Канарейка

— Завтра вечером едем к моей сестре, — напоминает Антон. — А еще я купил риса, сделаю плов в выходные, я рецепт на ютубе нашел. И я тебя люблю, знаешь, да? — Да, — хмыкает в трубку Арсений. — Я тебя тоже. Прошел почти ровно месяц с того дня, как Саша покинул пределы их квартиры, осторожно закрыв дверь в два часа ночи, и больше о нем в их доме фактически не вспоминали. Антон тем утром впервые взглянул на их с Арсом отношения под новым углом и осознал, как сильно он был не прав. Шастун поклялся ему исправиться, слово дал и держит его по сей день. Теперь у них в доме есть свежие фрукты, они стали чаще покупать крупы, на двери холодильника рядом с пивом стоит одна бутылка красного вина, которое так любит Арс. Вечера они научились проводить иначе, теперь телевизор — дело последнее, а канал МАТЧ — тем более. Антон стал его слушать и, что самое главное, слышать. И Арсения всякий раз бросает в жар от одной только мысли, что именно подтолкнуло его заявить обо всем этом, и что заставило Антона обратить на это внимание. Точнее, кто. — Да, еще кое-что, — вспоминает Антон. Арсений вопросительно хмыкает, выходя на балкон, и зажимает между зубами белый фильтр сигареты, прижимая телефон к уху и сжимая пальцами зажигалку. — Канарейка прилетает в Москву сегодня вечером, — сообщает ему Шастун. — У него ночью самолет хуй пойми куда, попросил перекантоваться, сможешь встретить его? Может, я даже сам успею с ним увидеться, если съемки побыстрее закончатся. Сигарета падает на холодный пол балкона, внутри от одного только слова все к чертям сжимается. Арсений молчит, не в силах выдавить из себя даже слово. — Арс, ты тут? — Кто прилетает? — сухо сглатывает Арсений. — Канарейка, — повторяет он. — Ну, брат мой. Сашка Петров. Забыл что ли? Арсению хочется сказать о том, что лучше бы он забыл. Что лучше бы вообще не помнил. Что лучше бы вообще не знал о нем совершенно ничего. — Не забыл. Сука, не забыл. Помнит так, словно записали на жесткий диск трижды и блок поставили на запрет форматирования. И стоны его, и взгляд блядский, пошлый почти, мокрый, душный. И дыхание тяжелое в ладонь, которая зажимала ему рот. И какой он тесный, узкий там. Не забыл. Молчание затягивается, у Арсения по глотке течет стыд, в желудке камнем лежит вина, а в полости рта раскаяние, которое он не может ни сглотнуть, ни выплюнуть, потому что на это у него попросту не хватает духу. — Так ты сможешь его забрать из аэропорта? — не выдерживает Антон. — Он прилетает через два часа. Арсений трет лицо ладонью и заходит обратно в квартиру, ступая босыми ногами по холодному полу. Рука сама тянется к заднему карману и выуживает оттуда связку ключей от машины. В ушах шумит. — Смогу. — Ты самый лучший, Арс, — по голосу слышно — улыбается. — Если успею, тоже смогу с ним повидаться. Не скучайте там без меня и… Антон, видимо, прикладывает телефон к груди, потому что на заднем фоне глухо начинает кричать Оксана, напоминая Шастуну о том, что он опаздывает, и вот-вот начнется следующий мотор. Парень извиняется перед девушкой и снова подносит телефон к уху. — Мне пора, я очень постараюсь освободиться раньше. Люблю тебя, пока. Шастун кладет трубку раньше ответа, а Арсений только судорожно выдыхает, сжав телефон в ладони, и, куснув от безысходности подушечку мизинца, шепчет: — И я тебя. Начало апреля выдается жарким, но грязным. Арсений натягивает на себя кислотную толстовку и такую же кислотную шапку, накидывает на плечи черную куртку и почему-то выбирает кроссовки, шнурки которых также пропитаны весенним и противным кислотным оттенком. Он выезжает со стоянки без всяких проблем, да и дорога до аэропорта кажется ему не такой уж и долгой, хотя длится почти полтора часа. Вся беда в мыслях — это от них так на душе погано. Арсений не хочет видеть его, не хочет слышать и даже дышать с ним одним воздухом не хочет. Арсений принадлежит Антону, а он, в свою очередь, принадлежит ему. И Попову не нужно больше объяснять, какие должны быть отношения, он все теперь знает. И ворошить отвратительную тайну кажется Арсению почти аморальным, потому что он по-прежнему винит себя. Винит себя и убеждает в том, что о существовании Канарейки