В глаза

Они были самой горячей парочкой на выпускном, и Чарльз умудрился надраться до звёзд в глазах. Его тогда развезло так, что нежная интеллигентность в нем вдруг превратилась в сплошной разврат, и Эрик заживо сгорал в его тонких руках, пока кольцо холодной полоской вычерчивало во время объятий по его нежной спине. Все должно было быть иначе, чтобы они оба были в относительно здравом уме, но Чарльз дышал виски в его губы и постоянно закатывал глаза, подаваясь грудью под горячие руки. Утро встретило Ксавье похмельем, головной болью, горящими укусами под волосами и мягким поцелуем Эрика куда-то в уголок губ. У Леншерра были горячие руки и довольное выражение лица, что сразу натолкнуло на определённые мысли. В зеркале Чарльз увидел то, что и ожидал: метки усыпали его с головы до самых пяток, и нельзя было целиком обклеить себя пластырями, чтобы скрыть все это бесстыдство от чужих глаз. На самом деле Ксавье жутко любил все это: собственнический инстинкт Эрика распространялся на все, что касалось его парня. Был даже период когда они носили парные кольца, Чарльз все порывался проколоть ухо или язык, и только чудо остановило его тогда от этого. Ну, а ещё звучные обещания Эрика никогда не целовать Чарльза, если произойдёт что-то подобное. Взрослая жизнь была уже не за горами, когда Эрик наконец перевез все свои вещи в теперь уже их квартиру. Чарльз продолжал снимать её, а после своего семнадцатого дня рождения намеревался купить. Эрик остановил его своей речью о том, что в будущем их семья может стать больше, и спешить с жилплощадью пока не стоит. Средства, конечно, позволяют, но в этом нет никакого смысла. В тот вечер они много говорили о будущем, и Эрик не скрывал своего намерения завести ребёнка — он не уточнил, будет ли это суррогатное материнство или усыновление —, узаконить отношения, стать среднестатистической семьёй. Эрик и Чарльз медленно проносили свои чувства сквозь испытание временем, и в какой-то момент показалось, будто они остывают. Ставшая привычкой любовь иногда докучает, и загруженный в университете Чарльз перестаёт выбираться вместе со своим парнем на работу. Его волонтерская деятельность постоянно откладывается на завтра, которое перетекает в недели и месяцы, и Эрик, очевидно, испытывает эмоциональное голодание по нежности, на которую Ксавье обычно щедр. Чарльз устаёт, ему вечно некогда, и он предпочитает сидеть с книгой в руках до рассвета, нежели провести сладкий вечер в объятиях своей второй половинки. И Эмма как хороший друг, который наблюдает это все со стороны — она, к тому же, осваивает профессию психолога — просит Чарльза уделять больше внимания Эрику. Ксавье разрывается между своей научной работой и отношениями. Эрик не наседает, ни о чем не просит, и на свое двадцатиоднолетие он сидит до полчетвертого утра один посреди их когда-то общей кухни. Это настолько нестерпимо обидно, что узнав о том, что Чарльз попал в больницу, Эрик с трудом заставляет себя подняться и поехать. Магда, бледная, с блестящей проседью в волосах, мрачно отпивает кофе из картонного стаканчика, пока рядом с ней сидит не менее нервный Питер. Она поднимает на пасынка глаза, вздыхает как-то обречённо и просит Питера уйти куда-нибудь. — Где Чарльз? — обеспокоенно спрашивает Эрик, топчется на месте перед мачехой, пытаясь унять дрожь в руках. — Если это очередной приступ мигрени, то я, клянусь, я убью вас обоих. Горькая усмешка трогает губы Магды, и она роняет жалкий смешок куда-то в кофейный стаканчик, бегает влажными блестящими глазами по жёсткому узкому лицу парня перед собой, размыкает губы и с той же заторможенной резкостью закрывает рот. — Он в операционной уже сорок минут, — её голос сел после пачки впустую выкуренных сигарет и блистера успокоительных, — его такси снёс какой-то псих, который ехал по встречке. Деталь повредила позвоночник. Я не стала узнавать больше, чтобы не накручивать себя до конца процедуры. Бледный Эрик сползает по стене и не слышит больше половины того, что говорит ему Магда. Он обнимает себя непривычно холодными руками, проглатывает комок острых рыданий, промаргивается. — Он пробыл в таком состоянии почти час, он сказал, что ездил в пригород по своим делам, и… это он сказал отдать тебе, — бархатная коробочка легла в руки Эрика, но он побоялся открыть её прямо сейчас. Грудь сдавило, и жалкие слезы опалили его лицо. Магда притянула пасынка к себе, короткой рукой полуобняла его за плечи и тоже позволила себе заплакать. Питер, стоящий на углу, не позволил себе что-то сказать, тяжело опустился на диванчик в приемной рядом с ними и со скорбным выражением лица хлебнул из стеклянной бутылки колу. — С днем рождения, Эрик. Это он хотел сказать тебе, когда вцепился в мою руку, — он не смотрел на брата, громко дыша через нос, — еле дышал, с трудом держал себя в здравом уме и ждал, когда увидит тебя. На звонки с его телефона ты так и не ответил. Эрик роняет голову себе на колени и до скрежета сжимает зубы. Коробка в руках размером с его ладонь, и трясущимися пальцами он кое-как открывает её. Внутри маленькая записка, написанная каллиграфическим почерком его любимого Чарльза.

