне подробнее об этом чудесном месте?       Звук разъезжающейся молнии заставил Гэвина затаить дыхание. Он непроизвольно развёл колени в стороны и почти отпустил педаль газа, чтобы не намотаться на столб, едва не теряя сознание от перевозбуждения. А Ричард, будто ни в чём не бывало, проталкивая пальцы в раскрытую ширинку джинсов, попросил:       — Ну же. Расскажи. Люблю тебя слушать...

✪

      Радиоволна снова взорвалась слишком громкой музыкальной перебивкой, будто звукорежиссёр скончался, упав прямо на тумблер. Уставший голос заебавшегося на длинной смене диджея сообщил:       «У нас есть свежая информация для водителей в пути: крупный затор на Фишер Фриуэй MI 48201 частично устранён. Для движения открыты шесть из двенадцати полос трассы. В ближайшие полчаса планируется открыть ещё одну дополнительную полосу для крупногабаритного транспорта. Средняя скорость потока на текущий момент — двадцать пять миль в час. На участке установлены предупреждающие знаки...»       — Бля! Да они издеваются? — ругнулся Гэвин, но тут же уверенно заявил, утыкаясь лбом в грудь сидящего на нём Ричарда: — Ничего не знаю. Я остановлюсь, только если кто-то постучит, покажет значок и спросит, какого хуя мы с тобой здесь делаем.       — По-моему, любому идиоту будет понятно, что́ мы тут делаем, — пьяно улыбнулся Ричард, явно одобряющий принятое решение. Он опустил руку вниз, нащупывая регулятор положения сиденья. Упираясь в подголовник свободной рукой, он наклонил спинку так, чтобы можно было лечь сверху на Рида, поудобнее устроившись в этом тесном пространстве, где им двоим было тяжело поворачиваться, не говоря о чём-то другом. Он разумно заметил: — Мы нарываемся на административный штраф и общественные работы, Гэвин. А ты ещё и на дисциплинарное взыскание, де-тек-тив... Сколько правил ты сегодня уже нарушил, Рид? Курение в общественных местах? Нарушение правил маневрирования? И...       — Я не считал. Но ещё одно точно нарушу, — задыхаясь, пообещал Гэвин, снова проводя пальцами по горячей спине Ричарда, по ровной ложбинке позвоночника вверх, а потом снова вниз, чтобы сжать пальцами упругие мышцы обнажённых ягодиц и плотнее прижать к себе. Чувствуя эту горячую, приятную тяжесть на себе и эрекцию Ричарда, плотно стиснутую между их телами, Гэвин прохрипел: — А вообще, я же мастер отмазок. Мы просто скажем, что мы актёры, а это такая пиар-акция, Рич. Тизер, блядь... Мы просто рекламируем наш общий профиль на порнхабе. Это ж почти искусство, а не какая-то там ебля по подворотням. Ну что? Покажем товар лицом, bebe? Я в этом шарю, доверься мне. Ставим теги «реальная пара», «домашнее видео», «начинающие». Доступно только по подписке. Я занимаюсь раскруткой и продвижением, а ты фотографируешься для промо-заставок. Можешь ещё придумать нам псевдонимы. Что скажешь, dulce?       Ричард медленно прикрыл глаза, проводя пальцем по брови Гэвина, будто приглаживая её. Очертил скулу и линию подбородка. Он наклонился ниже, закрывая собой лазурный свет маленького монитора на приборной панели. Гэвин ждал, что его наконец поцелуют, но Ричард остановился в дюйме от его просительно приоткрытого рта.       — Бойцовая псина, — сказал он и добавил, со страстным наслаждением растягивая каждое ругательное слово, прижимаясь всё теснее, будто замерзал и хотел согреться, — злобный, кусачий, грязный коп...       — Пиздец, как длинно... Знаешь, специалисты говорят, что для среднестатистического американца это слишком... сложно... Не пойдёт. Надо покороче, — ответил Гэвин, стараясь за своим трёпом скрыть, что его снова накрывает, а дыхание сбивается от этой почти предельной близости. Ричард приподнялся, потянувшись к пакету. Зашелестел упаковкой и, прижав скользкое колечко презерватива пальцем, ловко раскатал его по члену Гэвина.       — Поможешь? — спросил он, вручая флакон смазки Гэвину. — Сначала пальцами...       — Да хоть языком, только боюсь, что не дотянусь до твоей сладкой задницы. — Он поднырнул ладонью между разведённых ног Ричарда и обильно размазал густую прохладную смазку между ягодиц, нежно продавливая мышцы, — главное, Ричи, чтобы нам потом, после этой ебли, не пришлось в травмопункт ехать...       — Если ты так хотел делать это в постели, то мог бы потерпеть. — Ощутимо вздрагивая от того, что скользкий и уверенный указательный палец Гэвина ввинтился в него сразу до второй фаланги.       — Да, в постели, Ричи. Только, бля, не в твоей. Не дёргайся! Держись за меня... Я лучше буду тебя на циновке трахать, чем на этой кровати, понял? — Он перехватил Ричарда поудобнее, наслаждаясь тем, как он сам мягко оседает, вгоняя палец глубже. Немного подождав, Гэвин потёр горячий, хорошо ощутимый внутри выступ. Его снова сжали, так, что он понял: дальше пальцев они сегодня точно не продвинутся.       — Понял, — шумно дыша на ухо Гэвину, ответил Найнс, — значит, будем трахаться на циновках, в машине или в мотелях для дальнобойщиков.       — Или, как вариант, я куплю тебе новую кровать, — без обиняков предложил Гэвин, оглаживая Ричарда изнутри, — а эту отдашь бедным. Держись, Ричи... Держись за меня...       Гэвин, снова съезжая немного вниз, чтобы стать более удобной точкой опоры, страшно пожалел, что до паршивого мотелишки «Огненная Роузи» они так и не добрались. Хотя Найнсу приспичило во что бы то ни стало туда попасть после того, как Гэвин красочно расписал ему этот притон. Любой нормальный человек после его рассказа предпочёл бы ночевать под открытым небом, чем спать в этом клоповнике. Но Найнс был совсем ненормальным.       Ему, бля, хотелось продираться сквозь ежевичные джунгли на парковке, чтобы попасть к драконихе, сидящей на ресепшене и продающей за полтинник номера с несуществующими видами на мост Амбассадор. Ему хотелось скорее попасть в это жуткое место с перегоревшими коридорными светильниками, стрёмным тёплым пивом и колой в разъёбанных автоматах. В мотель с невероятно уродливыми пейзажами на тонких гипсокартонных стенах и хэллоуинскими масками для сна. Туда, где грибок в душевой, хреново работающие выключатели и очень сомнительные соседи, валяющиеся в лужах кленового сиропа. Туда, где всем на них похуй, а кровати застелены электризующимися от любого движения красными, чёрными или блядски-леопардовыми простынями.       Надо было дотерпеть, отвлечься на что-то. Но они оба просто подыхали в этой бесконечной, тягучей, переливающейся огнями пробке, будто их сожрал гигантский змей, куснувший себя за хвост. Казалось, что выбраться из этого огненного кольца уже невозможно. Ричард кусал губы, а перед глазами Гэвина всё сливалось, плавилось, как во время жестокого июльского зноя; кровь, отхлынувшая от головы, прилила к бешено пульсирующему паху.       — Продолжай... рассказывай дальше, — просил Ричард, откидываясь на спинку и закрывая глаза, будто готовясь заснуть, но его рука, уже расправившаяся с бельём Гэвина, мягко сжимала возбуждённый член, потирая головку большим пальцем, дразня и отвлекая от дороги.       Им постоянно сигналили, кто-то громко обматерил Рида, приоткрыв окно. Но Гэвин пропустил это мимо ушей. Он думал только о том, как бы ему доехать хоть куда-то. Живым. Он продолжал что-то говорить. Что-то уже совсем бессвязное. Просто потому, что Ричард просил: «Продолжай, Гэвин, пожалуйста...»       Гэвин тащился в своей полосе, вихляя рулём, как старая проститутка кормой. И сам он неспокойно елозил на сиденье, подавался вперёд, членом потираясь о пальцы, которые совсем не спешили довести его до быстрой разрядки. Когда Ричард снова вместо того, чтобы закончить дело, замедлился, Гэвин злобно ругнулся. Он перехватил руку Ричарда и крепко сжал его пальцы на своём стволе:       — Вот так, пожалуйста, бля. Держись крепче. Это же не кактус, Рич, так что хватит меня подъёбывать. А если ты хотел меня просто разогреть, lindo, то я и так уже как йеллоустоунский гейзер.       — Нет, — ответил Ричард, а когда Гэвин непонимающе на него посмотрел, он пояснил: — Вместе, Гэвин.       — Что? — переспросил Гэвин, но понял, о чём идёт речь раньше, чем Ричард расстегнул своё пальто.       Конечно. Вместе. Блядь. Здесь трахаться хочет не только Гэвин. Это же очевидно: зачем терять время в пробке, если можно...       