В глаза

Чарльз находил это желание матери глупым. Он не видел смысла переводиться в частную школу в выпускном классе. Да, иногда ему мешали: он выглядел слишком отчужденно среди других учеников, хотя, казалось, дружил со всеми, улыбался и постоянно пересаживался от одного к другому. Но он то слишком ровно держал спину, то отвечал на вопрос учителя слишком заумно, то подолгу цитировал французских философов на уроках литературы. По мнению других, Чарльз был слишком манерной принцессой для такого простого места, для всего лишь школы: никогда не клал в кафетерии локти на стол, не пачкал рукава рубашек, не курил за углом. Слишком хороший мальчик даже среди других хороших мальчиков — деликатный юный богач, на которого только девочки вешались. Чарльз не сопротивлялся женскому вниманию, но общество недалеких дам находил скучным и навязчивым, бесполезным. Большую часть времени он смотрел в окно, слушал вполуха, а учился все равно лучше всех. Это привлекало лишнее внимание, как, впрочем, и личный водитель, приезжающий на шикарном лимузине к зданию потрепанной годами школы. К началу выпускного класса миссис Ксавье посчитала, что аттестат её сыну лучше получать в частном учебном заведении, где благополучно училась его почти сестра — на самом деле, всего лишь кузина — Рейвен и не имела совершенно никаких жалоб. Учителя были квалифицированные, знали о конфиденциальности чуть больше, чем другие люди. Они не оглашали ошибки и не попрекали незнанием — всего лишь учили так, как ей нравилось. Чарльз не испытывал желания сменить школу, но к старой толком и не привязался. Здесь не было никого, с кем можно было бы вести достойную беседу, а цеплять барышень можно было и прямо посреди улицы с его очаровательной внешностью. Ксавье никогда не пренебрегал своей особенной привлекательностью: юноша напоминал героя романтического произведения, разве что только имел черты в себе более хрупкие, нежели в то время принято было считать модным. Тем не менее, пусть он и видел свою внешность слегка феминной, он не считал это недостатком. Со временем он бы стал мужественнее, а пока это имело определённый шарм, что тоже было на руку. На самом деле, перед первым учебным днем Чарльз страшно волновался. Он не мог представить, кто ждал его по ту сторону витых ворот школы, но мать, сидящая за рулём, бросила на него острый взгляд, и юноша не смог больше топтаться на месте. Рубашка и брюки были по-прежнему идеально выглажены, волосы уложены ещё с вечера, ботинки начищены до блеска. Тем не менее, Ксавье громко сглотнул, поднимаясь по широкой лестнице к парадному входу. В чёрной сумке через плечо лежали несколько свежих тетрадей и необходимая канцелярия, негромко звякал брелок — металлическая пешка на короткой цепочке. Просто Чарльз страшно любил играть в шахматы и даже посещал шахматный клуб в начальной школе. Но он слишком часто выигрывал, дети с ним тягаться не хотели, ровесники тоже чувствовали себя слишком глупыми, а тренером был долговязый сухонький дедушка, который даже мухлеж спускал с рук и постоянно поддавался. С ним было слишком скучно, и вскоре Чарльз бросил шахматный клуб. Размышления о детстве ненадолго отодвинули вяжущую руки и ноги канатом тревогу. Но как только Чарльз влился в толпу школьников — в основном ровесников —, паника накатила с новой силой. У юноши имелось достаточно уверенности, но атмосфера в этом месте выглядела совсем чуждо, не как в простой школе. Здесь появление новенького встретили тишиной, морем косых взглядов, скользящих по коже, ощупывающих, цепляющихся за каждую мелочь. Чарльз не мог найти Рейвен, и от дикого напряжения он был готов заплакать, стоя у своего подписанного шкафчика. Жизнь явно не готовила его к такому теплому приёму. Детей в этой школе было ощутимо меньше, зато они знали друг друга в лицо почти поголовно. Незнакомая личность навела шороху в рядах учеников: кто-то смотрел открыто, без опаски, а кто-то бросал взгляды украдкой, делая незаинтересованный вид. Но вот светлая макушка кузины замелькала в толпе, и волнение немного поутихло. Ксавье достал из шкафчика несколько учебников, вспоминая полученное вчера на почту расписание, и бегло окинул взглядом их обложки: частное издание со специальными коррективами, кажется, было выпущено именно для этой школы, эксклюзивно. Рейвен подоспела к тому моменту, когда кузен ещё не успел переключить свое внимание на шнурки блестящих туфель, но уже заканчивал знакомство с учебной литературой. Девушка повернулась к кому-то из своих знакомых и что-то прошептала на ухо — толпа, узнав желаемое, начала разбредаться. То, что у Чарльза были связи в рядах, как оказалось, местной элиты, давало ему преимущество, и отныне никто не мог даже думать о том, что новичок — чужак. — Опять накрутил себя, — проворчала Рейвен, покрепче ухватив брата за руку, — глаза на мокром месте. Выглядишь, как побитый щенок. Девушка вела его по прямым коридорам, пока он силился запомнить дорогу. Проблем с памятью у Чарльза никогда не было, поэтому в здании он должен был освоиться быстро. Тем более, корпус был не такой уж и большой, просто засчёт увеличенной площади кабинетов создавалось такое ощущение, будто они сейчас не в школе, а в настоящем дворце. Рейвен усмехнулась: — Ты живёшь во дворце, прекрати смотреть на все вокруг такими блестящими глазами, — пробормотала она, выходя буквально в центр здания, — до начала занятий ещё есть время, я бы хотела познакомить тебя с остальными. Только, боже, что мы родственники — ни слова. Прошу, — она ласково подмигнула ему и сложила ладони лодочкой, изображая молитву. Чарльз издал смущённый смешок, все ещё вполне восхищённо оглядываясь. Кузина встала перед белой дверью с табличкой А-2, повернулась к юноше и придирчиво оглядела его с ног до головы. Вздохнув, она поправила медную прядь, выбившуюся из его идеальной укладки, проверила галстук, рубашку и даже запонки. — Тут нет особого дресс кода, если что, — как бы вскользь упомянула Рейвен, явно намекая на что-то конкретное, — поэтому, если ты придёшь в растянутом свитере или том ужасном лиловом пуловере, то тебя не погонят прочь метлой. Хотя выглядеть ты будешь просто жутко, — девушка сморщила носик, — вот эти все твои пиджаки-рубашки — отличное дело, выглядишь солидно, как какой-нибудь профессор. Прежде, чем войти, Рейвен ещё раз, будто паникуя, поправила его причёску, мягко взглянула в его синие глаза и повернула металлическую ручку. Щелчок прозвучал довольно громко на фоне размеренной беседы новых одноклассников. Молодые леди и джентльмены обратили свои взоры на пришедших: Рейвен была награждена вполне тёплыми улыбками, а Чарльз получил несколько заинтересованных взглядов, которые в течение нескольких секунд разглядывали его шёлковый костюм, подаренный матерью на Рождество. Если бы не кузина, юноша бы продолжил смущённо топтаться на пороге. Даркхолм утянула его в центр комнаты и закрыла дверь обратно. На диванчиках за кофейным столиком расположились несколько человек, в районе десяти или меньше. Чарльз выдавил из себя робкую улыбку, и получил несколько похожих в ответ. Рейвен, спохватившись, начала представлять друзей: — Это Эмма, — голубоглазая блондинка сдержанно кивнула и вежливо улыбнулась, — Хэнк, — молодой парень поправил очки, прячась за огромными стёклами линз и смущённо пожимая хрупкую протянутую руку Ксавье, — Азазель, — он узрел нахальную усмешку и всклоченные волосы, — Мойра, — дежурная улыбка и движение хрупких плеч на мгновение заняли все внимание Чарльза, — Алекс, — этот первым потянулся к его раскрытой ладони и радостно затряс её. Шон попросил называть его Банши, Энджел сверлила новичка напряжённым взглядом, Армандо — носитель гордой клички “Дарвин" — тепло улыбнулся Чарльзу и проворковал что-то про помощь. Вдруг Рейвен замерла, обвела компанию идущим взглядом и нахмурилась, поджав губы. — Где Эрик? — недовольно уточнила она. Эмма пожала плечами и поправила задравшийся рукав. — Ты же его знаешь: опять нарушает правила. Не удивлюсь, если он все-таки проколол себе ухо, — Фрост усмехнулась, — или опять подрался. Это же Эрик. Азазель рядом довольно закивал, мечтательно возвел глаза к потолку, будто воображая, как этот неизвестный Эрик вновь бесчинствует. Чарльз ни разу не видел этого человека в глаза, но его образ упрямо рисовался в сознании: косуха, нелепая стрижка, сбитые костяшки рук, синяки на скулах и висках, рассеченная бровь, высокие армейские ботинки. Звучало неплохо, выглядело симпатично. Юноше не терпелось познакомиться с этим загадочным Эриком поскорее. — Хочешь сказать, что он сегодня опять завалится посреди урока с разбитой губой? — повысила голос Рейвен. — Чёртов магнит для неприятностей! — девушка раздосадованно топнула ногой, и каблук её чёрной туфли громко ударился о пол. Эмма хохотнула и покачала головой. Её рассказ о том, как Эрик весь день просидел за партой со сломанным ребром, поразил Чарльза до глубины души, и несколько минут стояло тягучее молчание. Рейвен хлопнула себя по лбу, взмахнула рукой в сторону кузена и, наконец, изволила его представить: — Чарльз Ксавье, мой хороший друг. Знакомство протекало вполне весело, разве что загадочный Эрик заставлял юношу постоянно крутить головой, чтобы не пропустить его появление. Мойра вежливо предложила кофе, и вот уже несколько минут ребята довольно чаёвничали, непринуждённо беседуя. Оказалось, что обучение в частной школе имеет свои преимущества. Особенно Чарльзу понравился торт, предложенный к чаю, кажется, Энджел? Ему нравилось местное гостеприимство, но любопытство, буквально душащее, не давало покоя. — Ох, у нас в школе строго ограниченное количество мест, — Эмма отпила из чашки, изящно оттопырив мизинчик. Её степенность и грациозность буквально очаровали Ксавье, и он был готов смотреть часами лишь на то, как его новая одноклассница пьёт чай. А когда она