“Эрик,

Прости, но все твои пальцы кольцами уже заняты. Как насчёт коллекционной шахматной фигурки 1652 года?

Я люблю тебя.”

Чарльз преподнёс ему самый лучший подарок, но не успел торжественно вручить. И Эрик смотрел на кусок аметиста в своих руках, идеально вычерченные грани. Ферзь холодил кожу пальцев. Это, очевидно, значило только одно: Ксавье очень непрозрачно сообщил, как их связь сильна и что жить без своего главного защитника он не сможет ни при каких условиях. Эрик положил коробочку в карман брюк и вскинул брови, кусая губы. Они с Магдой просидели почти два часа перед дверями в операционную, Питер измученно уснул, уронив голову на плечо матери. Лампочка погасла, и гипнотизирующий её взглядом Эрик тут же резко вскочил. Стресс делал его движения какими-то деревянными, сердце беспомощно бултыхалось в груди. Магда испустила робкий вздох, схватилась за ладонь пасынка покрепче и нахмурила брови. Чарльза, белого, как снег, и усыпанного пятнами синяков по всему телу, вывезли на каталке в коридор. Эрик судорожно кусал губы, глядя, как обескровленное хрупкое тело его любимого отправляют в палату. Врач вышел следом, и Магда не стала ждать ни секунды, чтобы, наконец, задать свой вопрос. — Ушиб спинного мозга. Шансы на восстановление есть, но тут уже ничего от нас не зависит. Он либо захочет встать на ноги, либо до конца дней будет прикован к инвалидному креслу. Эрик не помнил, как дошёл до его палаты и рухнул на колени перед его постелью. Все силы оставили его, и осталась только бессильная ярость на себя и мир, который не заслужил Чарли. Он никогда и никому не причинил зла, но судьба почему-то предпочла надругаться над их хрупким счастьем. Впрочем, Эрик знал, что ни одна болезнь, ни одна травма, не станут препятствием на пути к их чувствам. Всё, что мог делать Леншерр, он делал: молил о прощении вплоть до рассвета, пока его не утянуло в сон. Ему не мешали ни пикающие датчики, ни шум приборов жизнеобеспечения, и Эрик уснул, уложив голову где-то рядом с самой ладонью Чарльза, которого с ног до головы обвивали провода, электроды и трубки. Единственное, что всерьёз напрягало Эрика, — он мог потерять смысл своей жизни из-за банальной обиды, из-за ревности к учёбе, из-за скупой жадности к его ласкам, поцелуям, даже дыханию. Он проснулся ближе к обеду, ощущая робкие прикосновения дрожащей руки к своим волосам. Лицо Чарльза все ещё было болезненно-бледным, улыбка тут же растаяла на его губах, стоило только Эрику открыть глаза. Очевидно, он хотел что-то сказать, и его губы дрожали, слезы скапливались в уголках глаз и падали, разбиваясь о голубое одеяло. Леншерр знал, что он услышит, и сейчас он видел этому только одно благоразумное решение: — Я влюбился в твою душу, а не тело, — его шепот казался громче, чем почти истерический крик Чарльза на всю палату, — мне не важно, сколько сил нужно будет вложить, чтобы поставить тебя на ноги. Я костьми лягу, голову с плеч сложу, но ты пойдёшь, — его дрожащие руки утирали горячие горькие слезы, и Ксавье ластился к его ладони щекой, глотая задушенные всхлипы, — потому что я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Эрик, — Чарльз жалобно кусал губы, и датчики его пульса жалобно пищали на фоне их эмоционального взрыва, — Ты не представляешь, как я жалею. Я обещал не опаздывать, а в итоге не приехал вообще, и… Чарльзу нельзя было вставать, и Эрик поднялся, чтобы опереться на кровать и оставить робкий поцелуй на его влажном лбу. Ксавье прикрыл глаза, горячие слезы все ещё скатывались по его лицу, оставляя неяркий блеск на его бледной коже. Эрик плакал тоже, утыкаясь носом в его костяшки, и ненавидел себя до зубного скрежета. Первый месяц начала реабилитации был