Застенье

      — Чего надо? — Голос Гэвина потону́л в жутком шуме, и пришлось как следует напрячь голосовые связки, чтобы быть услышанным: — На мне что, написано «При пожаре выносить первым»?       Он буквально выкрикнул этот вопрос в лицо Найнсу, затыкая одно ухо пальцем и выглядывая в коридор, чтобы оценить обстановку.       Там было буднично и пусто. Никаких паникующих толп, плачущих детей или встревоженных взрослых, ломящихся к спасительной лестнице, кашляя от мучительного удушья. Никаких бравых пожарных в светлой горчичной форме со светоотражающими вставками. Там вообще ничего не было. Ничего необычного. Кроме Найнса.       Мирно и ровно горели матовые светильники, а в прозрачном и прохладном воздухе не наблюдалось никаких признаков задымления. Всё было как всегда, если не считать омерзительно взрёвывающей стодецибельной сирены, которая вызывала лёгкий приступ стрёмного фонового страха даже у похуистичного Рида, который планировал сегодня отдыхать несмотря ни на что. И если бы над Детройтом пошёл метеоритный дождь, он и тогда бы не вышел из дому в свой законный выходной. Однако у Найнса и вопящей сирены было своё мнение на этот счёт. Оба настойчиво намекали, что надо поднимать жопу и куда-то идти.       Пока в доме шёл ремонт, эта сраная сигнализация срабатывала по нескольку раз в день, реагируя на каждый чих или падение сухого листа с ветки клёна на другом берегу Детройт-ривер. Потом ей вроде кое-как вправили мозги, и надо признаться, что Гэвин вовсе не скучал по этому адскому вою, от которого сейчас его яйца тревожно поджимались. Хотя, может быть, ему стало не по себе от чего-то другого.       Например от того, как к нему ломился Найнс, громко молотя кулаком в дверь и почти приказывая: «Гэвин! Я знаю, что ты дома: открывай!» Знает он, блядь. Ну надо же, какой осведомлённый. Оказывается, он видит и слышит. Оказывается, он не забыл о существовании одинокого соседа, которому портил кровь похлеще всех бритоголовых татуированных обмудков, загорающих в изоляторе департамента.       Всю эту неделю Гэвин с Найнсом, делая максимально похуистичный вид, наворачивали круги вокруг друг друга, не предпринимая никаких попыток выяснить, что за херня между ними происходит. Но это усиленное взаимное игнорирование только сильнее наэлектризовывало атмосферу. Дошло до того, что даже ёбаный Хорёк поинтересовался, что случилось, когда Найнс с ним забыл поздороваться, увидев Гэвина у стойки и с абсолютно каменным лицом пройдя мимо. Пришлось по-быстрому генерировать какую-то феерическую дичь про сложности акклиматизации драгоценного теплолюбивого соседушки на Среднем Западе США.       — Детройт — это тебе не Акапулько, — с глубокомысленным видом сообщил очевидный факт Гэвин, — а наш Мистер Ореховое Печенье нежный, бля, как цветок кактуса. Сегодня вот снова с Озёр ебашит так, что даже у меня уши отваливаются от холода, а для него это, наверное, как в Арктику переселиться. Вот и охуевает. В декабре, наверное, вообще в спячку впадёт или улетит в свою Мексику зимовать.       Хорёк решил, что эта версия вполне рабочая, и больше не лез со своими вопросами. А Гэвин просто выжидал, что всё само собой рассосётся, корота́я свои невыносимо тягучие одинокие вечера за пролистыванием коммерческих предложений, которые ему пересылал шакалёнок.       А вот чего там выжидал Найнс и о чём он думал, было совершенно непонятно. Вроде всё шло как всегда, но вот ебальник у соседа постоянно был недовольный. То есть ебальник-то у него был примерно такой же, как всегда, просто никаких улыбочек Гэвину больше не перепадало. Найнс перестал смотреть на него и приветливо улыбаться. Здоровался через раз и очень неохотно. Зато за стенкой теперь было так тихо, будто соседушка, заходя в квартиру, резко впадал в беспробудный летаргический сон и не отмирал до самого утра.       Самый тихий сосед в мире, о таком только мечтать можно. Показывать на выставках и занимать призовые места. Эталонный молчун, блядь. Тихушник, освоивший искусство левитации, иначе почему Гэвин не слышал даже его шагов за стеной?       Наверное, из-за этой недельной, с ума сводящей молчанки, так резко сменившейся ниагарским водопадом звуков, Гэвин немного ошалел и не послал Ричарда Найнса прямо с порога. От неожиданности у него сбились его дефолтные настройки «кусай, а потом разговаривай». Пытаясь скрыть удивление от появления соседа у своей двери, Гэвин сурово насупился. Выразительно и недовольно он осмотрел Найнса, слишком легко одетого для того, чтобы эвакуироваться под ледяной ноябрьский дождину, который уже час наотмашь хлестал по окнам.       «И куда ты собрался в таком виде? На прогулку за свежими впечатлениями и пневмонией?» — подумал Гэвин неодобрительно, но вслух выражать заботу о лёгких, сердце и других внутренних органах соседа он не стал. Его не должно ебать, как тот одевается и бережёт ли своё здоровье. И он пускай не лезет в чужую жизнь! И в чужую квартиру. И в душу к Риду.       Зная почти наверняка, что привычная грубость не произведёт на Найнса никакого впечатления, Гэвин позволил себе быть мрачным и сварливым, ловко маскируя приятное тёплое чувство, охватившее его от самого факта этого внезапного посещения:       — Отцепись-ка от меня, Тихуа́на! А если тебе делать больше нехуй и прилив адреналина жить спокойно не даёт, то вали изображать супермена в другом месте. Спасай лучше какого-нибудь своего уёбка. От чего ты там обычно спасаешь? От пожара спасай. Или от острого недоебита.       — Как раз сейчас этим занимаюсь. Спасаю одного упрямого уёбка от пожара. Только он сопротивляется. — Гэвину показалось, что Найнс даже не напрягался, но его голос звучал достаточно громко и разборчиво, хотя, чтобы переорать истерические звуки системы оповещения, нужно было очень постараться.       Вот же лужёная лекторская глотка! А ведь мог бы и немного потише говорить. Тихий разговор — залог очень тесной близости в такой ситуации. Разговаривал бы Найнс тихо, невнятно, не артикулируя с такой совершенной точностью, что даже по движению его губ можно было без подготовки читать, и Гэвину пришлось бы сделать полшага вперёд. Просто чтобы слышать его получше. Ничего криминального. Гэвин бы сказал: «Нихуя не слышно! Повтори!», чтобы Найнс отвечал, приближая своё лицо к нему. Чтобы орал или говорил, или тихо нашептывал ему на ухо, выдыхая влажный тёплый воздух вместе со словами...       Соседушка будто прочитал в глазах Гэвина эту липкую от сладости мысль и привычно наклонил голову к плечу. Гэвин напрягся ещё сильнее, опасаясь какого-нибудь каверзного вопроса и в то же время от души желая, чтобы Найнс спросил наконец о чем-нибудь личном. О чём-нибудь постыдном, чтобы можно было ухватиться за это тайное, очень тёмное и вытащить его на свет. Ему ведь точно этого хотелось: найти слабое местечко и ткнуть в него побольнее. Да уж, Найнс умеет хуйнуть неожиданным вопросом прямо под дых. Сначала от этого больно перехватило бы дыхание, зато какое облегчение знать, что твои мудацкие секреты не смешат, не пугают и не вызывают никакого отвращения. Как приятно понимать, что тебе не надо изворачиваться, чтобы встать в нужную позу, предстать в правильном свете, прикрывая свои уродства, как дыру в полу прикрывают красивым ковром.       Остро захотелось, чтобы мистер «Ты гей, Гэвин?» воспользовался тем, что сейчас здесь можно орать хоть во всё горло. Никого это не удивит. Никто не крикнет из-за двери: «Немедленно прекратите, или я вызываю полицию!» Из-за воя взбесившейся с нихуя сирены всё равно никто ничего не услышит. И пока какой-нибудь долбоёб на пульте не разобрался с тумблерами, отключающими эту шумовую завесу, устроенную для них двоих, нужно было, чтобы Найнс спросил какую-нибудь адову херню.       «У тебя было когда-нибудь ЗППП, Гэвин?», «Ты таскал деньги из карманов бабули?», «Ты дрочил, слушая стоны своего соседа за стенкой?», «Ты кончал, слушая, как я трахаю другого и называю тебя по имени?» Никто ведь не услышит. В коридоре они одни: два ебанутых баклана, которые не могут, как все нормальные люди, просто взять и поебаться. Или хотя бы согласно плану эвакуации вынести свои жопы из условно горящего здания.       Никто не услышит. Полная конфиденциальность. Как на приёме у личного психотерапевта. Или как на исповеди. Спроси уже! Спроси что угодно, ответ всё равно будет один: да. Да. ДА!       Но Найнс обманул его ожидания и продолжил привычно играть на нервах, делая вид, что проявляет стандартную заботу о сохранности туловища детектива Рида. Забив на все остальные квартиры на этаже, на других жильцов, на женщин и детей, на милых домашних котиков, вообще на всё живое, он доебался до соседа из сто восьмой, так, будто тот был последним человеком на Земле.       — Что в таких случаях полагается делать, Гэвин? — продолжил развивать свою мысль Найнс: — Что делать, если кто-то игнорирует пожарную тревогу? Стоит силой заставить человека выйти из горящего здания или...       — Или отъебаться, как вариант! — отступая назад и с переменным успехом пытаясь переорать сирену, ответил Гэвин. Он решительно взялся за дверь, явно намереваясь закрыть её прямо перед носом у своего спасителя, благородного кабальеро Нуэ́ве, но не удержался, чтобы не добавить: — Иногда лучший выбор — нихуя не делать, Ри-чард! Попробуй, тебе понравится!       — Нет. Это не наш вариант, — покачал головой настырный волонтёр местной пожарной бригады. Он придержал дверь рукой, чётко давая понять, что уходить без Гэвина не собирается.       — Ладно, я понял. Играешь в героя? Ну... тогда оставайся, — предложил Рид издевательски, — потому что я никуда не пойду. Выпьем... что ты там пьёшь? Мескаль? Пу́льке? У меня всё равно нихуя мексиканского нет.       — Чай.       — Ладно. Выпьем ебучего чаю, которого у меня тоже нет. Сделаем вид, что этот «Титаник» не идёт ко дну. А когда моя дверь начнёт гореть, возьмёмся за руки и сиганём вниз с пятого этажа. Как тебе такой вариант? Прям как Бонни и Клайд. Лучшее, бля, завершение выходного дня.       — Гэвин, Бонни и Клайд не...       — Пиздец! — прокричал Гэвин, глядя во внимательные глаза напротив и мучительно сводя брови. Тщательно разделив имя соседа пополам, как будто в один приём не мог его проговорить, он заметил: — Ты ж, блядь, невыносим, Ри-чард. Ты в курсе? Десять минут до смерти, а ты не можешь удержаться, чтобы не умничать.       Он отвернулся, пропуская соседа в квартиру, чувствуя, что проигрывает соревнование с пожарной сиреной. Проигрывает соревнование с Найнсом и с желанием просто расслабиться и сказать всё как есть, не парясь о том, что тот потеряет к нему интерес сразу после тест-драйва. Вся проблема в том, что прыгнуть в койку не проблема. Кровать всего в нескольких футах от них. Диван ещё ближе. А можно прямо на полу или у стены. Можно даже не раздеваясь. Не устраивая ненужных прелюдий. Приспустить штаны, потянув за завязки. Не красоваться друг перед другом, а просто уже закрыть ёбаный вопрос раз и навсегда. Молча, сосредоточенно, быстро. Не целуясь. У них же тут не сопливая мелодрама на берегу Средиземного моря. Всё сурово, по-детройтски. Поебались-разбежались.       Только вот Гэвину не хотелось пробовать на вкус Мистера «Хочу чаю, аж кончаю». Лизнёшь его, захочется попробовать на зуб. Попробуешь, захочется откусить. И так до тех пор, пока Гэвину не захочется сожрать Найнса целиком, приправив гуакамоле, чтобы никому больше не досталось ни кусочка. Он скорее бы лопнул, чем поделился с кем-то другим. Либо всё, либо иди нахуй, Ри-чард.       Гэвин, чувствуя, как голова начинает трещать то ли от мыслей, то ли от невыносимого шума, поплёлся на кухню кипятить воду. Найнс, судя по тому, что звук сирены стал глуше, закрыл дверь, запирая их вдвоём в одном тесном пространстве. Не оборачиваться на него было сложно, и Гэвин усиленно делал вид, что ищет что-то в кухонном шкафчике.       Самое удивительное, что он всё-таки нашёл там сраный чай. Кажется, эту упаковку ему оставила Тина в благодарность за предоставленный на уикенд траходром. Выглядел чай как помёт зелёных эльфов, и Гэвин с сомнением осмотрел банку, не находя инструкции, как это заваривать. Он досадливо матернулся, и вдруг всё стихло. Сирену вырубили, и ему показалось, что он полностью оглох. Или что в уши натолкали ваты. Полная тишина. Охуенно. Ричарда он тоже не услышал, когда тот подошёл и встал рядом.       По его выразительной мимике Гэвин и без слов всё понял. Кажется, Ричард хотел похозяйничать, пока была такая возможность.       Да, детка, поимей меня, поимей мой заварочный чайник и мою кухню. Поимей мою квартиру. Поимей мою жизнь. Видишь, я же совсем не сопротивляюсь. Сделай это нежно.       — Да я гляжу, ты отчаянный, — заметил Гэвин, отдавая прямо в руки Найнса странно пахнущее подношение развратницы Тины, — хочешь разобраться с этой ебаниной сам, вперёд. Только не траванись. С остальным, думаю, тоже справишься, уровня IQ тебе должно хватить.       Ричард промолчал, и Гэвин вернулся в гостиную. Прошёл к окну, постучал пальцами по стеклу. Вздохнул. Развернулся. Сделал ещё один ненужный круг по захваченной врагом территории.       