процитировала Евклида, юноша был, честно говоря, сражен наповал. Он впервые сталкивался лицом к лицу с интеллигенцией в рядах своих ровесников, и подобное знакомство стало лучшим событием за последние несколько лет его жизни. Если ещё полчаса назад Чарльз жутко жалел, что поддался иррациональной прихоти матери, то сейчас он видел в этом чуть ли не смысл своей жизни на ближайший год. — Что ж, — Эмма продолжала беседу, ненавязчиво расспрашивая новичка обо всем, — куда планируешь податься после школы, Чарльз? Юноша неоднозначно пожал плечами. Он ещё не совсем определился. — Не знаю. Мама настаивает на Кембридже, а я выбираю между Колумбийским и Оксфордом. Не очень хочется уезжать далеко от дома, но у меня шотландские корни, так что будет, в принципе, не так уж и плохо вернуться на историческую родину. Мы… — Чарльз взглянул на Рейвен и осёкся, — моя семья переехала из Лондона несколько лет назад. Мойра улыбнулась ему: — Это заметно. Из Англии можно уехать, но Англия из тебя никуда не денется, да? — она поставила пустую чашку на кофейный столик и закинула ногу на ногу, сложив руки на коленях. — У тебя заметный британский акцент, — кивнул Азазель, — друзья, если мы будем так много болтать, то опоздаем на урок. Идемте же. Чарльз подхватил свою сумку, но Рейвен остановила его. — Это наша комната, — сказала девушка, оглянувшись на стоявших в дверях одноклассников, — ты можешь оставить вещи здесь. Класс этажом выше. Ксавье пожал плечами, взглянул на кузину и положил сумку в угол дивана. Остальные почти не носили с собой вещей: небольшие клатчи девушек остались на столике, нечто, похожее на чемоданчик и принадлежащее Хэнку, стояло возле дивана на полу. — Копаешься, как кисейная барышня, — Рейвен фыркнула и закатила глаза, — и нам всем придётся его терпеть, представляете?! — наигранно возмутилась она и бросила короткий взгляд на смущённого её словами кузена. Мойра пожала плечами и сказала нарочно очень тихо: — Да ладно, твой друг очень даже милый, — и её лицо украсил бледный румянец. Энджел заговорщицки подмигнула ей, а Эмма смерила их недовольным взглядом голубых глаз. — Поспешим, — звучно бросила Фрост, — опаздывать очень неприлично. Процессия из учеников отправилась к красивой лестнице с витыми узорами на ступеньках. Чарльз не считал себя большим ценителем искусства, но обустройство здания ему ужасно нравилось: он постоянно смотрел на все, буквально отпечатывая в своей памяти образы той или иной двери, лепнину, узоры. Да уж, довольно симпатичное местечко, хотя выглядит вполне современно со всеми этими стилистическими пережитками прошлого. А ещё Ксавье внимательно слушал пояснения Эммы и Рейвен, постоянно оборачиваясь в ту или иную сторону, чтобы получше разглядеть то, о чем говорили девушки. Иногда в обсуждение вклинивался Шон, но он слишком много тараторил, да и был слишком увлечён болтовней Алекса, чтобы всерьёз участвовать в разговоре. Наконец, они повернули в коридор, увешанный картинами в широких рамах, после которого их ожидал вытянутый холл. — Господи, опять эти мелкие недоразумения, — Азазель закатил глаза и сложил руки на груди, — все настроение испортили. — Привет, старик, — светловолосый парень шутливо ударил Азазеля кулаком в плечо и радостно осклабился, — а где Эрик? — Нам очень нужен Эрик, — с милым, но в то же время жутко нелепым немецким акцентом поддакнул его друг, — о, здравствуйте, — он обратил свое внимание на Чарльза, — фройляйн представят нам своего нового друга? Рейвен испустила смешок, глядя на них. — Это Питер, — неугомонный пепельный блондин что-то тараторил в уши Алекса наперебой с Шоном, — а это Курт, он… — Мой младший брат, — перебил её Азазель, — прости, слишком люблю говорить это. Чарльз вытаращил глаза. — Но вы не похожи совсем, — его брови взметнулись вверх от удивления. — В этом весь смысл, — Азазель загадочно ухмыльнулся, — на кой черт вам сдался Эрик? Питер застыл, неловко почесал в затылке и наморщил лоб. Позади раздался вздох Эммы, буквально значивший “этот болван снова что-то натворил”. Загадочная фигура Эрика очень интересовала Чарльза, но он не посмел вклиниваться в этот плохо клеящийся диалог, скорее напоминавший какое-то жалкое подобие разговора. Азазель закатил глаза и нахмурился, глядя на брата. Курт сделал несколько шагов назад, глядя на него испуганными глазами. Кажется, такое происходило здесь каждый день. Позади раздался грохот хлопающей двери, Чарльз вздрогнул и вновь сконцентрировал свое внимание на новых знакомых. Питер сильно побледнел, и если бы его волосы встали дыбом, он бы стал похож на блестящую щётку для обуви в своей яркой серебристой куртке и заношенных кроссовках. Он развернулся, явно намереваясь бежать, и сорвался с места, сверкая своей шикарной одеждой. Это было настолько ослепительно, будто Питер носил на себе фольгу для выпечки, а не всего лишь кожзам. Грохот приближался, и теперь это был звук тяжёлых шагов. Человек бежал, и Чарльзу показалось, что он ещё довольно далеко, хотя шуму от него создавалось довольно много. Юноша развернулся, чтобы задать вопрос, но не успел: незнакомец сшиб его с ног, и Чарльз рухнул на пол, больно стукнувшись лбом о чужой острый подбородок. Где-то рядом выругался Алекс, за ним Шон, а Эмма с Рейвен попросту расхохотались. Чарльз лежал на спине, глядел в потолок и пытался заставить себя не застонать от неприятного жжения во лбу. Приподнявшись на локтях, он с трудом сфокусировал взгляд на виновнике аварии: кажется, его ровесник, высокий, худой, широкоплечий, с острыми чертами лица. — Эрик, так ты знакомишься с новыми одноклассниками? — сквозь смех выдавила из себя Рейвен, и Чарльз ощутил, как нелепая детская обида встаёт поперёк горла. — Чарли, — опомнилась она, — ты как? Он тебя сильно приложил по голове… Эрик был увешан железом почти буквально: кольца, одинокая серёжка, куча заклепок на джинсах и металлические вставки на ботинках. Неподалёку валялась — вы шутите? — увешанная цепочками косуха, предположительно, принадлежащая Эрику. — Извини, — что-то холодное коснулось лба Чарльза в месте удара, — надеюсь, шишки не будет. Эрик прислонил к лбу пострадавшего жестяную баночку с газировкой, причём так и не раскрытую. Эмма смотрела на нового одноклассника обеспокоенно, а Чарльз чувствовал, как его немного пошатывает из стороны в сторону, когда он поднялся на ноги. — Точно, кисейная барышня, — вдруг выдал он, глядя на Рейвен, — это смешно, но меня как будто поезд переехал. Кузина взглянула на Эрика, недобро сощурившись. — Да уж, ты, Леншерр, чёртов дирижабль на колёсах с глазами на бампере. — Но разве у дирижаблей есть бампер? — озадаченно спросил Ксавье и ещё раз посмотрел на Эрика. Тот пожал плечами, махнул рукой и пробормотал что-то вроде “у меня есть дела, газировку оставь себе” и скрылся с места преступления в направлении улизнувшего Питера. Как ни странно, на урок Леншерр явился. Он занял место прямо позади Чарльза и долго сверлил взглядом его спину. Юноша чувствовал себя от этого довольно неуютно, потому что взгляд у Эрика был тяжёлый, стальной, наполненный какими-то сложными и страшными чувствами, но одновременно холодный, как борт ледокола в минус пятьдесят по Цельсию. Всю философию Чарльз провел в прострации, обескураженный случившемся. Рейвен весь урок трепала его за рукав, даже пару раз спросила, не стоит ли отвести его в медкабинет. Ксавье чувствовал себя немного взбудораженно, но головокружение и слабость оставили его через несколько минут после нелепого столкновения. На перемене Эрик ткнул его ручкой в спину, видимо, желая поговорить о чем-то, но Чарльз только подскочил на своём месте, покрывшись мурашками. — Ох, черт, извини, — снова пробормотал Эрик, — я тебя не покалечил? — его голос звучал довольно меланхолично, да и лицо оставалось вполне беспристрастным. Всё эмоции Эрика передавались сквозь взгляд, и Чарльз неосознанно сглотнул, пытаясь подавить в себе желание установить чересчур близкий зрительный контакт. Такой же считался в обществе довольно интимным, а юноша позволял себе смотреть в глаза всем подряд, и не видел в этом ничего такого уж непристойного. Потом он вспомнил, что нужно было ответить на вопрос. В горле неожиданно пересохло, сердце громко стукнулось о ребра — на миг Чарльзу даже показалось, что он слышал это нелепое киношное “ту-дум” —, и юноша отрицательно покачал головой, все ещё избегая зрительного контакта. Эрик смотрел на его лицо заискивающе, изучающе, как зверь обычно смотрит на добычу, потом улыбнулся ему. Хотя, наверное, больше оскалился: улыбка у Леншерра была довольно жуткая, но Чарльз все равно посчитал это довольно очаровательным жестом. — Тебе в куртке не жарко, мистер Байкер? — Алекс осклабился и показал что-то Эрику пальцами. Тот отмахнулся от одноклассника, как от назойливой мухи, закатил глаза и жёстко сжал губы. Да, прикид Эрика выглядел довольно душным в этот момент: за окном палило во все двадцать градусов, а во всем чёрном вряд ли было так уж прохладно. Впрочем, Чарльз в своём сером шелковом костюме выглядел ничуть не лучше. Кондиционер в помещении работал отлично, но Ксавье все равно снял удушливый пиджак, повесил его на спинку стула и опустил задравшиеся кружевные манжеты рубашки. Серебряные запонки бросали блики от солнечного света за окном на потолок. — Викторианская эпоха, — Эрик кивнул на украшенную кружевом рубашку Чарльза, — частный заказ? — Можно и так сказать, — пожал плечами Чарльз и поправил закругленный воротник, тоже изысканно украшенный, — а ты столь большой ценитель? Эрик почесал в затылке и состроил какое-то довольно знакомое выражение лица. — Отчасти. Мне просто нравятся красивые вещи. Не та красота в извращённом нынешнем понятии, а нечто более глубинное, нежное и чистое. Облаченный в чёрное с головы до ног Эрик вряд ли выглядел человеком с такой тонкой душевной организацией. Чарльз даже в