не слишком сложным. Эрик чувствовал вину, Чарльз все ещё не избавился от шока, поэтому на все реагировал немного притуплено. Он перешёл на домашнее обучение, и все ещё уделял бумагам и книгам так много времени, что Эрик вновь начинал нервничать. Но он понимал, что сейчас стоит дать Чарльзу топиться в том, что полностью отвлекает его от спонтанных рассуждений на тему телодвижений. Ещё два месяца реабилитации не дали никакого результата. Чарльз медленно впадал в депрессию, Эрик — в бешенство. Магда с кислой миной читала результаты анализов, осмотров, процедур и разводила руками. Питер совал Эрику под нос раскуренную до половины сигарету и говорил, что его парень не виноват в этом. — Дело в психологии, Эрик, — женщина устало потерла виски и отложила в сторону медицинскую карту пациента, — Чарли не верит, что он может. Не видит в этом смысла, потому что он считает, что ты все равно его бросишь. Я говорила с ним об этом, и он… — она вскинула брови в таком глубочайшем удивлении и повернула голову к стоящему рядом пасынку, — он кричал до тех пор, пока не сорвал голос. Ему страшно, Эрик, что он вновь останется один. Леншерр затягивается, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Я не оставил бы его, даже потеряй он память, — как-то сипло и слабо пробормотал он и вернул сигарету брату, — значит, нам нужен психолог, психотерапия, — Эрик схватился за телефон, — я знаю, куда позвонить. — Эрик, я понимаю, что он твоя семья, но, может, стоило бы хоть спросить сначала у него самого? А если он не хочет? — Питер всплеснул руками. Сейчас они с Эриком не расставались надолго. В силу пылкого нрава Леншерр мог найти на свою голову кучу неприятностей, а Чарльз сейчас не мог его остановить. — Не так, — Питер мрачно прошипел что-то про расставание, пока Магда злобно нахмурилась, — Чарльз — моя душа. И если у меня нет с ним целой вечности впереди, то я вообще не вижу смысла даже дышать. Женщина погладила его по руке и посоветовала ехать домой. Чарльз нуждался в любви и покое. Квартира встретила их домашней тишиной и запахом чего-то сладкого. Сидящий в кресле Ксавье взглянул на Эрика, и взгляд его был наполнен недоумением, непониманием. Парень наклонился к нему, стряхнул со лба лохматую чёлку. Его волосы начинали отрастать, и сейчас Чарльз попросту не давался стричься. Впрочем, в этом Эрик не видел ничего плохого, потому позволял. — Что происходит, Эрик? — Чарльз попытался обернуться, но в кресле это было практически невозможным. Леншерр ласково погладил его по плечу и осторожно улыбнулся. Чарльз начинал медленно расслабляться, оставляя это жуткое напряжение за пределами дома. Он заметил туфли Эммы, выгнул брови и сжал губы. Фрост часто бывала с ним, когда Эрик не мог оставаться. Рейвен куда-то пропала, Хэнк был занят научной работой, Шон и Алекс путешествовали, Мойра ушла в армию, стала строить военную карьеру, а от Энджел и Азазеля уже полгода не было никаких новостей. Им даже не удалось сообщить о случившемся. Впрочем, Чарльз не видел в этом проблемы — он не мог терпеть жалости к себе в таком состоянии, потому что его разум все ещё был в полном порядке. Ну, с его точки зрения. Эрик поцеловал своего парня в щеку, и Эмма наигранно сморщилась и высунула язык, выражая свое отвращение к слащавой любви двух старых одноклассников. — Привет, Чарли, — она указала Эрику взглядом на дверь, — нам с тобой есть о чем поговорить. Леншерр осторожно вышел из кухни и запер дверь. Окна были занавешены, и через рольставни пробивался мягкий осенний свет Нью-Йорка. Яркие полоски играли на коже Чарльза, и такая обстановка, очевидно, пришлась ему по вкусу. Только в кресле сидеть перед Эммой было жутко некомфортно. Ей постоянно