За окном было всё так же холодно, пасмурно и мутно от непрекращающегося дождя. На кухне чем-то очень тихо и уютно постукивал Найнс. Звуки всё ещё казались Гэвину приглушёнными, очень мягкими. Они совсем не раздражали его. Даже наоборот. Он уселся на диван, ожидая чего-то и не зная, чем себя занять.       Старый диван, такой знакомый, мягкий и послушно подстраивающийся под все изгибы гэвиновской задницы успокаивал его. Он немного смягчал тревожное ощущение, что надо срочно что-то делать, говорить, принимать серьёзные решения, признаваться или с оружием в руках выгонять нахуй мексиканских захватчиков из своих заповедных земель. Диван говорил, что ничего делать не нужно.       «Иногда лучший выбор — нихуя не делать», — прошептал Гэвин. Он удобно привалился боком к мягкой диванной подушке. Через пару минут его накренило набок.       Шум дождя. Так мягко сидеть. Так тепло. Тихий булькающий звук льющейся воды. Знакомый с детства стук фарфоровой крышечки заварочного чайника. Лёгкий скрип закрывающейся дверцы шкафика. Сумрачный свет ноябрьского дня. Приятный травянистый запах. Отяжелевшая голова, наклоняющаяся всё ниже.       Гэвин прилёг на полминуты, пока Найнс там возится... так долго возится со своей эльфской отравой...       И он заснул, не чувствуя больше никакой тревоги.

✪

      Найнс должен был, как любой нормальный человек, просто взять и свалить по-тихому. Молча выйти и плотно прикрыть за собой дверь. Пиздовать в свою сто девятую, к своей кровати, пижаме и летаргической тишине. Должен был идти заниматься своими неслышными делами и привычно притворяться, что ничего не было. Это было бы совсем несложно, потому что между ним и Гэвином действительно ничего не было.       Ничего не было сделано и ничего не было сказано. Они оба вполне осознанно проебали шанс сделать то, из-за чего было бы неловко или мерзко, а может, наоборот, слишком охуенно, чтобы захотелось прекратить всё это дерьмо. Они не сделали ничего, с чем пришлось бы разбираться. Два очень умненьких и уравновешенных соседушки. Прямо Мистер «Здравый Смысл» и Мистер «Держу руки при себе».       Гэвин не набросился на Найнса с мокрыми и жестокими поцелуями, как тропический ураган на мексиканское побережье. Хотя ему хотелось. А Найнс не полез к нему в штаны, чтобы выяснить, чем же богат штат Великих Озёр. Уж неизвестно почему. Может, потому, что не рассчитывал найти там что-то представляющее ценность для исследования.       В любом случае, никаких причин оставаться рядом с Гэвином у него не было. В сто восьмой не нашлось бы для Найнса ничего интересного. Ничего, что могло бы его занять. Ни бухла, ни фресок. Ни коротышек с влажными тёмными глазами, как у оленя ва́пити. Не было даже пьяных коронеров, которые могли бы развлечь его рассказом о какой-нибудь антинаучной хуерге, от которой у Найнса мозги бы с непривычки расплавились. Всё что Гэвин мог ему предложить это самые скучные соседские посиделки в мировой истории.       Но, несмотря на недостаток развлечений, соседушка не спешил покидать отвоёванное пространство, в которое его наконец впустили. Даже не впустили, а пригласили. Добровольно, хоть и не слишком вежливо.       Гэвин потянул носом, глубоко вдыхая и готовясь открыть глаза после глубокого дневного, освежающего сна. По дымному и сладковатому аромату, который он учуял ещё в полудрёме, а теперь ощущал ещё яснее, стало понятно, что Найнс всё-таки заварил странный чай Тины. Наверняка он провёл целую ритуальную церемонию по заливанию этой зелёной дроби кипятком. Подошёл со всей своей серьёзностью.       Ещё не до конца проснувшемуся Гэвину легко представилось, как Найнс это делал. Как он двигался и как переставлял предметы. Медленно и аккуратно. Словно блядскую бомбу обезвреживал или записывал мастер-класс по завариванию чая для таких неприветливых хозяев-мудаков, как Рид.       Представлялось, как он закатал рукава чёрной рубашки до локтей. Как отмерил точное количество этой сладко и травянисто пахнущей отравы, напоминающей о чём-то далёком, летнем, лесном и очень смутно знакомом. О чём-то из детства. Гэвин почти наяву видел, как, плавным движением поднимая чайник повыше, Найнс заливал обжигающим булькающим кипятком горсть китайского зелёного пороха. Он реконструировал сцену, в которой чашку наполняет светлый медово-жёлтый настой, который Найнс подносит к губам, чтобы сделать первый глоток горячего и терпкого напитка. Без сахара, конечно. Потому что Найнс и сам наверняка такой же сладкий, как кукурузный сироп. Иначе почему к нему так хочется прилипнуть и облизать?       