какой-то степени завидовал ему: он сам не мог одеваться так броско — мать предотвращала любые поползновения в сторону смены имиджа, пресекла эту идею на корню ещё в раннем детстве, когда её сын хотел носить что-то, кроме детских клетчатых шорт на подтяжках и длинных традиционных чулок. Со стороны казалось, будто семейство Ксавье живёт в другой эпохе, каком-то ином мире, где мода так и застряла в средневековье. Чарльз продолжал носить нелепые рубашки с высокими накрахмаленными воротничками, золотые запонки, нелепые медальоны, реже — тонкие кольца, и то только на праздники, чтобы мама не возникала лишний раз. — Звучит здорово, — наконец ответил Чарльз и неловко начал заламывать пальцы. Эрик немного отрешенным взглядом смерил сие действо, но ничего не сказал, только задумчиво погрыз кончик ручки. Он выбивался из общей массы новых одноклассников только внешним видом, его внутренний мир — неогранённый алмаз. Так, по крайней мере, казалось на первый взгляд. Пока что нужно было притереться, обжиться в новом коллективе, чтобы так уверенно рассуждать о содержимом чужой души. После третьего урока началась большая обеденная перемена, которую другие ребята называли всего лишь ланчем. Чарльзу было непривычно такое расписание: в простой школе обед наступал после четвёртого урока, и давали на него всего-навсего тридцать жалких минут. Здесь же в распоряжении учеников было аж полтора часа, и юноша искренне не понимал, чем он должен заниматься в это время. Сумка осталась в общей комнате, личного ключа от которой он ещё не получил — Эмма сказала, что пропускную карточку выдадут в конце учебного дня, а пока ему стоит держаться рядом с кем-нибудь из одноклассников —, а в школьном шкафчике у входа лежало лишь несколько книг о генетике, которые пока что нельзя было начинать читать. Чарльз предпочитал более глубинное изучение, какие-то пометки, вёл конспекты, куда записывал всякие мелочи, сводил содержание книг разных авторов к чему-то более-менее частному и понятному для других. Таскаться хвостиком за Рейвен не хотелось. Они, может, и были довольно близкими родственниками, но после одного разрыва несколько лет назад почти не общались: девушка переехала в США, пока её кузен оставался в Лондоне. Тот день мог многое изменить в жизни Чарльза, но Рейвен без каких бы то ни было сомнений встала на сторону его матери: “Ты должен просто принять его, Чарли, — сказала тогда кузина, глядя на него упрямо и жёстко, — твоя мать имеет право любить других мужчин. Твой отец умер три года назад, не должна же она себя хоронить!” Чарльз находился в тяжёлых отношениях с новым ухажером матери, а когда тот сделал ей предложение, мальчик совсем раскис. Этот человек позволял себе поднять на него руку, желал переехать из Англии поскорее, потому что “здесь слишком мокро и серо”. Чарльза перспектива смены места жительства не радовала от слова совсем. Лишь спустя год после свадьбы матери он сдался: не было сил больше терпеть этого человека, не было драгоценной поддержки Рейвен. Одиночество просто загрызло, безысходность толкала к депрессии. В четырнадцать Чарльз долго принимал седативные, из-за которых ему пришлось сменить пять школ в Нью-Йорке. В последней он проучился почти три года, когда мать снова решила сменить обстановку и коллектив. В этой школе было предусмотрено многое, вплоть до всяких клубов и дополнительных занятий. Чарльз планировал вновь записаться на скрипку, классическую литературу и что-нибудь ещё, лишь бы возвращаться домой затемно и пересекаться с отчимом минимальное количество раз в неделю. На выходных стоило бы тоже придумать что-нибудь, потому как раньше юноша посещал школьные бейсбольные игры в качестве болельщика. Пришлось спуститься к шкафчикам, чтобы найти себе хоть какое-то дело. Рейвен даже не спросила, все ли в порядке, не подала никаких знаков и не изобразила хотя бы тень своей тоски по драгоценному кузену. После этого настроение опустилось куда-то ниже плинтуса, и пропало всякое желание вести светскую беседу в кругу вполне образованных людей. Алекс подловил новенького в коридоре. — Тебя все потеряли, чувак. Пойдём обедать, не будешь же ты до вечера голодный ходить, — сварливо, как бабуля, протараторил он, подхватив Чарльза под руку, — у нас не принято учиться на пустой желудок — так тяжелее думать. Ксавье не видел препятствий к совместному ланчу, но он всю школьную жизнь сидел за столом один. Никто не хотел трапезничать с ним: этот мальчик ел слишком чопорно, будто смакуя, и за двадцать минут устраивал такой гастрономический экстаз окружающим с одной только чёртовой котлетой. Чарльз умудрялся превратить пачку конфет в настоящую пытку для любого одноклассника, и, честно сказать, многие завидовали такому умению и даже открыто ненавидели. Саммерс глянул на обложку огромного фолианта, сощурился, прочитал название на корешке, выполненное золотистым тиснением и удивлённо вскинул брови, через полсекунды сморщившись, как будто откусил немытый лимон. — Генетика? А ты знаток? Чарльз пожал плечами, всплеснул свободной рукой и показал что-то, означающее “относительно” или “вроде того”. — Ужас, тяжёлая наверное? Давай я возьму! — Алекс был готов вырвать книгу из рук одноклассника, но Чарльз вцепился намертво. Его смущало происходящее, и он никак не мог сообразить, как бы выйти из этой неприятной ситуации. — Ох, она совсем не тяжёлая. Я сам справлюсь, я же все-таки взрослый парень, ладно? — Алекс стыдливо улыбнулся, кивнул и отступил. — Поспешим! Сегодня на десерт такое вкусное парфе подают, я бы сдох за добавку! — воинственно добавил Саммерс, вцепился в руку новенького и потащил его за собой. Чарльз не был хлюпиком, но он с трудом поспевал за первой космической, на которой несся его одноклассник. Казалось, Алекс так очарован предстоящим обедом, что его сейчас даже конец света не остановит. Ну, по крайней мере, его не остановила дверь, которую он бесстыдно распахнул ногой. Чарльз неловко ввалился вслед за ним в подобие столовой. Это место было в хорошем смысле подобием столовой из его старой школы: белые столы, аккуратные стулья с ажурными спинками, вместо жёстких лавочек, большие окна с видом на парк во внутреннем дворе. А ещё так пахло едой, что желудок непроизвольно заурчал. Новая школа все больше и больше нравилась Чарльзу, хотя он провел в ней от силы полдня. Эрик приглашающе похлопал по свободному стулу слева от себя, усмехнулся на покрасневшие кончики ушей одноклассника — живот Ксавье продолжал урчать от аромата пищи, доносящегося с кухни — и даже вполне галантно отодвинул ему стул. Смятение захватило Чарльза с головой, пока Азазель пораженно уронил ложку в крем-суп. Дамы задерживались. — Опять у Эммы что-нибудь важное, — Эрик противно копировал её голос, — укатилось куда-то под диван, и она достать не может, — Леншерр праведно сморщился, — так что если кому чего принести, говорите сразу. — Принеси потом яблок, — попросил тихо Хэнк откуда-то из-за спины Чарльза, и Ксавье вскочил со стула, неожиданно побледнев, — ничего, скоро привыкнешь. Я довольно незаметный. Эрик недовольно сжал губы. Азазель закатил глаза, а Шон и Алекс синхронно хрюкнули, начиная громко смеяться. — Можешь захватить мою сумку, Э… — договорить Чарльз не успел. Эрик кивнул и широкими шагами направился к выходу. Ксавье не посчитал нужным заканчивать обращение к лицу, которое спешно покинуло помещение, так резко вышагивая своими невозможно длинными ногами. Эрик весь казался вытянутым, но это выглядело так естественно, будто он таким родился. В его движениях не было грации: спешка, отрывистость, резкость и скорость. Это было заметно даже в движениях его локтей во время того, как Леншерр писал конспекты. Удивительно было то, что он вообще писал. — Кто ты такой и что ты сделал с Эриком? — с удивлённым выражением лица спросил Азазель. — В последний раз, когда он добровольно кому-то что-то приносил, это был макет дохлой крысы, который он вручил на четырнадцатое февраля Эмме вместо валентинки. А Рейвен он подарил резинового жука-навозника. — Да, Мистик была в ярости, — возбужденно подхватил Шон, а Алекс кивнул, взмахнув своими короткими светлыми волосами. Чарльз показушно схватился за сердце. На самом деле, ему не очень хотелось, чтобы Эрик сделал ему какую-нибудь гадость. Он не был похож на того, кто мог портить людям настроение без особой на то причины, да и эти глупые подарки на бессмысленный праздник были вполне остроумной шуткой. Чарльз просто никогда не делал так, потому что ему бы и в голову не пришла такая мысль: подарить жука маме вместо шоколадного сердца. Ладно, она бы не впечатлилась, а отчим впал бы в бешенство, как это обычно бывало, если пасынок не мог угодить ему, оставаясь идеальным настолько, что не к чему было бы придраться. Кажется, Чарльз слишком глубоко нырнул в воспоминания и смог прийти в себя только тогда, когда его сумка шлепнулась ему на колени, а на соседний стул плюхнулся Эрик, закинув ногу на ногу. Жест, честно говоря, считался откровенно женским ровно до того момента, пока Чарльз не увидел это в исполнении одноклассника. Наверное, Эрик все делал так, как военный. Может быть, его голос отлично бы озвучивал приказы, вёл бы за собой тысячи, миллионы, и… Чарльз покачал головой и нахмурился. Его мысли вечно начинали уходить не в ту степь, когда стоило бы обдумать кое-что действительно важное. Эмма грациозно опустилась на стул последней из девушек, закинула ногу на ногу точно так же, как это сделал минуту назад Эрик, но этот жест почему-то не оставил такого яркого впечатления в памяти Чарльза. — Мы тут подумали с девочками, — Рейвен, Мойра и Энджел довольно закивали, — что раз уж у нас новый одноклассник, то стоит устроить на выходных вечеринку-посвящение. Что ты думаешь об этом, Чарльз? — Ох, — смущенно улыбнулся Чарльз и опустил взгляд, пытаясь скрыться от пытливого взора