приходилось наклоняться, чтобы поправить его медные длинные волосы или предложить ещё чаю. Через полчаса Чарльз относительно потеплел к разговору, потянуло на откровения. Эмма стала ему хорошим другом, поддерживала большую часть его начинаний и постоянно спорила с Эриком о правильности его поступков. Она была путеводной звездой их сложных отношений, потому что по мере взросления любовь становилась все запутаннее. Только благодаря Фрост они ещё ни разу не поссорились всерьёз до того момента, как Чарльз едва не разбился насмерть. Ксавье склонил к плечу голову, пряча глаза под неровными вьющимися прядями волос. Старые раны давно сошли, а привычка так и осталась. Эмма робко погладила его по руке, пытаясь вернуть себе его внимание. Чарльз почти не изменился, только стал каким-то зашуганным, усталым. Эта травма сломала что-то внутри него, и пока он не восстановит этот стержень, вряд ли он встанет на ноги. Эмма понимала это намного больше, чем те же Чарльз или Эрик. Магда имела об этом вполне туманные представления, но они говорили с ней об этом. — Я почти буквально сделал ему предложение, но он так и не ответил, — наконец, озвучил свои сомнения Ксавье и робко отвёл глаза. Эмма задумчиво сжала губы. — Эрик сейчас обеспокоен твоим здоровьем. Твоё состояние оказывает на него психологическое давление, он беспокоится, что… Он винит себя в произошедшем, что не отвечал на твои звонки, что был зациклен на себе. Теперь он считает, что пока не искупит своей вины, то не имеет никакого права вступить с тобой в законный брак. Чарльз поднял на неё глаза, нахмурился и вздохнул. Разговор как-то не клеился, и Эмма решила идти на крайние меры. Единственный способ вытащить Чарльза из дома — предложить ему что-то более интересное, чем прогулки по парку. Их с Эриком нужно было разделить, чтобы дать им обдумать все происходящее без влияния чувства вины. Сейчас они оба отягощали существование друг друга, потому что чувствовали себя виноватыми в происходящем. Эмма пожимает плечами и высказывает свое предложение по поводу поездки. На часах почти десять, когда Фрост покидает их квартиру, и Чарльз просит Эрика помочь ему. Тот совсем не против, но вдруг становится совсем не весело: его парень указывает пальцем на чемодан на шкафу. Леншерр беспрекословно исполняет все указания, и упакованный багаж отправляется в коридор. — Снова хочешь лечь в больницу? — с таким серьёзным выражением лица спрашивает Эрик, что их обоих невольно пробирает дрожь. Чарльз отрывисто качает головой, крутит колеса коляски и подъезжает к постели. Он уже несколько месяцев не пускал Эрика к себе на ночь: боялся. Впрочем, Леншерр и сам испытывал тихий ужас, когда видел полосы шрамов, толком ещё не заживших. Ночевать приходилось на диване в гостиной. Начали закрадываться мысли, что стоит купить ещё одну кровать. — Эмма предложила ещё один вариант психологической терапии. Мне приглянулось, я не стал отказываться от помощи, — Чарльз взобрался на постель, — иди ко мне, — он раскинул руки, приглашая своего бойфренда в объятия, — уже ничего не болит, можно перестать трусить. Эрик неуверенно скользнул под одеяло, ворочался, пытаясь улечься, до тех пор, пока Чарльз не обнял его своей по-прежнему очень хрупкой рукой за пояс, уткнувшись носом куда-то между лопаток. Его дыхание приятно грело кожу, хотя и Ксавье вплоть до кончиков волос пропах больницей. После возвращения домой его естественный, “домашний” запах начинал понемногу возвращаться, но из-за здоровья многие аспекты его прежней жизни были отпущены, и аромат Чарльза казался каким-то неполным, будто затуманенным. Его длинные волосы щекотали обнаженную спину, и в такой обстановке Эрика быстро сморило. Когда он проснулся, Чарльза