Эта картинка в голове, такая правдоподобная и ясная, злила и смущала Гэвина. Смущала тем, как Найнс освоился в его квартире за какие-то жалкие десять минут. Как будто ему тут было самое место. Даже коты не обживаются в новом доме так быстро. А этот сразу перестал быть гостем, как только вошёл. И он не оставил Гэвину никакого жизненного пространства, всё заполнив ощущением своего присутствия. Бывшему хозяину теперь принадлежал только ебучий диван под жопой. Но стоит только встать — и его тоже обживут, присвоят и завоюют. Найнс будет попивать свой чаёк, заняв место на любимом диване Гэвина, а тот будет сидеть в изгнании у его ног.       Гэвин будет прижиматься щекой к его колену. Будет выпрашивать ласки, как любой зависимый торч выпрашивает своей дозы. Он будет постоянно уступать и отдавать просто от дикого желания обнюхать, притереться, оставить на одежде Найнса свой запах, хотя бы ненадолго. Гэвин знал, что стоит ему сдаться и он будет всё это делать. Потому что так сильно он ещё никого не хотел. И такое желание не получится сбить парой постельных марафонов. Это уже не пожар, разгорающийся от тлеющего окурка, брошенного в мусорный бак. Это пахнет блядским Га́лифаксом, после которого Гэвину придётся собирать и склеивать свою жопу по кусочкам.       «А вот хуй тебе, а не мой диван! Через мой труп ты его получишь», — с трудом приоткрывая один глаз, подумал Гэвин и сразу же увидел знакомую пёструю посуду, стоявшую на столике.       Это Найнс отыскал в шкафу чайную чашку бабули Рид. Он взял именно её, а не любую другую из десяти разномастных ёмкостей — от простой белой офисной кофейной кружки до похабной, подаренной Риду на день рождения посудины с рожей Гэвина и надписью «Самому пиздатому детективу». Найнс мог выбрать любую из них. Но он взял именно бабулину чашку, которая стояла спрятанной где-то в самой глубине кухонного шкафа. Он как будто чувствовал, что именно могло задеть соседа, и хуярил по всем чувствительным точкам сразу.       Теперь Ричард Найнс сидел в её старом любимом кресле, уложив изящные руки с закатанными до локтей рукавами чёрной рубашки на потёртые деревянные подлокотники, светлеющие глубокими царапинами. Наверняка он давно пялился на беспомощного отключившегося соседа. На соседа, которого срубило, как какой-нибудь эвкалипт в нещадно уничтожаемых амазонских лесах. Намертво повалило в какой-то полукоматозный сон. А Найнс сидел здесь молча и наблюдал, как эль стервятник какой-то. Это было странное чувство: просыпаться, когда кто-то так на тебя смотрит.       — Ты чего домой не идёшь? Мне охрана во время сна не требуется. Me entiendes, Найнс? — просипел Гэвин, не поднимая отяжелевшей головы от невероятно удобной диванной подушки. И, снова маскируя смутное, полупонятное чувство от этой уютной и тревожащей близости, он, с грубой насмешкой, предположил: — Дрочил на меня, пока я спал?       — Нет, — немедленно ответил Найнс, которого было сложно рассмотреть из этого положения.       Он сел как специально: спиной к окну, так чтобы солнце, прорезавшееся из-за разорванных ветром туч, прожекторным светом херачившее по зрачкам Гэвина, не позволяло увидеть его лица. В этот момент он выглядел так же, как в их первую встречу: тёмный силуэт, обведённый резким ко́нтровым светом, и розовое, просвеченное солнечным лучом ухо. Продуманная, затаившаяся в тени хищная тварь, сроднившаяся с окружением, почти что слившаяся с этим чужим для него интерьером. Но по его голосу Гэвин сразу понял, что Найнс ему улыбался, когда отвечал на вопрос.       — Нет. Я не дрочил на тебя. — Мягкая усмешка только подчеркнула намеренную грубость этих слов. Найнс будто нарочно показывал, что этот едкий ридовский трёп колышет его так же, как лёгкий бриз мог бы качать сверхтяжёлый нефтяной танкер. Но тут же он добавил: — Хотя, признаюсь, удержаться было очень сложно. Когда ты спишь, Гэвин, ты выглядишь очень дружелюбным и трогательным. Ты даже улыбаешься.       — Ещё бы, — подпустив гадкого самодовольства в свой охрипший голос, сказал Гэвин, хотя изрядно охуел от такого поворота их беседы, — я же сплю как чёртов ангел. Но говорят, что на рассвете я особенно хорош. Можно фотографировать и потом продавать на рождественских открытках в обсыпке из золотых блёсток.       — Охотно верю. — Снова тёплый, почти баюкающий и усыпляющий внимание тон. — В следующий раз я обязательно захвачу свою камеру и штатив.       