девушек, — правда, не стоит. Это всего лишь я, а устраивать праздник, считай, без повода, слишком уж помпезно. — Брось, — протянул Алекс, — оттянемся, расскажем тебе местные байки, всякие секретики, познакомимся поближе, — он нетерпеливо заерзал, — у нас такое все проходили. С самого начала были только Эмма, Эрик и Азазель — со средней школы ещё. Так что это обязательный обряд. Чарльз пожал плечами, выражая свое полусогласие. Он был совсем не против немного повеселиться, правда не совсем понимал, что ему стоит с этим делать. Никогда прежде ему не приходилось быть на подобных торжествах. — Просто Чарли — домашний ребёнок, — протянула Рейвен и отодвинула от себя уже пустую тарелку из-под супа, — он никогда не был на тусовках, — ужасающим шёпотом протянула она. Все картинно выпучили глаза, и только Эрик отнёсся к этому вполне спокойно. Он бросил короткий взгляд на сидящего рядом юношу, и Чарльз подарил ему робкую мимолетную улыбку. Весь обед они играли в гляделки, пока остальные решали детали по поводу вечеринки. Будущий праздник так всех взбудоражил, что голодный Алекс едва не забыл про шоколадное парфе. После ланча было решено выйти на улицу и провести немного времени на лавочке под раскидистым дубом, в тени листьев. Чарльз набросил ремень сумки, а Эрик позади него пораженно выдохнул. Юноша обернулся на звук его ошеломления, пока Леншерр непонятным взглядом смотрел на его брелок. Потом порылся в карманах и достал точно такой же. — Коллекционное издание чуть ли не десятилетней давности. Лондонская коллекция шахмат из специального нержавеющего сплава по сто долларов за штуку. Я свою получил лишь по счастливой случайности, говорили, что их и было всего две. Как ты её добыл? Чарльз взглянул в его светлые глаза, неловко почесал в затылке и закусил губу. — Оу, ну, я же англичанин. Отец подарил, потому что знал, что я с ума схожу по шахматам. Я так хотел её, что был готов на все. Он не отказал, и я получил её утром следующего дня. В Лондоне любят коллекционные штучки, но шахматы считают слишком устаревшей темой — ими только усатые пенсионеры и толстые женщины интересуются, — Ксавье погладил блестящий бок фигуры, — у меня ещё пара таких есть, только из другой серии — чёрные король и ферзь, выполненные из аметиста. Сейчас, наверное, одна такая будет стоить целое состояние. Лицо Эрика вытянулось, в глазах на миг блеснула зависть, а потом он смягчился. — Это все — мелочи, безделушки. Важнее, какие в них заключены воспоминания, — мудро изрёк он. Чарльз прикрыл глаза. Это был последний подарок, который он получил от отца. Вечером того же дня мистер Ксавье застрелился в своём кабинете, а содержимое его головы разметало по стене неровным пятном побуревшего красного. Чарльз вспоминал об этом дважды за свою жизнь: в первый он давал показания в полиции, второй наступил только что. От всплывшей в памяти картинки его замутило, ланч попросился наружу, и юноша сморщился, пытаясь проглотить рвотный комок. Так всегда происходило, когда Чарльз вспоминал что-то настолько омерзительное. Второй реакцией было то, что глаза неприятно защипало, и парень со свистом выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы. — Ты красный, как помидор, — обеспокоенно пробормотала обернувшаяся Эмма, — все хорошо? Чарльз неуверенно кивнул. Казалось, будто он качал не головой, а банкой с комком ваты внутри. Отпустило только тогда, когда юноша сделал несколько глубоких вдохов — дыхательная гимнастика всегда помогала справляться с неприятными воспоминаниями ничуть не хуже антидепрессантов. — Эрик, что ты, черт тебя дери, сделал? Он выглядит так, как будто сейчас умрёт! — Эмма была зла до неприличия. Чарльз вмешался до того, как его одноклассники успели по-настоящему поругаться. Фрост бы запросто отвесила обидчику не культурную затрещину, но виновник сыр-бора встал между ними ровно в тот момент, как девушка потёрла висок, сверкнула голубыми глазами и вскинула руку. — Эмма, все хорошо. У меня иногда такое бывает, это мелочи. Скоро привыкнешь, — к концу фразы Рейвен оглянулась на него с немым сожалением, но почти мгновенно отвела взгляд. После этого разговор как-то не клеился. Даже вечно трындящие Шон и Алекс сконфуженно сжимали губы, иногда бросая друг на друга многозначительные взгляды. Эмма шла впереди, иногда оглядываясь на Чарльза и Эрика, идущих в самом конце. Леншерр молчал, сжимал челюсть, кажется, испытывая страшную вину за случившееся. Чарльзу от этого неприятно сдавило горло, и он неловко ухватил одноклассника за край рукава косухи, пытаясь обратить на себя его внимание. Эрик тут же повернул голову в его сторону, но выражение его лица осталось прежним. Виноватым чувствовал себя уже Ксавье. — Прости, это все из-за меня, — Чарльз покачал головой, — просто иногда я впадаю в транс воспоминаний, ловлю своего рода триггер. Прежде со мной не случалось такого на людях. Леншерр как-то понимающе перехватил его ладонь и повёл за собой. Видимо, ему не хотелось тесниться с другими, да и Эмма все ещё не вышла из припадка необоснованной ярости. Не хотелось бы снова стать виновником перепалки, поэтому Чарльз лишь послушно сменил направление, сжимая в руке кожаный ремень сумки, чтобы тот к чертям не слетел с хрупкого плеча. Они сели на скамью, сокрытую в листве розового куста. — Здесь можно помолчать, — бросил Эрик и уставился на него, будто видел в последний раз. Чарльз оценил. Молчать с Эриком оказалось невыносимо приятно. Они в глухой тишине, нарушаемой лишь отдалённым рокотом голосов, смотрели друг на друга, и Леншерр все ещё не выпускал его руки из своей. То есть, он, конечно, не держал её в тисках, но ладонь Чарльза все ещё продолжала лежать поверх его в совершенно ненавязчивом, но таком по-странному даже интимном жесте. Эрик переводил глаза с его лица на небо, хмурился, нелепо напрягая челюсть, а потом повернулся, весь напрягся, будто физически заставлял себя молчать. Чарльз уступчиво улыбнулся ему, прерывая тишину довольно громким вздохом. — Кажется, нам пора? — он потянул ладонь Эрика на себя, и тот кивнул, ещё раз взглянув на безоблачное небо. Леншерр встал, потянулся, и Чарльз завис взглядом на его широких плечах, обтянутых чёрной водолазкой. Наверное, никогда прежде он не видел настолько геометрически идеальной фигуры. Сердце ухнуло вниз с очередным “ту-дум”, и Ксавье помотал головой, избавляясь от этого странного чувства. Всё внутри приятно вибрировало от каждого движения. — Как насчёт завтра сыграть в шахматы во время ланча? — беззаботно спросил Эрик. В первые десять минут он позорно продул. В итоге следующую партию они не закончили даже на второй день, а на третий Чарльз просто поддался, чтобы удовлетворить юношеское самолюбие нового друга. Вплоть до пятницы они почти всегда играли в шахматы, играли и в пятницу тоже. — Ты тоже будешь на вечеринке? Вчера Эмма выслала мне адрес, и… — Чарльз улыбался самыми уголками губ, глядя на то, как Эрик оглядывает взглядом доску и продумывает возможные варианты хода. — Извини, я не смогу прийти. Вряд ли я… буду свободен, — неоднозначно и довольно тоскливо отозвался Леншерр, стряхивая с плеча лепесток розы. Цветы прятались в его чуть вьющихся волосах, и наблюдать это зрелище без улыбки оказывалось совершенно невозможно. В такие моменты Эрик был похож на фотомодель, как минимум. — Ты занят почти во все неучебное время, — протянул Чарльз немного разочарованным тоном, — чем таким ты занимаешься? Эрик сморщился, вздохнул, но так ничего и не ответил. Ксавье понимал, что стоит соблюдать субординацию, и не стал давить. Если бы Леншерр захотел, он бы поделился этим, а сейчас пока не пришло время, и спешить было не к чему. — Шах, — выдохнул Эрик, наконец, передвинув слона. Чарльз так ничего и не ответил. Одноклассник посмотрел на него, и робкая улыбка тронула его губы. Юноша перегнулся через доску, потянулся своей длинной рукой к волосам Ксавье и лёгким движением пианистских пальцев извлёк из причёски ещё не зацветший бутон розы. Чарльз смотрел на цветок, нежно удерживаемый чужой ладонью, и снова чувствовал эту приятную вибрацию от груди до самого желудка. Странное ощущение. — Если я смогу выкроить вечером хотя бы час или два, я обязательно приеду, чтобы увидеть тебя и ребят, Чарльз, — Эрик впервые назвал его по имени, и от того, как оно звучало из чужих уст, сердце Ксавье вновь совершило кульбит. Он никогда не думал, что встретит такую сильную симпатию среди своего пола. Тем не менее, Чарльз не боялся быть другим — он хотел и делал так, как считал нужным, не считая некоторых оговорок по поводу отчима и матери. Ксавье выхватил бутон, покрутил в пальцах и заткнул обратно в волосы, куда-то за ухо. — Чарли сегодня фея? — прохохотала проходящая мимо Рейвен. Эрик пожал плечами и снова улыбнулся одними глазами. Нужно было просто приловчиться, научиться отличать каждую малость, мелочь, ведь все имеет значение. И Чарльз научился читать его по позе, выражению глаз и лица, одежде, запаху, походке и порядку ношения колец. Например, тонкое Эрик надевал на левую руку, если спешил, а серебряное —, если волновался. Эти двое как будто приклеились друг к другу: сидели рядом, брали парные задания, если такие выдавали, ели одно и то же, исключая напитки. Чарльз пил слишком много чая, а Эрик потягивал кофе чашек по семь в день минимум. Но уроки пролетели как-то незаметно, и Чарльз вдруг понял, что может не увидеть нового друга до самого понедельника. Несмотря на то, что они обменялись номерами — Эрик единственный, кто получил личный мобильный Чарльза, а не работающий через раз домашний —, казалось, что эти пара дней утопят Ксавье в тоске. Отпускать Эрика так надолго совсем не хотелось. Тем более, Чарльз не знал, чем его дорогой друг занимается вне школы. А Леншерр всегда занят, после уроков у него чуть ли не каждая минутка расписана. — Прекрати так киснуть, — проворчал