в квартире уже не было. Эмма предложила свою помощь: Чарльз должен был защитить докторскую и получить звание профессора в Оксфорде, но Эрик бы выразил протест. Он старался оградить своего парня от учёбы, хотя именно там Ксавье видел свою последнюю отдушину. Наука не давала ему слететь с катушек, и Чарльз сам не помнил, как успел заочно закончить несколько курсов. Он с детства мечтал стать профессором генетики, и сейчас он бросил все усилия на то, чтобы добиться желаемого, потому что остальные его мечты: о семье, о детях, о браке — сейчас причиняли боль. У них с Эриком не клеилось, как ни крути, и нужно было что-то сделать с этим. Чарльз купил билеты ещё вчера вечером, пока лежал в постели, так что в бизнесс-классе им попалось весьма удачное место. В салоне было не так много детей, да и все они сидели на достаточном расстоянии, чтобы не нервировать весьма нетерпеливую Эмму. Они летели несколько часов в тишине, и Чарльз едва не начал нервно грызть ногти. Эмма легонько била его по руке, как только замечала тягу к этому действию. — А ты сказала Эрику, где я буду? Эмма поморщилась. — Ты сам соврал ему, что едешь на реабилитацию, — она пожала плечами и отвернулась, — он даже не в курсе, что я сейчас с тобой. Я буду упорно делать вид, что я в деловой поездке со своими родителями, потому что я не готова попасть под руку разъяренного Эрика Леншерра. Он убьёт меня, потому что я не умею делать с тобой правильно гимнастику. А так он хоть думает, что ты под присмотром. Чарльз и Эмма прибыли в Лондон, и решено было остановиться в семейном имении. Их приняли в Оксфорде, дали неделю на раздумья, неделю на защиту, несмотря на то, что у Чарльза уже все было готово. Он начал сходить с ума уже на третий день. Он не мог без Эрика, и даже не представлял, что творилось у него дома. Первое время он порывался позвонить, но Эмма запрещала, так что через неделю после прибытия Ксавье оставил свои попытки. Эрик трижды перевернул всю квартиру, потом все поставил на свои места, убрался семь раз, побрился, причесался, трижды переоделся, но все ещё хотелось кричать в никуда. Его сердце обливалось кровью, потому что Эмма вдруг возомнила себя достаточно умной, чтобы разлучить их. Вся квартира пропахла Чарльзом, на каждом углу встречали воспоминания, и на второй день Леншерр просто сдался: собрал вещи и уехал в дом отца. Сонный Питер встретил его на пороге с обескураженным выражением лица, стоя в одних пижамных штанах. Он затащил брата в дом и тут же позвал Магду. Женщина стрелой слетела по лестнице, встав рядом со своими сыновьями. — Что случилось, Эрик? — она погладила его по плечу и пинками вытолкала Питера на кухню и приказала согреть чаю. — Третий час ночи на дворе, ты бы не пришёл просто так. — Чарльз уехал, — как-то совсем без подробностей и пояснений выпалил Леншерр, и после этой реплики на кухне что-то разбилось. — Он… тебя бросил? — дрожащим голосом спросила Магда, и её глаза от удивления, казалось, могли просто выкатиться из глазниц. Эрик покачал головой. — Нет, мам, — он позволил обнять себя и выдавил неловкую улыбку, которая на его бледном осунувшемся лице смотрелась совершенно неестественно, — он сказал, что ему нужно наведаться в Лондон. Питер с кислой миной сонно собирал осколки чашки в мусорное ведро. — А что, если у него там не все в порядке? Он же даже сказать об этом не может! — руки Эрика тряслись вместе со всем остальным его телом, и Магда поспешила усадить сына на стул, все ещё пребывая в смятении. — Я должен быть рядом с ним. Питер закатил глаза и поставил перед ним чашку чая с мелиссой и мятой. — Твоя гиперопека, — Максимофф закатил глаза снова, — даже меня с ума сводит. Чарльз потерял ноги, а не