Это прозвучало очень мягко, но содержало в себе и вызов, и обещание. Это была констатация факта. Как будто от Гэвина ничего больше не зависело. Будто, впустив Найнса к себе, он окончательно сдался. Или признался ему в чём-то. Да, конечно, он уже признался. Найнс ведь не тупое и привлекательное млекопитающее в ярком шарфике. Он давно уже всё понял. Только от этого понимания ничего не менялось для них двоих.       — Следующий раз? — жёстко уточнил Гэвин сразу же, слишком гневно и нервно, переходя из мягкого, полудремотного и слишком расслабленного состояния в полную боевую готовность. — А с хуя ли ты решил, что будет следующий раз, эль ниньо? Тебе вдруг показалось, что мы теперь друзья, как в сраном сериальчике? Что мы ходим друг к другу в гости, жрём пиццу, полируем друг другу члены, а по выходным играем в «Подземелья и Драконы»?       — Потому что ты сам хочешь, чтобы был следующий раз, Гэвин, — уверенно и нагло ответил Найнс, вызывая в Гэвине жгучее желание сделать ему больно. Придушить. Заткнуть рот. Можно даже не кляпом.       — Может, и хочу, — сдерживая свой гнев, согласился Гэвин, наконец усаживаясь ровно.       Найнс тут же наклонился к столику и, не спрашивая мнения Рида, налил ему чашку чая. Он передал её Гэвину, и тот послушно взял, стараясь не касаться своими пальцами пальцев соседа, но у него плохо получалось. Внутри всё скрутило, почти до боли, когда его легко огладили по костяшкам, и пришлось взять небольшую паузу. Подышать. Найнс ждал. Медленно, не поднимая глаз от чашки, на дне которой лежали длинные чайные листочки, раскрывшиеся и будто ожившие в кипятке, Гэвин ответил:       — Знаешь, Ри-чард, врать не буду: ты меня зацепил, хуле тут скрывать? Но если тебя интересует, почему я до сих пор не зажал тебя в каком-нибудь углу или не позвал в дорогую жральню, то вот, послушай. Понимаешь, мне эти твои мексиканские страсти с пробиванием стен и оргазмами громкими, как салюты на четвёртое июля... они как букет роз в жопе. Пиздец как красиво. Очень необычно. Только неудобно, сидеть мешает, колется и в общем-то мне нахуй не нужно. Слишком всё сложно с тобой. А я простой человек и пиздец как не люблю сложности. Лет десять назад я бы даже не думал, надо ли мне это. А сейчас... Я не хочу с тобой связываться, Ричард. Не хочу и не буду. Врубаешься?       — Хорошо, — заметил Найнс, а когда Гэвин всё-таки бросил на него подозрительный взгляд, он уточнил: — Хорошо, что ты это сказал. А то мне казалось, что ты вообще не умеешь разговаривать по-человечески. Но знаешь, Гэвин, мне с тобой тоже очень сложно. Особенно когда ты ведёшь себя так, как будто я хочу тебя зарезать или отравить. Избегаешь меня. Хотя мы, кажется, принадлежим к одному виду. И даже к одной расе. Говорим на одном языке. А ещё мы живём в нескольких футах друг от друга. Я думал, это уже повод для знакомства. Но когда я пытался быть дружелюбным...       — Ладно. Я понял. Можешь не пересказывать мне историю, которую я и так знаю. Я не страдаю амнезией. И вообще, завязывай ездить мне по ушам, Тихуана. — Гэвин потёр лоб так, будто у него начала разыгрываться головная боль. Он поставил чашку обратно на стол, так и не отпив из неё, и устало напомнил: — Ты попутал опять, Ри-чард. Я, знаешь ли, не один из этих твоих... лос амантес, перед которыми можно помурлыкать, пару раз улыбнуться, и они на спину падают, рыдая от счастья.       — Да, — глухо и коротко отозвался Найнс, подаваясь назад и откидываясь на спинку кресла.       За окном снова потемнело. Редкие тяжёлые капли, изредка срывавшиеся с карниза, чтобы разбиться о подоконник с громким плещущим звуком, снова заторопились и дробно зашумели. Теперь, когда солнце скрылось за плотной дождевой тучей, Гэвин смог лучше рассмотреть лицо соседа. Оно было почти усталым. Найнс вопросительно смотрел Гэвину прямо в глаза, снова затевая свою обожаемую игру в гляделки. Только теперь это были гляделки с выяснением отношений. Допрос с пристрастием. Приём у психотерапевта. Взаимная явка с повинной.       — Да, Гэвин. Ты не один из этих моих. Я в курсе, спасибо, что напомнил, — как-то очень ядовито поблагодарил он, выходя из привычного образа человека, который контролирует каждое своё движение или слово, — конечно, если бы ты был одним из них, то мы бы и не разговаривали сейчас. Знаешь, Гэвин. Иногда ты меня очень сильно... бесишь. Я никогда не одобрял физического насилия, но тебя хочется... Не знаю. Ударить? Или сказать какую-то мерзость. Ничего не могу сделать с этим желанием. Потому что знаю, что тогда ты меня заметишь и услышишь. Ты же всё время смотрел сквозь меня, Гэвин. Помнишь? Даже моё имя не мог запомнить, хотя я тебе представлялся. Но стоило устроить всё это... Неважно... Я хочу сказать, что ты ничего обо мне не знаешь, Гэвин, но делаешь свои странные выводы. Как будто я под следствием. Только почему-то без права голоса и адвоката. Так что это ты всё усложняешь, а не я.       В его голосе прозвучало почти не сдерживаемое раздражение, и это показалось Гэвину ужасно приятным. Таким согревающим и ласкающим слух. Это рычание. Эта гневливость и эта претензия. Оказывается, Найнса тоже можно было вывести из равновесия. Ему тоже было хуёво. Его можно было разозлить так, что привычное спокойно-красивое лицо стало жёстким, а тень под нахмурившимися бровями резко подчеркнула недобрый прищур светлых глаз.       — А вот тут ты ошибаешься, сто девятый, — нервно засмеялся Гэвин, искренне любуясь этой злостью, которую сам вызвал, как индейский шаман, призывающий грозу, — проблема как раз в том, что я знаю о тебе слишком дохуя. Я знаю даже то, что мне знать не полагается. Знаю, как пахнет твой блядский парфюм. Я только по этому запаху в коридоре могу определить, дома ты или нет. И мне даже прислушиваться не нужно, что там происходит в твоей квартире: взбиваешь ты сегодня масло с очередным своим амиго или нет. А когда я встречаю на улице или на работе кого-то, кто пахнет так же, то думаю: «Чёрт, он просто купил такие же духи или тоже тёрся рядом с Найнсом или обжимался с ним?» Я знаю, как ты ходишь. Ты ведь, сука, даже не замечаешь. Но идёшь ты так, будто тест на алкогольное опьянение сдаёшь. «Пройдитесь вдоль этой прямой линии, сэр!» Ты как сраный канатоходец. А ещё у тебя вечно правая рука в кармане пальто спрятана. Так что да, у меня, блядь, подозрения, что у тебя там заточка. И иногда мне кажется, что ты зарежешь меня. Ебанёшь прямо по горлу раскладной нава́хой. Вот так. От уха до уха. Я видел такое пару раз, очень зрелищно. А ещё ты не даёшь мне спать, Ричард.       — Гэвин, — Найнс остановил его и поморщился, как будто только ему стало очень неприятно. Желая возразить по существу, он попытался договорить: — Послушай, я ведь больше...       — Нет. Ты послушай. Ты не даёшь мне спать, Ричард, — медленно договорил Гэвин. — Ты меня достал так, что я хочу съехать. Меня всё здесь доебало. И новый мэр, и веганский ресторан на углу, эти фонари, которые мне глаза выжигают, и табличка со списком жильцов, и ебучие новые правила на каждом шагу. Дверь эта меня доебала. Но поверь, ты доебал больше всех. Когда ты трахался дома, я хотя бы знал, что у тебя вечная карусель. Сегодня одно, завтра другое. В среду Алехандро, в пятницу Фернандо, а в воскресенье, в рот его иметь, Гэвин. А теперь, когда за стенкой никто не орёт, я думаю, что ты просто остановился на ком-то одном и поёбываешь его в другом месте. Трахаешься прямо в университете, в парке или в мотеле «Лиловоглазая Дилайла», в таком, знаешь, с номерами для молодожёнов. И вы там радостно елозите жопами по красным простыням, вырабатывая статическое электричество.       Он остановился слишком поздно, чувствуя, что задыхается от нервного перевозбуждения и что снова, вместо того чтобы послушать доброго совета бабули Рид, он напиздел столько, что переезжать придётся немного раньше, чем планировалось. Желательно прямо сейчас. Просто встать и, не прощаясь, пиздовать в закат, сесть на автобус до Канады и никогда больше не возвращаться.       Кто заставлял его исповедаться сразу за всё? Сливаться, как последний мудак? И — самое хуёвое — лучше ему от этого не стало. Было стрёмно. Он сам себе казался не Гэвином Ридом, а истеричной миссис Найнс, которая жалуется муженьку, который любит поебаться на стороне и совсем не боится ада. Ну и дол-бо-ёб же ты, Гэвин Рид!       Он встал, понимая, что надо срочно покурить, и Найнс вскинул голову, вглядываясь в расстроенное лицо.       — Гэвин, — позвал он его, а Рид только досадливо хмыкнул, привыкая к этому позорному ощущению, когда всё, что надо было прятать, резко вывалилось в самый неподходящий момент и в самом неприглядном виде.       