Эрик, — это всего лишь сорок восемь часов. И я снова буду с тобой, посидим под кустом, поиграем в шахматы. Кстати, ты вроде на скрипку записался? — Чарльз кивнул. — сыграешь мне как-нибудь на досуге? Могу тебе аккомпанировать, я неплохо владею пианино. В музыкальном классе можно будет развеяться в понедельник. Но только если ты не будешь изображать человека, которого ведут на эшафот. Чарльз вздохнул, изобразив какое-то подобие радости. В глазах Эрика это выглядело довольно жалко, но он все равно выдавил из себя неловкую улыбку. Каждый жест друга, даже самый простой и частый, вызывал какое-то приятное чувство, окутывающее мысли и все сознание. Эрику казалось, будто в голове облако сладкой ваты, пахнущее клубникой, но он продолжал носить кольца, косуху, блестящие серёжки, цепочки и тяжёлые высокие ботинки с тугой шнуровкой. Леншерр был похож на байкера больше, чем просто на ученика довольно престижной школы. Бунтарь. Чарльз сморщился, заметив вдалеке блеск серебряной куртки. Питер часто прерывал конец их очаровательного ланча, проведённого за очередной игрой в шахматы. Партия была закончена в честную ничью, пока Максимофф не подскочил, с хлопком опустив свою ладонь на широкое плечо Эрика. — Вы всегда вместе вне школы? — чисто из любопытства спросил Чарльз, вспоминая, как Питер без зазрения совести стащил футболку Леншерра и ходил в ней почти неделю. — Мы братья сводные, в одном доме вообще-то живём, — проворчал Максимофф, растрепав свои светлые крашеные волосы, — и дела у нас частично общие. Расслабься, Чарли, этот олух о тебе часами трындит, лопнуть готов от разлуки, когда тебя не видит, — Питер довольно осклабился, но тут же получил увесистую оплеуху от мрачного Эрика, — А, что, я вру что ли?! Да ты без него сохнешь, как кактус на морозе! Чарльз пропустил момент, когда начал тихо смеяться, глядя на разгорячённых братьев. Он был обескуражен подобной новостью, но не больше, чем обычно. Его новый друг имел множество скелетов в шкафу, но каждый показывал лишь по косточке. Это не напрягало, но иногда казалось, что рано или поздно Чарльз устанет от тайн и поставит Леншерру ультиматум: всё или прощай. На самом-то деле, едва ли он смог бы сделать нечто подобное в силу собственной мягкосердечности и доброты. Да и Эрик не совсем дурак, понял бы, что секреты создают пропасть между людьми, которая может стать бездонной в любой момент, когда чаша терпения оппонента будет переполнена. Конец учебного дня наступил так быстро, а Чарльз так и не успел наговориться со своим другом. Они долго прощались в опустевшем коридоре, и Ксавье бы смог улучить еще минутку со своим драгоценным Эриком, если бы не Питер, беспардонно утянувший брата за рукав излюбленной косухи. Они спешили. А Чарльза ждали клубные занятия: скрипка, стихосложение и генетика. Впрочем, толком ничего усвоить юноша так и не смог. Его мысли занимало сегодняшнее открытие, и через полчаса от долгих рассуждений внутри собственного сознания у него заболела голова. Пришлось оставить все дела и вызвать личного водителя раньше положенного. Мать никак не отозвалась на это, зато отчим разразился целой тирадой о том, что Чарльз обязан сообщать ему о своем прибытии не ранее, чем за полчаса до приезда. Юноша довольно грубо отозвался на это, измученный очередным приступом мигрени: — Я имею право приходить в свой дом тогда, когда захочу, не считая комендантский час. Напряжение возросло, и Чарльз ощутил себя неуютно. Ему было совсем не до того, тронет ли его отчим или нет, да и в присутствии матери он вряд ли бы начал распускать руки. Может, он и не мог постоять за себя, но в плохом настроении запросто мог высчитать момент, чтобы позлить этого ублюдка. То, что подобная горячность вынудила его поступить опрометчиво, он осознал лишь после обеда в субботу: Чарльз собирался на вечеринку. Эмма решила, что всё в очередной раз проведут у нее дома, потому что родители укатили в деловую поездку на целых три недели. За это время ее дом можно было бы без труда отстроить заново. Ксавье не слишком спешил: одноклассница жила всего лишь через три улицы и перекрёсток в том же престижном районе, что и он, и вызывать водителя не было смысла. До начала празднества оставалось чуть больше часа, когда Чарльз в своих любимых зауженных джинсах и лиловом пуловере спустился к двери. Очередные придирки отчима не выводили его из себя достаточно, чтобы пробить на брань, но опаздывать на вечеринку, устроенную в твою честь — дело неприличное. Так что юноша поспешил натянуть туфли, но не успел: отчим грубо поволок его за загривок к лестнице. — Ты не пойдешь шляться, сиди и учись, — прошипел он. Чарльз протестующе задёргал ногами и вцепился пальцами в его руку. Это действие немало разозлило агрессивного человека. Парня насильно втащили по лестнице, и он, кажется, пересчитал копчиком все ее ступеньки. В дверном проеме своей комнаты Чарльз уперся из последних сил. Он не собирался оставаться дома, когда его ждали друзья, но и давить из себя оправдания перед психованным отчимом тоже. Подросток забрыкался сильнее, но вместо этого получил затрещину, которая, наверное, должна была быть пощечиной. Правая сторона лица вспыхнула болью, которая новым всплеском ударила по нервам, когда тяжелая рука пришлась почти в то же место второй раз. В голове неприятно звенело. Чарльз чувствовал, как немеет губа, то ли треснувшая от удара, то ли рассечённая, и уголок рта расчерчивает несколько капель солёной крови. Неприятное пощипывание почти не ощущалось на фоне острой боли в виске и скуле, которые будто отяжелели и, кажется, начинали опухать. Он покопался в своих вещах и выудил телефон. В отражении дисплея было плохо видно, начинали ли проступать синяки, но отёк увидеть было нетрудно. Праздник накрылся медным тазом, и сообщить об этом было некому. Можно было бы связаться через Эрика, и Чарльз попытался попросить у него номер Эммы или Азазеля, но вместо этого узрел СМС от оператора о том, что на счете недостаточно средств для совершения операции. Интернет был предусмотрительно выключен отчимом, и Чарльз вдруг вспомнил, как слышал механический стрекот замка. Он был заперт в собственной комнате, когда друзья ждали его не так уж далеко от дома, всего лишь в получасе ходьбы. Ксавье принялся перебирать возможные варианты побега: через окно вылезти было нельзя, дверь заперта, а другого выхода не наблюдалось. А прыгать с третьего этажа в ровные ряды кустов не только травмоопасно, но еще и очень заметно. Отчаянием сдавило горло, глаза защипало в приступе истерики. Чарльз воспринимал всё слишком близко к сердцу, но это событие было важным для него. Мать заявится не раньше, чем к полуночи, да и, вряд ли, она будет проверять замок в комнату своего сынули. А утром отчим будет изображать святую невинность и говорить, что пасынок запнулся о собственную ногу на верхней ступеньке лестницы и кубарем слетел вниз. Занять себя ничем не получалось. Стоило только подумать о том, что сейчас Чарльз должен быть совсем в другом месте, и накатывали неприятные слезы, которые то и дело обжигали болящую скулу. Юноша вытянул зеркало, которое использовал для некоторых своих опытов с комнатными растениями, из-под кровати и с ужасом взглянул на свое отражение: висок начинал темнеть синим, скула уже превратилась в одну большую саднящую гематому. Кольца с чужих пальцев оставили на нежной коже щеки несколько неглубоких, но ноющих царапин, которые всё равно терялись на фоне главной травмы. Копчик тоже болел, но не настолько сильно, как голова. Чарльз все равно извернулся, чтобы взглянуть на свою спину: несколько гематом портили молочную кожу в россыпи редких родинок, синяки располагались полосками ступенек, об которые юноша неприятно ударялся спиной каждый шаг, пока его волокли за загривок по лестнице аж на третий этаж. Даже заявление в полицию не прекращало избиений. Дело даже не успевали завести, как на счета очередного работника приходила кругленькая сумма: побои пропадали сами собой, а Чарльзу говорили “иди домой, мальчик, просто нужно смотреть под ноги”. Он до сих пор удивлялся, как ни одна его кость еще не была сломана. И это спокойное удивление пугало. Он не смирился, но не мог дать отпор и совершенно не представлял, что надо делать. Чужие касания пугали его, и порой даже похлопывание по плечу от Эрика заставляло его неосознанно закрывать руками грудь и в страхе жмуриться. Чарльз кое-как улёгся на кровати и попытался уснуть. Сон не шел: болело то там, то здесь, но стресс сделал свое дело, и юноша провалился в тревожную дремоту через добрые полчаса размышлений о собственных ничтожности и бесполезности. Из беспокойного сна его вырвала трель разряжающегося телефона. Ксавье с трудом нашел мобильный где-то у себя под подушкой и принял звонок, даже не взглянув на экран. Из динамика раздалось встревоженное: — Чарльз, где ты? — и сердце с противным бульком рухнуло в брюхо. Горло сдавило волнение. Чарльз не нашелся, что ответить, а продолжал напугано молчать, сжимая челюсти до боли в виске и скуле, которая медленно превращалась в невыносимую из-за низкого болевого порога. — Чарльз, ты жив вообще?! — Эрик перешел на крик, готовый в любой момент сорвать голос, звучавший так непривычно нервно. — Я пришел к Эмме, а от тебя ни слуху, ни духу, ни даже смс. — Все хорошо, Эр-рик, — заикнулся юноша, и это звучало настолько неубедительно и жалко, что на другой стороне трубки Эрик бессильно зарычал, — просто небольшие проблемы. Я не смог позвонить Эмме, да и вообще кому-то еще: деньги кончились на счету, как бы то нелепо не казалось. Интернета нет, да и телефон почти сел. Эрик явно не поверил в эту неубедительную брехню. Он устраивал ребятам разнос, ведь можно было и раньше вызвонить его и спросить хотя бы телефонный номер. На домашнем срабатывал только автоответчик, который на семнадцатом звонке слушать