голову, он сам знает, когда попросить помощи. А ты с ним носишься, как курица с яйцом. Очевидно, это причиняет ему неудобства, и он сам начинает себя считать неполноценным. Вот эта твоя шизанутая забота и не даёт ему восстановиться, — Питер получает оглушительную оплеуху от матери, — а я разве не прав?! — Кыш в свою комнату, дурень, — прошипела Магда и пригрозила ему пальцем, — но в этом есть доля истины. Ты будто не доверяешь ему даже простую заботу о собственном теле. Эрик морщится и делает несколько глотков из чашки. — Я боюсь, что моя безалаберность снова навредит ему, мам, — он хватается за голову, и в этот момент выглядит таким беспомощным. — С ума сойти, — бормочет Магда, — я, нахрен, дожила до того момента, когда сам Эрик Магнус Леншерр назвал меня своей матерью. Ещё пять лет назад ты говорил, что я никогда не смогу заменить её. — Ты не замена, — Эрик опустошенно трёт виски, — это сложно. Она была матерью Макса Эйзенхарта. Здесь, перед тобой, сидит Эрик Леншерр, твой тупой старший сын. Магда впервые за последние несколько месяцев дает волю слезам. Чарльз старается не думать о том, что может происходить дома без его ведома. Он иногда смотрит на телефон, порывается позвонить, но давит в себе даже зачаток этой мысли. Эрик, наверное, накричит на него за такой глупый поступок, но он нанял себе врача, так что гимнастика и спортзал здесь не отменяются. Всё почти в порядке, кроме того, что без любви и ласки своего парня Чарльз начал медленно чахнуть. К концу второй недели, когда до защиты остаётся чуть больше десяти часов, Чарльз начинает нервно колесить по своей старой комнате. Здесь все по-прежнему, кроме хозяина этого поместья. Чарльзу больше не девять, и он все больше похож на своего отца. А ещё где-то здесь, по соседству, была комната Рейвен, и рано или поздно Эмма должна была наткнуться на неё. — Так вы родственники? — она держит в руках запылившуюся фоторамку, внутри которой снимок с шестого дня рождения Чарльза. Там они с Рейвен катаются на качелях, подвешенных в саду на самый старый дуб. От этого воспоминания все внутри Чарльза скручивает тоской, и он позволяет себе выплеснуть немного эмоций в рассказе о кузине, матери, отчиме и отце. В старом кабинете мистера Ксавье все по-старому, кровь со стены так и не оттерли. И при виде этого пейзажа Чарльза ожидаемо вытошнило едва ли не себе на колени, а потом он долго истерил, глядя в потолок в своей комнате. Такие эмоциональные переживания отражались на его готовности завтра защищать свой проект, и Эмма уже жалела, что решила спросить обо всем этом сегодня вечером. Но в полтретьего ночи, когда Чарльз, казалось, уже давно спит, её вдруг замучила бессонница. Она слонялась по поместью, а, проходя мимо той самой комнаты, увидела робкий свет, пробивающийся из-за полуприкрытой двери. Чарльз сидел посреди комнаты, листал какие-то бумаги, которые, видимо, до этого лежали на столе, и хмурился. Его заплаканное лицо выглядело ещё более бледным, чем бывало обычно, и Эмме захотелось взволнованно ворваться в помещение, чтобы упрекнуть Чарльза в безалаберном отношении к собственному здоровью. А потом она вдруг поняла: эта комната была единственным местом в этом доме, где Чарльза ни в чем не обвиняли. Для отца он был примерным сыном, замечательным человеком, будущим учёным — маленькой путеводной звёздочкой для мистера Ксавье. Это место было пристанищем Чарльза, а эта комната — Д О М О М. И Фрост не имела никакого права прерывать его: Чарльз насыщался осколками своего прошлого в этой воронке воспоминаний, и они придавали ему сил для завтрашнего выступления. — Ты в порядке? — не выдержала она, подойдя к другу со спины. Чарльз нерешительно молчал, сминая в руках