Он потянулся к паху Найнса, прижал ладонь к твёрдому, выпирающему стояку. Потёрся о него. Прохладные пальцы Ричарда легли сверху, притиснули плотнее, будто говоря Гэвину: «Вот так...»       Вот он — корень всех бед Гэвина. То, что ему нихуя не давало спать раньше и не будет давать спать сейчас. Просто охуенно было трогать его. А то, что Ричард шумно выдыхал воздух носом и тоже не мог справиться с желанием выпрыгнуть из штанов прямо здесь, примиряло Гэвина с тем фактом, что этот bruto когда-то смел трахаться не с ним.       Да о чём вообще было трахаться с теми уёбками? Разве они хоть что-то понимали в том, что такое этот блядский Найнс? Может, они были более гибкими, умелыми, разработанными, гладкорожими и подбритыми везде, где нужно, может, они пахли, как кульки с карамелью. Но ни на одном из них чёртов Найнс не стонал, как сейчас, когда его просто трогают через ткань пальцы Гэвина.       Они, помогая друг другу, расправились с брючным ремнём. Найнс, упираясь ладонями в низкий потолок, приподнялся, чтобы Гэвин приспустил плотную ткань трусов, чтобы добрался до горячего члена, который лёг в ладонь плотно и приятно. Гэвин неторопливо огладил его, изучая форму и размер. Прекрасный. Гэвин мог поставить свою премию на то, что этот хер снился в мокрых и сладких снах всем, кто на него насаживался. Ему бы точно снился.       Скрестив руки над подлокотником, они трогали, стискивали, ласкали друг друга, спрятавшись от попутчиков за залепленными мокрым снегом стёклами. Если кто-то что-то и мог заметить снаружи, это всё равно было размытое, хаотичное движение смазанных силуэтов в тёмном салоне.       Гэвин почему-то думал, что Ричард будет зеркалить каждое его движение, но он ошибался. Найнс всё делал по-своему. Он проходи́лся серией мелких и быстрых движений вверх и вниз. Стимулировал, доводя почти до грани, почти вызывая приближение оргазма, но, только почувствовав, как напрягается в его руках Гэвин, Ричард немедленно останавливался. Он оттягивал разрядку умело и слишком безжалостно. Он снова обводил венчик головки по кругу, оттягивая тонкую кожу, и надавливал подушечкой большого пальца на раздразнённое его прикосновениями, подтекающее прозрачной жидкостью отверстие уретры. От этого настойчивого трения самых нежных мест Гэвину очень хотелось подвывать, как одинокому койоту на луну.       А ещё ему хотелось выть от осознания, что просто так кончить ему не дадут. Хрен там. Ричард растягивает удовольствие. Мстит за все гэвиновские выебывания на пути к этой дрочке. Ричард ждёт, пока они доберутся до жуткого номера с искусственными цветами, кислым шампанским и подушками-сердечками. Ему же так хочется подъебать Гэвина за его мудацкие фантазии.       Но Гэвин не был таким садистом, как Найнс. Он дрочил жёстко, уверенно и целенаправленно, не отвлекаясь на обходные манёвры и мелочную месть за прежнее. Когда Найнс начал зависать, жмурясь и выгибаясь, Гэвин ускорился, жалея только о том, что заранее не врубил аварийные огни, предупреждая всех, что с ними тут творится что-то неладное.       Сделав ещё несколько быстрых техничных движений, Гэвин почувствовал, как рука Найнса мстительно скользнула ниже, сдавливая его у основания пениса почти до боли. Возмущённо застонав, Гэвин всё-таки успел предусмотрительно и очень вовремя накрыть член Ричарда ладонью сверху. Горячее, вязкое ощутимо толкнуло, плеснув в подставленную руку, и растеклось по онемевшим от усилий пальцам. Хорошо... Ещё не хватало заявиться в мотель уляпанными следами этой автомобильной страсти...       — Вместе, Гэвин, это значит одновременно, — мягко, но осуждающе заметил Ричард, приходя в себя, — если бы я хотел, чтобы мы кончили как можно быстрее, то сам бы занялся своим членом и сделал бы так...       Он ударил по кнопке включения аварийных огней. Перекидываясь корпусом через подлокотник вниз, он склонил голову к животу Рида, и тот, сжимая запачканную спермой ладонь в кулак и поднимая её повыше, ударил по тормозам. Ричард не соврал. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы Гэвин взвыл, уже не сдерживаясь. Всего несколько скользящих от избытка слюны и смазки погружений в рот Ричарда. Всего несколько минут этой влажной пытки. Ричард принимал его глубоко, проталкивал прямо в горло, нежно сжимающееся и сопротивляющееся с характерным звуком. Всхлипывания, мокрые пальцы, оглаживающие мошонку и оттягивающие кожу на члене вниз, делая его ещё чувствительнее.       Очень хотелось схватить Найнса за волосы на затылке. Немного замедлить, оттянуть момент, но Рид не успел...       — Держись, Ричи, — повторил Гэвин, очнувшись от этого недавнего воспоминания, и удивлённо запротестовал: — Блядь, да что ты делаешь?! Я потерплю до дома, Рич, не надо...       Настойчивый палец прижался к его губам: «Молчи». Гладко и медленно он прошёлся по тонкой кожице и надавил, заставляя раскрыться. Гэвин послушно впустил палец Найнса в рот, закрывая глаза. Понятно. Ричарда, который оседлал его, не хватит на то, чтобы дотерпеть до дома.        Гэвину уже начинало казаться, что им даже говорить не нужно. Этот постоянный пиздёж и пикировка — просто попытка отвлечься от ощущения, что его несёт куда-то отбойной волной. Эти движения бёдер, имитирующие секс, эти игры с пальцами — всё это можно было перевести с языка жестов как «Ты не выгребешь, Гэвин. Расслабься. Тони́ вместе со мной».       Гэвин не торопил Найнса. Ричи так нужно делать всё más lento? Ладно. Пускай поиграет. Медленно, серьёзно, растягивая одно удовольствие на двоих.       С ним так хорошо. Так охуенно. Так правильно.       Куда им торопиться? Гэвину точно некуда. Потому что нигде его больше не ждёт Ричард, раздевшийся донага, как фокусник, в этой тесной клетке. Он помогал раздеваться Гэвину, быстро и нетерпеливо стаскивая с него одежду и целуя в перерывах между подколками.       Гэвину нравилось, как его дёргают, командуют, направляют, чтобы он не ударялся локтями, коленями, головой, перелезая на пассажирское сиденье. Ему нравилось, как по-хозяйски Ричард орудует пальцами у него во рту. Нравилось это поступательное, короткое движение подушечки по его языку, лёгкое поглаживание, эта едва ощутимая ребристая структура. Но больше всего нравилось то, что Найнс проговаривал вполголоса, очень низко. Его вибрирующий голос почти что физически ощущался на коже.       Когда Гэвин, пытающийся заснуть в своей одинокой постели, представлял, как бы выглядел их секс с соседом, ему всегда казалось, что Найнс будет молчать. Молчать так же, как и всегда, когда у него были гости. Ну, может, скажет пару слов из своей привычной вежливости. В виде исключения. Если Гэвину это будет приятно.       «Не мог бы ты мне отсосать, Гэвин?»       «Не будешь так любезен встать на колени?»       «Благодарю, это было очень мило с твоей стороны».       Но вот предположить, что Ричард Найнс такой вот поганец, когда не строит из себя воспитанного идальго, Гэвин точно не мог. Раньше ему казалось, что гэвиновские матерки Ричард разве что со словарём и комментариями специалиста сможет расшифровать. А вот нихуя. Ты снова ошибся, Гэвин Рид.       — А мне казалось, что ты ебёшься одетым, Рич, — смеялся Гэвин, разглядывая розовые волнующие оттиски на светлой коже: следы от одежды, которые казались ему ужасно трогательными. — Ты ж даже дома в пижаме спишь. Чего ты тут решил устроить стриптиз?       — А тебе не казалось, Рид. Я и не снимал пижамы. Но для тебя я сделаю исключение, чтобы ты убедился, что я не ношу при себе наваху. Можешь досмотреть меня, грязный болтливый коп. Но никакого оружия, кроме члена, ты при мне не найдешь, — невозмутимо давал отлуп Риду Найнс, стягивая с него джемпер.       — Сука, ну и самомнение у тебя, Тихуана... И язык у тебя слишком длинный и грязный.       — Длинный язык? Не длиннее твоего паршивого языка, cabrón, — ласково отвечал Найнс, щуря хищно поблескивающие в темноте глаза, — и не грязнее твоего гадкого и сладкого языка... До сих пор думаешь, что я твоя проблема, mi halcón? Жалеешь, что связался со мной? Уже хочешь сбежать?       — Иди ты нахер, — огрызнулся Гэвин. — Ты первый сбежишь. С первым попавшимся уёбком.       — В Детройте, Гэвин, есть один непревзойдённый уёбок, — умиротворяющим тоном заметил Ричард, — и он сейчас сидит напротив меня. Да, кстати, насчёт «пойти нахер»...