всем уже надоело. — Я сейчас… — телефон отключился раньше, чем Леншерр успел договорить, и Чарльз с разочарованием потряс мобильный, глядя в чёрный экран. Зарядка валялась где-то в комнате, но найти её вряд ли представлялось возможным сейчас. Да и телефон не включится сразу. Полностью разбитый Чарльз сжался в калачик на кровати, зажмурился и понадеялся, что сейчас этот ужасный сон прекратится. Этого, очевидно, не произошло, и разочарование накатило с новой силой, сжимая сердце в тисках, сдавливая грудь и горло. Юноша наморщил лоб и спрятался в пледе с головой, надеясь уснуть и больше никогда не открыть глаза — настолько было обидно и больно. Беспокойные рассуждения захватили разум Чарльза, и он вынырнул из них только тогда, когда громкий стук в окно, звон стекла нарушил его жалкую тишину. Юноша поднял глаза, когда небольшой камешек гравия с дорожки перед домом вновь ударился об оконное стекло. Пришлось слезть с постели и подойти, чтобы посмотреть, что происходит снаружи. Внизу стоял Эрик, взмыленный, взъерошенный и жутко бледный. Чарльз не понял, как он вцепился в оконную раму, высунул наружу часть головы и посмотрел на гостя. — Как ты сюда попал? — крикнул он вниз. Леншерр сморщился, поджал губы и сложил руки на груди, задрав голову вверх. — Перелез через забор, — он пожал плечами, — спустись. Чарльз покачал головой: — Не могу… я заперт. Эрик внизу нахмурился. — Вылезай по трубе сточной, я тебя поймаю. Чарльз стоял у окна в замешательстве и не знал, что ему делать. Вряд ли он смог бы сползти по трубе вниз и не расшибиться, да и ведь она кончалась ровно над окном кухни, а дальше пряталась в стену дома, потому что замаскировать её было нечем. Впрочем, глядя на своё распухшее лицо, он скорее боялся, что не понравится Эрику таким. Сейчас он с трудом напоминал себя, все ещё ходил по комнате в любимых лаковых туфлях и прихрамывал на левую ногу. Так что выбраться из дома без последствий все равно не вышло бы. Никогда не идущий против родительской воли и общепринятых моральных рамок Чарльз сдался, сел на подоконник и свесил наружу ноги. Падать с первого этажа было не так уж высоко, так что он не должен был разбиться насмерть при худшем исходе. Тем более, если рухнет на газон, а не на усыпанную гравием дорожку. Эрик стоял ровно под ним и внимательно смотрел, как Ксавье неловко сползает по водосточной трубе до окна кухни, упирается ногой в выступ, но соскальзывает. — Да прыгай ты, я поймаю! — восклицает Эрик недовольно, и Чарльз почему-то верит в это. Руки разжимаются сами собой, удара о землю не наступает, лишь только отдаётся каким-то хлопком, когда Леншерр со своей ношей заваливается на спину куда-то в траву. Это было довольно шумно, и до сих пор было неясно, почему отчим до сих пор не выскочил наружу. Эрик крепко прижимает его к себе, и юноша позволяет своей голове робко опуститься на чужое плечо, несмотря на покалывающую боль в виске. — Надо сваливать. Эмма ждёт, — Эрик утыкается подбородком в растрепанную макушку друга, ослабляя хватку пальцев, — что за хрень вообще? Или твоя мама считает нас плохой компанией? — пытается отшутиться он. А потом Чарльз встаёт, неловко пряча правую сторону лица под волосами, и у Леншерра пропадает дар речи и всякое терпение. Его зрачки сужены, и удаётся разглядеть бледно-голубую с металлическим отливом радужку его глаз. Руки невольно сжимаются в кулаки, и Эрик делает неуверенный шаг навстречу. Чарльз не уходит от прикосновения неожиданно тёплых рук, и Эрик проводит кончиками пальцев по синеющим пятнам. — Тебе бы в больницу… — он выглядит злым, почти бешеным, но тон его мягкий, как комок сладкой ваты, заполняющий черепушку Ксавье вместо мозга, который сейчас отключается под влиянием то ли эндорфинов, то ли серотонина, то ли просто Эрика, который смотрит на него сверху вниз с сожалением, болью и глухим гневом, — сильно болит? Чарльз качает головой, пытается соврать, но когда ладонь Леншерра сильнее надавливает на гематому, он болезненно морщится и проглатывает вздох. — Лжец. Чарльз слышит шум, доносящийся из своей комнаты, но Эрик чувствует опасность раньше, понимает, что проще дотащить травмированного парня на себе, чем ждать, когда он с трудом доковыляет до ворот. Хорошо, что хоть здесь не нужен ключ: изнутри запросто открываются массивные двери с витыми прутьями. На улице темно и неожиданно холодно, и Чарльз не помнит, почему и когда на его плечах оказалась эрикова куртка, на голову бережно надели шлем и дали по газам нового блестящего мотоцикла. — Ты держись только покрепче, — донесся до него голос Эрика сквозь свист ветра, и Ксавье обхватил его руками за талию, вжимаясь левой щекой в спину, скрытую под свободной чёрной футболкой. С трудом анализируя свои мысли, Чарльз вдруг понял: на Эрике не было ни серёжек, ни колец, ни даже его любимой цепочки с маминой фотографией внутри медальона. Волосы растрепаны, на руках нет полуперчаток. Перед ним был будто вовсе не Эрик, а совсем другой человек, который до ужаса напоминал его. Мотоцикл остановился на парковке клиники, и Эрик осторожно стянул шлем с головы пассажира. Он взглянул на синяки, и его лицо исказилось. Парень цыкнул, нервно вздохнул и пригладил волосы в нелепом жесте. Его кроссовки были нещадно перепачканы, будто никто и не собирался их никогда помыть. Чарльз оглянулся, потом вернул свой взгляд Эрику и в недоумении вскинул брови. — У меня с собой нет ни документов, ни страховки, ни даже мобильного, через который я бы смог записаться на обследование, — запротестовал он. Эрик закатил глаза, сморщился и ухватил юношу за запястье. — Расслабься. Эта штука принадлежит нашей семье. Матери Питера, я имею в виду, — Леншерр подтолкнул его вперёд, к лестнице, намереваясь поскорее убедиться в целости и сохранности своего драгоценного Чарльза. Ксавье знал: возразишь — насильно затащит. Сейчас речь шла о здоровье, и после смерти матери — об этом ему по секрету поведал Азазель, считая, что это важно — от рака Эрик очень внимательно относился к любой травме. Он считал, что любая рана может стать смертельно опасной, если вовремя не позаботиться о ней. В этом была доля правды, но сейчас Чарльзу казалось, что это не нормально. При условии, что он буквально выглядел так, будто Эрик только что снёс его на мотоцикле и пытался искупить свою вину — на самом деле водил он аккуратно, хоть и немного превышал. Леншерр втащил его в здание, на стойке регистрации сунул какую-то карточку медсестре, и та попросила его подняться на пятый этаж, назвав кабинет. Чарльз старательно делал вид, что может поспевать за быстрыми шагами Эрика, но спину то и дело простреливало, и в лифте юноша обессиленно прислонился к стенке плечом, надеясь, что все это поскорее закончится. Эрик все ещё крепко держал его за руку, но не смотрел, нервно бегая глазами по всему, что только мог увидеть. Чарльза он обходил стороной, не касался, хотя то и дело не нарочно поглаживал руку кончиками пальцев. Тут на Эрика смотрели с удивлением, но не таким, что два подростка вломились в элитную клинику, а что побит был не он. Из кабинета выскочила женщина, разъяренная, как тысяча чертей, и Леншерр неосознанно попятился от неё, закрыл Чарльза своей спиной и всем телом напрягся. — Эрик, ты не ребёнок, а сплошное наказание! — запричитала она, затаскивая юношу за собой за воротник в кабинет. — Я понимаю, что ты очень темпераментный молодой человек, но держи при себе свои кулаки, иначе я куплю тебе такую же чесалку, какие покупают котятам. Потом она глянула ему через плечо, и лицо её мигом преобразилось, приняло какое-то обеспокоенное, озадаченное выражение. — Это ты его так? — будто на всякий случай спросила она. — Питер знает? Я сдам тебя в участок, если… — Это не он, — перебил Чарльз севшим голосом и вцепился в руку Эрика, будто тонул. — Магда, почему ты всегда успеваешь надумать себе всякого? — Эрик развёл руками и выпустил друга вперёд. — Ему нужна помощь. Я сам ещё не знаю, что произошло, но ты посмотри на его лицо! Как будто кувалдой пару раз смачно так заехали. Магда уложила Чарльза на кушетку, и он со страхом в глазах оглянулся на Леншерра. — Выйди, — попросила женщина, и Эрик тут же выполнил её требование: оказался за дверью почти мгновенно и остался ждать снаружи. Магда молча посмотрела на Ксавье, бросила укоризненный взгляд и принялась под светом лампы осматривать его лицо. Чарльз не видел смысла скрывать и показал и спину. То, насколько серьёзными были травмы, понять не получалось. Лицо Магды оставалось задумчивым, пока она то и дело надавливала на припухшие места или ощупывала гематомы. — Нужен снимок, — пробормотала она, — кто же тебя так? — Сам виноват, — откосил от ответа Чарльз. — Никто не заслуживает быть избитым, а такой птенчик, как ты, — тем более, — она состроила полугневную гримасу и уложила Чарльза на каталку, — у тебя сотрясение, не вставай лишний раз. Эрик по ту сторону кабинета сидел бледный, когда Магда швырнула в него курткой и показала кулак. — Что за дети пошли… — она закатила глаза и вывела Ксавье в коридор, — понимаешь, — женщина взглянула на юношу, — вот ты его парень, а он о тебе даже позаботиться не может! — Магда всплеснула руками. Эрик вспыхнул, Чарльз, пунцовея, закрыл руками лицо, но тут же зашипел, чувствуя, как саднит скула. — Мы не встречаемся, — совсем неубедительно протянул Леншерр и отвел взгляд. — А зря, — Магда пожала плечами. После этого Чарльз так и не встретился с Эриком в ближайшие несколько часов: обследование заняло много времени, и было выявлено даже растяжение связок на руке, которого Ксавье вообще не чувствовал. Первое время Магда порывалась позвонить родителям Чарльза, но тот отговорил её. Если мама узнает, ЧТО он сделал, она просто убьёт его. А миссис Ксавье в гневе была той ещё жуткой фурией, с которой бы её сын не пожелал столкнуться даже самому страшному своему