какие-то бумаги. Возможно, Эмма имела право знать, потому что сейчас она была здесь с ним и поддерживала его, несмотря ни на что. Ксавье откинул назад чёлку, проморгался и подъехал в коляске к светильнику в углу комнаты. — Я считал себя виноватым в смерти отца десять лет, — Чарльз, будто в немом крике, схватился за голову, — но моего отца убил аборт моей матери. Эмма решила, что сейчас она может только обнять Чарльза. До защиты оставалось около семи часов, и в голову Ксавье пришло, наконец, несколько нормальных мыслей, одна из которых — выпить снотворного и поспать, наконец. Защита прошла относительно успешно, и через два дня уже должен был состояться вылет обратно в США. Всё шло по плану, кроме одного. Когда Эмма предложила прогуляться по Лондону, они не ожидали наткнуться на Питера. Максимофф был в бешенстве, и несколько раз он начинал кричать, едва не срывая голос, потому что Эрик дома просто сходил с ума. Через пару часов и ведёрко мороженого его удалось переубедить, и даже выведать, какого числа у него рейс. Питер улетал сегодня вечером, так что заставить его притащить Эрика в аэропорт не составило особого труда. — А ты что здесь забыл? — наконец, не выдержала Эмма. Питер довольно усмехнулся. — Ну, в общем, Эрик послал меня забрать к… — тут он осознал, что об этом говорить ему нельзя, — кальсоны его. Купил себе, а я как раз хотел смотаться куда-нибудь со школы. Ну, мамуля и послала, мол, че зря штаны протираешь, балбес. — Кальсоны? — Чарльз состроил недоуменное выражение лица. — Так Эрик вроде не носил никогда… — В Америке дубак такой, что сдохнуть можно, — протрындел Питер, — вот у него и начало хозяйство подмерзать. Эмма испустила жалкий смешок. — В Нью-Йорке почти плюс тридцать по Цельсию, вообще-то, — она повернула к нему экран телефона с прогнозом погоды. — Ниче не знаю, я сюда за кальсонами приехал. И вообще, у меня рейс через час, я пошёл. Удерживать Питера было бесполезно. Впрочем, они умудрились встретить Азазеля и Энджел, которые вместе путешествовали по миру. Они были поражены случившимся, но история про кальсоны немного разбавила напряженную атмосферу. Они обещали обязательно заскочить, оставили новые контакты, и в аэропорту ребята расстались. Чарльз и Эмма возвращались в США, а их старые друзья отправлялись в Японию на какой-то культурный фестиваль. Во время полёта Чарльз уснул, и потом во время посадки его ещё долго тошнило. Эмма надеялась, что Питер сделал все, как надо, поэтому выходили они последними, когда толпа у трапа уже рассосалась. Эрика нигде не было видно, и Чарльз, держа в руках свою докторскую и диплом, ощутил колючее разочарование. Никто не ждал их, на это не было даже намёка, и разозленная Эмма несколько раз нецензурно выругалась прежде, чем забрать их чемоданы. Фрост выкатила коляску, потом вернулась за чемоданами и загрузила их в багажник, когда Чарльз ощутил что-то, что надвигалось на него со спины. Это был Эрик. Очень, видимо, усталый, нервный, небритый Эрик, который выглядел несколько обиженным, но он весь дрожал от глубокой радости. И когда Эрик с трясущимися руками наконец поцеловал его, в голову не пришло ничего лучше, чем просто ужасное желание вскочить на ноги. И Чарльз вскочил, обхватывая Эрика за шею, пока где-то позади раздался ликующий вскрик Эммы. — Чарльз, боже, ты стоишь! — плечи Эрика задрожали, и было не понятно: плачет он или смеётся. Ксавье обхватил его за плечи, чувствуя, как ему снова хочется рухнуть назад, потому что сил уже не осталось. Эрик усадил его обратно в кресло, а потом опустился перед ним на одно колено. — За эти самые ужасные четыреста три часа в моей жизни я успел многое обдумать, — Чарльз ощутил, как его сердце делает в груди