Его больная ревность к постороннему мужику, от которого то хотелось свалить на Аляску, то надеть наручники, чтобы тот даже поссать спокойно не мог без детектива Рида. Гэвин достал из кармана куртки пачку сигарет, прошёлся до кухни, где стояла пустая отмытая пепельница. Он немного подумал, потом подхватил её двумя пальцами и вернулся обратно. Грузно свалился на скрипнувший диван. Подумал о том, а какая теперь, собственно, разница? Словом больше, словом меньше. Теперь уже совершенно насрать, сколько тайных фактов из его жизни Найнс знает. Один или сто один. Он ведь не уходит. Сидит. Смотрит. Ему наверняка хочется ещё охуительных историй от своего пиздабольного соседа. Что ж...       — Не думай, что мне сильно нужно твоё понимание. Или сочувствие. Или ещё какая-нибудь гуманитарная помощь. Считай, что я сегодня в настроении пообщаться. Но не думай, что это нас типа сближает. Быть твоим четверговым или понедельничным Гэвином я не собираюсь. Слышишь? Мне это не надо, и тебе точно не надо. И вообще мне всё равно нечего было бы тебе предложить, кроме своих заёбов, Ричард. И уж поверь, список моих недостатков не пропорционален длине моего члена. Заёбы, нервы, вредные привычки и среднестатистические физические данные. Ну? Что ты так на меня смотришь?       — Можно? — Найнс глазами указал на пачку, а Гэвин пожал плечами — «бери». Они оба закурили. Ричард ни о чём его больше не спрашивал. А Гэвин говорил то, что в голову приходило. А в голове была только работа. Бессвязная, путаная история о срочных вызовах, долгих потных сменах, людях, которые творили такое, что...       Это были неаппетитные рассказы. Такие, которые совсем не годятся для экранизаций. Слишком натуралистично, шероховато и без всякой морали. Без надежды. Без прикрас. Он описывал всё, что видел и что закогтилось о его память, не отпуская даже годы спустя. Серые, пахнущие блевотой, кровью, отсыревшими от ссанины матрасами в притонах, подвалах, под мостами. Гниль и плесень. Кислый запах тел, густая вонь в душных помещениях. Бессвязные, полусумасшедшие вскрики и ругань, от которой даже ему было не по себе. Проклятия. Ноющие и пускающие слюни на допросах бугаи, которые не стеснялись ломать руки своим жёнам, но ссали от одной мысли, что их могут выебать за это. Наркоманки, прятавшие дозу за подкладкой в детских колясках и забывавшие, что дети тянут в рот всё, что видят. Беспризорники, подрабатывающие проституцией, чтобы иметь возможность переночевать в мотеле, а не на улице. Бывшие работяги, барыжащие на улицах просто потому, что нечем платить кредиты. Неприглядно, грязно, мутно. Совсем не драгоценная фреска на музейной стене.       Затушив очередную сигарету в пепельнице и чувствуя, что в голове стало совсем пусто, а горло саднит от этой почти двухчасовой речи, Гэвин остановился так же внезапно, как и начал. Ричард за это время не сказал ни слова. Он сидел расслабленно и отрешённо, курил, слушая то, от чего даже у Гэвина перекручивало кишки. Воспоминания о делах, после которых ему хотелось положить на стол Фаулера заявление об уходе. Наверное, у всех ребят в участке были такие дела и такие дни, когда всё казалось бессмысленным. Барахтаться в этой пакости, в придонном слое жизни, марать не руки, а свою память в этой мерзкой, заразной слякоти было тяжело. Привычка, конечно, спасала, но иногда случалось что-то такое, что выбивало Гэвина из колеи надолго и мучило ощущением непроходящей, стоящей комом в горле тошноты. Он вытошнил это с мучительными спазмами, с кровью и понял, что сегодня точно больше ни одно из этих воспоминаний к нему не вернётся. Он выплеснул это из себя, как грязную воду из ведра.       Пока Гэвин говорил, в гостиной стало совсем темно. Они до сих пор не зажгли света, да он им был и не нужен. Огонёк сигареты Ричарда ещё несколько раз прочертил короткую траекторию от исцарапанного подлокотника до губ, а после опустился к столу и потух, тщательно растёртый о тяжёлое стеклянное дно пепельницы.       — Спасибо, — вдруг сказал Ричард очень спокойно, но значительно, глядя на Гэвина так, будто тот ему выдал что-то охуенно секретное и важное.       У него был такой просветлённо-сосредоточенный вид, словно Гэвин рассказал ему, кто убил Кеннеди или где затонула «Золотая эскадра» с испанскими сокровищами. На этом коротком «спасибо» их разговор и закончился.       Найнс тихо поднялся, прошёл к двери, на короткое мгновение мягкое коридорное освещение вырезало его силуэт в светлом прямоугольнике дверного проёма, и снова всё погрузилось в сумерки с блуждающими по стенам огоньками: светом фар проезжающих по улице автомобилей.