врагу. Ему оформили амбулаторную карту, и было решено оставить этого пациента хотя бы до утра. Состояние Чарльза было не ясным: его то тошнило, то клонило в сон, а его спина, изрешеченная синяками и даже несколькими шрамами, больше напоминала чёртово минное поле, развороченное взрывами. — А теперь, мальчик, — Магда села возле его постели, — ты расскажешь мне, что случилось, иначе я вызову полицию, и они увезут Эрика в камеру. Он вполне мог накостылять тебе так, только бы в больницу вряд ли потащил, а то я этого болвана не знаю. Чарльз пожал плечами и закрыл глаза. Это было не тем, о чем он собирался говорить с едва знакомой ему женщиной. Но Магда с напряженным выражением лица продолжала сверлить его взглядом. О своих травмах Ксавье рассказывать не привык, а когда горло сдавило от накатившей истерики, он попросил позвать Эрика. У Леншерра все ещё были красные уши, но когда он увидел друга, бледного, истощенного, с таким выражением лица, все внутри сжалось с такой силой, будто бы тело пополам перетянули толстым канатом. Магда посмотрела на них из дверного проема и махнула рукой. А когда дверь захлопнулась, Чарльз просто бессильно расплакался, громко шмыгая носом и пряча красное лицо в сгибе локтя. Эрик смотрел на него со страхом в глазах — страшно боялся сделать ещё хуже — и сел в пододвинутое кресло, тут же перехватывая тонкие пальцы своей рукой, все ещё ужасно тёплой. Он понимал, что слова сейчас нарушат все это, и продолжал молчать, глядя, как грудь Чарльза вздрагивает от постоянных всхлипов. От такого зрелища ему почему-то тоже было жутко тяжело и стыдно, что он совершенно ничего не может сделать. — Хэй, Чарльз, — он погладил пальцами выступающую косточку на молочном запястье и выдавил из себя нелепую улыбку, — я с тобой. Я тебя не оставлю. От этой фразы стало относительно легче, а Ксавье выглянул из-под своей руки, открыл свои невыносимые до мурашек глаза и снова хлюпнул носом. Улыбка на устах Эрика смотрелась как дешёвые пластмассовые стулья в уличных кафе — ненатурально и тупо. Но в груди разлилось приятное тепло. Чарльзу нельзя было вставать, но это странное чувство, овладевшее его телом, затмевало голос разума. Юноша перегнулся, притягивая Эрика к себе за руку, и уткнулся куда-то ему в плечо носом, продолжая при этом жалобно всхлипывать. Леншерр положил руку на его непривычно хрупкую спину, чувствуя, как пульс отдается волнами во всём его теле. Чарльз хочет что-то сказать, но от плача заикается так сильно. У него красные глаза и нелепо вспухшие губы. У Эрика свербит где-то в сердце, и хочется содрать с себя кожу, чтобы унять это ощущение. Оно такое дико приятное, но одновременно с этим страшно раздражающее, и Леншерру хочется, чтобы каждое его чувство было сейчас сосредоточено только на Чарльзе. Ксавье пробивает мелкая дрожь, от стресса отнимаются пальцы и немеет язык, заплетается, мешая нормально говорить, и юноша проглатывает слова, продолжая дышать куда-то чуть ли не прямо в Эрика и чувствовать его запах: железо, кожа и какая-то автомастерская. От Чарльза слабо веет шампунем и Гуччи, аромат которого прицепился к его коже, очевидно, от одежды. Чарльз одет в больничную рубашку, которая явно велика ему в плечах, и она нелепо болтается на нём, как безразмерное платье. Эрик хочет спросить, выяснить, что стало причиной этих горьких слез, найти ублюдка и раскроить ему череп. Он знает Чарльза чуть больше недели, а внутри все переворачивается. Кажется, его мама называла это особенным притяжением. Теперь он понимает, какой смысл она вкладывала в эти слова. Пережитый стресс давал о себе знать: Чарльза клонило в сон. Мозг нуждался в отдыхе и перезагрузке, а Эрик излучал такую странную ауру безопасности, что хотелось вцепиться в него всем телом и не отставать. Леншерр продолжал держать его руку, но беспокойство струилось по венам, мешая учащенному пульсу вернуться в свой ритм. Чарльз взглянул на него, осторожно повернув голову; его голубая радужка ярко выделялась на фоне покрасневших от слез белков глаз. — Так чем ты занимаешься? Ну, вне школы? — осторожно поинтересовался Ксавье. Эрик посчитал, что уже нет смысла умалчивать о чем-то. Их отношения только что перешли границу просто знакомых, просто друзей и друзей в целом. — Я работаю волонтёром: уделяю время одиноким смертельно больным людям. пытаюсь заглушить чувство вины, что увидел болезнь матери слишком поздно, — пробормотал он весьма нескладно, и Чарльз понял, что сейчас нужно было делать. Он переплел их пальцы в ненавязчивом жесте, глядя из-под полуопущенных ресниц, медленно и сонно моргая. Дремота окутывает его через несколько минут сладостного молчания, и Эрик позволяет себе наклониться и оставить на его лбу мимолетное касание сухих губ. Именно на этом моменте его застала Магда, негромко звенящая ключами от машины. — Надо домой, Эрик, — говорит женщина немного усталым тоном, но ее губы трогает слабая улыбка, когда она видит сплетенные пальцы и расслабленное выражение лица спящего Чарльза. — Я его не оставлю. Я пообещал. Магда знает, что он весь в отца, и спорить тут бесполезно. Поэтому она уходит, оставляя дверь палаты чуть приоткрытой, потом возвращается с подушкой и пледом, которые ловко швыряет пасынку, и выключает свет, оставляя блеклый свет ночника в другом углу комнаты. — Прав был Питер: ты на него с первого взгляда запал, — издала она короткий смешок и закрыла дверь. Эрик слышал, как она удаляется, ждал, пока шаги совсем стихнут, чтобы выпустить руку Чарльза, который тотчас встрепенулся, сонно моргая, а потом молча отодвинулся в сторону, освобождая другу место на постели. И Леншерр под умоляющий взгляд умостился рядом, повернулся к Чарльзу лицом и позволил ему вновь вцепиться в свою руку. Хватка у него была не такая уж и сильная, зато такая по-женски нежная, что спирало дыхание. Утро наступило неожиданно и не слишком приятно, хотя Чарльз чувствовал на себе приятную тяжесть чужой горячей руки и жался спиной к длинному и худому источнику тепла. Эрик не шевелился и недовольно ворчал что-то сквозь зубы, а снаружи палаты разразился настоящий скандал. Нетрудно было узнать голос миссис Ксавье, поэтому ее сын тут же вскочил, как ужаленный, пока его сосед сонно ворочался на постели в мятой одежде. Он не дал Чарльзу встать — утянул обратно на койку и мягким голосом пробормотал: — Тебе все еще нельзя вставать, раз Магда пока не приходила. — Эрик, это важно. Там моя мама, — голос его в очередной раз звучал так жалко. Магда впустила миссис Ксавье в палату. Та долго смотрела на лицо сына, потом бросила взгляд на Эрика и скривилась. Чарльз сам не понял как в очередной стрессовой атаке тут же сжал ладонь Леншерра в своей с такой силой, что позади раздался сдавленный вздох. — На время разбирательств ты съедешь, Чарли, — Магда позади гневно закатала рукава медицинского халата, готовая вновь начать скандалить, — я уже сняла тебе квартиру и перевезла вещи первой необходимости. Остальное докупишь сам, деньги на карте, — она бросила перед кроватью небольшую спортивную сумку, — тут чистая одежда и адрес. Можешь вызвать водителя или такси, — а потом миссис Ксавье ушла, цокая каблуками, и Магда выразилась четко и нецензурно. — Это чудовище не имеет права называть себя матерью, — прошипела она, а потом вернула свое внимание подросткам, — как ты, Чарльз? Эрик, тебя, кстати, Питер ждет внизу, спустись к нему, пожалуйста. Леншерр недовольно выпустил друга из своих полуобьятий, набросил на плечи куртку и, шаркая ногами, отправился вон из палаты. Когда дверь за ним закрылась, Магда горестно вздохнула и еще раз посмотрела на Чарльза. Кажется, теперь она знала намного больше, чем вчера, да и такой информацией осталась неудовлетворена. — Вас искали друзья. Весь телефон мне вчера оборвали эти юные рейнджеры, — она усмехнулась, — ложись и задирай сорочку, тебя стоит осмотреть. Эрик вернулся как раз к тому моменту, когда Магда, склонившись над копчиком Чарльза, внимательно изучала синяки. — Дверь закрой, а то Чарли продует, — Ксавье недовольно хмыкнул в подушку, но иным образом негодование не выразил. Магда выписала его вечером, и Эрик помог другу добраться до новой квартиры. Из нее пахло свежим ремонтом, а на кухне не было совершенно ничего, кроме нескольких картонных коробок из-под оборудования. Леншерр вызвался смотаться в магазин, и до полтретьего ночи они оба пили чай. В понедельник в школу они не пошли, и Эмме пришлось отмазывать их. Эрик спал на стуле, откинувшись на спинку и задрав голову, а Чарльз уложил руки на стол, а на них устроил голову и довольно сопел. Синяки с лица сходить еще не начали, так что утром его ждала магия тонального крема и плотного консилера в три слоя. Разбирательства затягивались, вечерние звонки с Эриком превратились в совместные посиделки на уютном балконе. Хотя постепенно начинало холодать, потому на пятой неделе ребята перебрались на кухню. А когда выпал первый снег, Эрик, долго готовясь, пригласил Чарльза на первое свидание. Они наплевали на комендантский час и шлялись по припорошенному снегом Нью-Йорку вплоть до рассвета, а потом долго пили горячий кофе, деля на двоих один мягкий клетчатый плед. В школе было все сложнее удержаться от таких жестов, как: держание за руки, переплетание пальцев и короткие объятия. Эмма постоянно хихикала, глядя, как пунцовеет Чарльз, когда Эрик неосознанно сжимает его ладонь в своей. Питер смотрел на брата с гордостью, а Мойра, бывало, оглядывалась с искрами зависти в глазах. Все готовились к зимнему балу, и насчет этих двоих все было настолько очевидно, что приглашение им пришло сразу на пару. До праздника оставалось еще две недели, костюмы были куплены, оставалось только наслаждаться относительно промозглой городской зимой. Вечерние посиделки превращались в ночные откровения, а расстояние между ними с каждым днем становилось все меньше и