кульбит, — и я понял, что я не хочу отпускать тебя больше никогда. Надеюсь, я, мать вашу, не прогадал с размером, — Леншерр выудил коробку с кольцом откуда-то из заднего кармана джинс. Когда оно оказалось велико на все пальцы Чарльза, Эмма, стоящая возле машины, уже задыхалась от смеха и слез. Эрик чувствовал себя идиотом. — Прости, я сильно похудел с того момента, когда в последний раз носил кольцо, — Чарльз совершенно не расстроился из-за такого конфуза. Эрик закатил глаза, потом что-то заворчал, и Эмма извлекла из сумки фотоаппарат, начиная снимать происходящее на камеру. Чарльз смотрел на все это с вопросом во взгляде, пока Эрик копался в своих карманах. Наконец, он нашёл что-то, и на безымянный палец сидящего в коляске парня оказалось надето одно из самых заношенных эриковых колец с последнего класса старшей школы. Он ходил в нем на выпускной. Эмма все ещё продолжала хихикать, но даже её чувство прекрасного было сейчас преуменьшено по сравнению с тем, что она видела перед собой. — Чарльз Френсис Ксавье, — Эрик продолжал держать его за руку, стоя одним коленом на плитке, и это, наверное, уже было жутко больно, — ты выйдешь за меня? Чарльз прислонился лбом к его лбу. — Когда мама говорила мне, что я женюсь на самой безмозглой идиотке на свете, что моя вторая половинка будет самым наитупейшим созданием на земле, на такое я даже не рассчитывал, — он нежно обхватил Эрика за затылок, пальцами зарываясь в коротко стриженные волосы, — ты — самая очаровательная тупица в моей жизни, Эрик. Это определённо да. Эмма рухнула спиной на капот и засмеялась еще громче. Их окружила толпа зевак, которые к развязке радостно зааплодировали и начали расходиться. — Я буду показывать это вашим детям, — с трудом выдавила она. Чарльз, наконец, собрался с мыслями. — Так ты не злишься? — ослабевшим голосом спросил он. — Что? Нет, ни разу, — Эрик поцеловал его ещё раз, показал Эмме средний палец и повёз своего парня к своей машине, — Питер прокололся почти сразу. Первый день я реально был зол, почти решил расстаться с тобой, а потом вдруг понял, что ты своим отъездом дал мне время и свободу. Ты считал, что твоя инвалидность стала бременем для меня, и мне в первые дни тоже так казалось, но когда я потерял тебя, то я понял, что так не могу. Вообще. — улыбка не сходила с его лица, даже когда он завёл мотор. — Я сходил с ума эти две недели, и мать всерьёз держала меня за психа, говорила, что отправит в психушку. Потом сдалась, потому что меня можно было понять. Я отправил Питера за обручальным кольцом, и я был не удивлён, что оно оказалось тебе велико. — Ты расстроен? — оживился Чарльз. — Я могу растолстеть. Эрик засмеялся. — Я люблю тебя любым. Это не одержимость, это сложно, и, если мы расстанемся, я смогу без тебя жить, но мне будет очень больно. Это уже не те неосознанные отношения в старшей школе из-за тяги к защите или нежности, — Эрик повернул в сторону больницы, — я хочу, чтобы ты стал моим мужем, потому что твоя близость приносит мне счастье. Не потому что мне удобно, а потому что мы идеально дополняет друг друга, и я совсем не скучаю по той глупой романтике со старшей школы. Прошло четыре года, Чарльз. Мы выросли. И наши чувства выросли вместе с нами. Ксавье утер слезы. — Даже если ничего не получится — а это очень вряд ли —, я буду с тобой. Меня не пугают трудности, у нас есть будущее, у наших отношений есть будущее. Я буду связан с тобой навечно даже сквозь время и пространство, даже если вселенная вывернется наизнанку. Я люблю тебя даже там, где все иначе. — Ты не поверишь, как же я тебя люблю, — Чарльз бессильно откинулся на сидение. Где-то в другой вселенной Чарльз-телепат спасал утопающего металлокинетика-Эрика.