меньше. В середине декабря, перед каким-то важным тестом, у Чарльза снова сдали нервы, и он проплакал на плече Эрика почти полчаса. Как все дошло до рассказа об отцовском самоубийстве, никто из них уже не мог вспомнить, но Леншерр утирал горячие слезы с мягких щек такими же горячими руками, а потом целовал в лоб, чтобы успокоить. Так просто все не кончилось. Это был день исповеди, и они по очереди вываливали друг на друга свою боль, обнажая душу, а потом долго держались за руки под тусклым светом ночника. Чарльз гладил пальцами острую линию челюсти, утирал влажные от слез щёки тёплыми взмокшими ладонями и жался к груди грудью, все ещё дыша слишком судорожно. Эрик терялся в нем, утыкался носом в макушку и понимал, что теперь у них на двоих какой-то один общий запах, похожий на кофе с ломтиком сладкой шоколадной вафли. Чарльз слишком стеснителен для инициативы, но сегодня он отпускает все свои цепи, долго путает волосы Эрика пальцами, а потом утыкается влажными губами куда-то в уголок эриковых губ и смущённо улыбается, хватаясь хрупкими руками за его широкие крепкие плечи. У Эрика темнеет в глазах, все внутри скручивает в сладкой истоме от одного лёгкого касания, а весь воздух мигом выбивает из лёгких. У Чарльза красные глаза, как будто только что он скурил самокрутку, а на деле он добрые часа полтора рыдал на плече своего… бойфренда? У них нет каких-то уговоров, они просто начинают встречаться. Чарльз подолгу сидит у него на коленях, когда Эрик после волонтёрства заскакивает к нему. Потом это начинает надоедать, и они начинают помогать больным людям вместе. Какая-то старушка прячет в волосах Чарльза цветок белой камелии и нарекает Эрика рыцарем. В тот вечер они впервые по-настоящему целуются, сидя на полу перед телевизором. У Чарльза холодные руки и красные губы, и он долго озадаченно смотрит в лицо Эрика, пока, наконец, до него не доходит: — Ты проколол язык? — Уже почти месяц как, — пожимает плечами Леншерр и осторожно гладит тонкие запястья Чарльза, — правда, я не думал, что это так интересно в практическом применении. Они целуются снова, и на этот раз Эрик прижимает к себе Чарльза вплоть до гулкого стона в собственный рот. Так пролетает почти вся ночь, и утром они похожи на два трупа. У Леншерра почти все губы растрескались, а у его партнёра нижняя прокушена чуть ли не насквозь. Эрик получает тупую кличку — “акула”. — Смотри, не обголодай рот Чарльза до костей, — тянет Азазель, — с голым черепом вряд ли будет так приятно. У Ксавье краснеет все лицо, шея покрывается лихорадочными пятнами румянца, пока Эрик нагибается к нему сзади и целует в висок у всех на виду, пряча дрожащие ладони в карманах чёрных потертых скинни джинс. Эмма хохочет над их дуэтом нелепых красных ушей в течение всей недели, а потом все как-то свыкаются. Не свыкается только мать Чарльза, которая постоянно угрожает лишить его наследства. Она ещё не знает, что отец переписал на него все имущество до самоубийства. Видимо, догадывался, что его маленькое солнце могут оставить с носом, и позаботился о его будущем. Заранее. Ближе к Рождеству ажиотаж вокруг бала усиливается, и Чарльз долго стоит перед их праздничными нарядами, сомневаясь, достаточно ли они красивы. — Ты прекрасен даже в драном одеяле с шухером на голове, — Эрик ласково погладил его по плечу и поправил пиджак на вешалке, — все пройдёт просто замечательно. Чарльз состроил нервную мордочку и повис на Эрике, довольно зажмурившись. — Очень на это надеюсь, — прошептал он, — очень на это надеюсь. Леншерр почти жил у него в квартире, они постоянно были вместе: учились, работали. И они оба были невероятно счастливы при таком раскладе, в двух головах даже ворочался зачаток мысли съехаться, но никто вслух этого желания так и не озвучил. Магда приглядывала за ними, все время пыталась развести Чарльза на разговор о сексе, но тот тактично отмалчивался. Потому что так далеко их отношения ещё не зашли, а спешить было не к чему. Зимний бал стал их дебютом, как пары, и эти чёрные смокинги с идеально завязанными галстуками сидели так идеально, как влитые. Шелковая рубашка струилась по плечам Ксавье, стоило ему только снять пиджак, и нежный белый обнимал его кожу мягко, полупрозрачно обнажая рыжеватые пятнышки родинок. Эрик не мог оторвать от него взгляда, буквально захлебывался этим странным собственническим чувством, которое буквально разрывало его сердце на кусочки. — Ты обворожителен, Чарльз, — Леншерр оставляет нежный поцелуй на его лбу и крепко сжимает руку, делясь уверенностью и теплом. Эрик ничуть не хуже выглядит: блестящее кольцо серёжки, несколько аккуратных колец, запонки, лаковые туфли, уложенные волосы, острый взгляд светлых глаз и карминовая рубашка, приятно осветляющая кожу его лица. Он прекрасен, и от такого зрелища у Чарльза приятно перехватывает дыхание. Эмма с восторгом пялится на них, стоя в своём открытом синем платье, ведя обнажённым плечом, но взгляды прикованы только к ним. Рейвен глядит с завистью, облаченная в вульгарный красный, и в вырезе её платья видно мягкий изгиб бедра и голени. Но на неё все равно никто не смотрит, потому что Чарльз дарит всем пришедшим робкую улыбку, и они с Эриком переплетают пальцы под льющуюся музыку венского вальса. Танец становится настоящей пыткой, и Леншерр с трудом останавливает себя каждый раз, когда ему хочется оставить поцелуй на нежных губах. Они все ещё в публичном месте, и вести себя так довольно неприлично, но руки дрожат от сладостного напряжения, удерживая Чарльза за изгиб талии. Ксавье постоянно прячет лицо у него на плече, смотрит своими невозможным глазами в глаза и танцует, как в последний раз. Этот день взрывается красками, и Эмма делает им несколько памятных фотографий на полароид, пока они не видят, и удивляется, как люди могут излучать такую сладкую атмосферу. От этой приторности даже начинает слегка подташнивать, но Эрик — хороший парень, а Чарльз — не менее замечательный. В этот день водитель довозит их до квартиры Чарльза, и у Эрика нет никаких сил уйти, а желание отсутствует тем более. Они лежат в дорогущих костюмах посреди комнаты на полу, обнимаются и лениво целуются, не видя лиц друг друга в полном мраке комнаты. Сквозь глухую домашнюю тишину слышно, как громко бьются их сердца, слышно сбитое дыхание и как под пальцами шуршит шёлковая рубашка Чарльза. Среди темноты теряется жар, и Эрик понимает, что им обоим знатно ударило в голову шампанское, что у Чарльза красное горячее лицо и приоткрытые губы. Глаза постепенно привыкают к мягкому мраку, и Эрик без труда находит тонкие руки, россыпь родинок на лопатке под полупрозрачной рубашкой и губы-губы-губы. Это похоже на сумбур, кровь кипит в венах, в ушах приятно звенит от того, как Чарльз жмется к нему всем телом и сладостно выдыхает на ухо что-то, похожее на стон. Они наслаждаются друг другом, и кажется, будто время вокруг замирает. Свет луны пробивается сквозь опущенные жалюзи, легко очерчивая бело-голубоватым напряжённые нежные плечи, к которым прижимает Эрик свою голову. Это все намного больше, чем говорят: это как будто галлюцинация, которая выжигает мозг ярким пятном, превращает внутренности в сплошной огненный ком, который все норовит вырваться из груди. Под хрупкой и холодной ладонью Чарльза колотится горячее сердце Леншерра, пальцы приятно покалывает. На локтях Эрика все ещё висит пиджак, а вот Ксавье полуобнажен, и его плечи невольно покрываются мурашками под взглядом светлых глаз. Эрик так и засыпает в кольце тонких рук на своём торсе, пока Чарльз прислоняется ухом к его груди и слушает, как сердце выстукивает свою особенную мелодию. Утром их ждёт канун рождества, в доме все ещё нет ёлки, а футболка с чужого плеча нелепо и мило болтается на Чарльзе, пока Эрик щеголяет в одних штанах от ванной к кухне и пытается сообразить завтрак на двоих. У Ксавье на щеке отпечатался узор из длинного мягкого коврового ворса, отпечаток краснеет чуть выше укуса на мягкой линии челюсти. У Чарльза все плечи усыпаны мелкими пятнами коротких ночных поцелуев со вкусом шампанского за три тысячи долларов на губах. Эрик сидит на кухне и с озадаченным видом курит в открытое окно. Снег заметает его брюки, пока прохлада заполняет комнату, делает помещение неприятно зябким для сонного разнеженного хозяина квартиры. Чарльз осторожно подходит к нему, почти бесшумно, и оставляет поцелуй на искусанных губах. Чувствуя сигаретный привкус, юноша морщится и выбрасывает отраву в кухонное окно, глядя на Эрика недовольно. — С каких пор? — Периодически, — Леншерр пожимает плечами, — просто стресс накатил. Я… я вдруг понял, что ты выбираешь между Оксфордом и Гарвардом. Я понимаю, что мне Англия не светит даже в самом лучшем случае, и мы расстанемся, как только этот лучший учебный год в моей жизни закончится, — Эрик почти зол, почти разочарован и так разбит, что Чарльз не находит ничего лучше, как мягко обвить его руками за плечи и уткнуться лбом куда-то в грудь. Они сидят на подоконнике в неловкой тишине, из окна неприятно дует в обнаженную спину Леншерра, пока он не знает, что ему стоит делать. — Я уже выбрал, — говорит Чарльз, замечая, как бледнеет лицо Эрика, — Колумбийский. Для них обоих это значит намного больше, чем какие-то слова. Эрик перехватывает его руки и целует-целует-целует, пока не начинает темнеть в глазах от того, насколько сильно он зажмурился. Чарльз перехватывает его лицо и целует сильнее, почти до головокружения, оставляя на губах укусы, а на плечах — следы от ногтей. — Я тоже люблю тебя, Чарли, — Эрик трётся носом о его щеку, — я влюбился в небо в семь лет. А потом увидел твои глаза и понял, что это было лишь детской симпатией. Говорят, что первая любовь с годами проходит. Они оба знают, что это никогда не пройдёт, потому что кожа к коже, губы к губам, сердце к сердцу. И Колумбийский вместо, мать его, Оксфорда.