даже знать не хочет. Обманывая себя целиком и полностью, потому что единственное, чего он сейчас хочет… — Привет. Петров заваливается в тачку на переднее сидение и бросает назад небольшую дорожную сумку, после чего опускает руки на колени и поворачивает голову в сторону водителя, поджимая губы. — Думал, Антон меня заберет. Арсений смотрит перед собой, кусая внутреннюю сторону левой щеки, и в ушах у него попросту звенит от напряжения. Голос Канарейки врезается в сознание, и память подкладывает ему самую настоящую свинью, освежая в памяти все три вечера пребывания Петрова в их квартире в начале марта. Попов резко переключает передачу, направляясь к выезду из парковки, и Саша хватается руками за все, что угодно, только бы удержать себя на месте. Манера вождения у Арсения, конечно, полный пиздец, когда он зол. — Слушай, я пожить еще немного хочу, — выдыхает Петров, когда они подъезжают к шлагбауму. — Ты бы лучше был осторожнее. — Ты бы лучше пристегнулся, — холодно отвечает Арсений, и Саша тут же беспрекословно выполняет его приказ. Добираются они до дома молча, Арсений смотрит только на дорогу, и ни один мускул на лице мужчины не дает Петрову понять, какой эмоциональный пиздец сейчас у него внутри происходит. Арсения попросту ломает изнутри, одно только присутствие Канарейки заставляет его думать о том, о чем думать нельзя. Хотеть того, чего хотеть нельзя. И корить себя втрое сильнее за одно большое всё. — Можно музло врубить? — впервые за всю поездку спрашивает Саша. И Арсений, что удивительно, не сразу, но кивает. Саша подключает свой телефон к usb-проводу, и уже через пару мгновений салон автомобиля содрогается от битов «витаминки», в ритм которых очень даже неплохо попадает Петров, что-то нелепо подпевая. Арсений чуть хмыкает, когда следом за ней Саша неплохо так поет «незабудку», и отмечает, что вкус у творческого человека до абсурдного отвратный, однако вслух ничего не говорит вплоть до того момента, как они уже паркуются у дома, и в воздухе салона начинает играть не совсем то, чего можно ожидать. — Новый альбом Билли Айлиш, — жмет плечами Саша, наблюдая за вопросительным взглядом Арсения. — «Я тебя люблю». Внутри у Попова что-то сжимается, накаливается, словно железо на огне, и в глотке начинает клокотать настоящая злоба. Он резко поворачивается к нему, не выпуская из крепкой хватки обод руля. — Да пошел ты нахуй, — цедит Арсений. — Это название песни, — не сводит с него взгляда Петров, пристально наблюдая за каждым движением и каждым вздохом. — Мне похуй, Петров. Мне реально похуй, — зачем-то оправдывается за неправильно понятые слова Попов. — Зачем ты вообще прилетел? Зачем попросил Антона, чтобы я тебя забрал? Зачем ты… И внезапно Арсений сам отвечает на все вопросы, которые задает. Нечитаемый взгляд впивается в серо-зеленый шторм, и Попов со всей ясностью принимает тот факт, что он пиздец как нуждался в этом его блядском взгляде все это время, пусть и отрицал это всеми возможными способами. — Все еще аллергия? — выплевывает Петров, не сводя с него глаз. — Только на тебя. В следующую секунду слышится щелчок ремня безопасности, и железный кончик бьет по стеклу, когда Саша неосторожно откидывает ремень от себя, после чего подается вперед и сразу впивается в губы напротив, не давая Арсению ни единой возможности передумать. Знал бы он, что Арсений попросту не может это сделать. Гребаная Канарейка безвозвратно запустила ему под кожу свои длинные когти и крепко сжала лапы, безмятежно продолжая напевать мотив чертовой «Кукушки». Арсений отстегивает собственный ремень, едва успевает нащупать под сиденьем рычаг и отодвигает назад кресло, позабыв даже нахуй о том, что стекла в машине не тонированы. Петров перекидывает через его бедра ногу и садится верхом, упираясь копчиком в нижнюю часть руля. Арсений жарко кусает его губы, втягивая в себя пошлые выдохи парня, наполненные почти бешеным желанием, и сам пытается снять с себя кожаную черную куртку, с чем справляется крайне хуево, потому что руки не слушаются, но Саша ему помогает, бросая на заднее сидение их куртки, шапку Арсения и собственную толстовку. — Ты, — раздраженно рычит Арс, изнывая от желания быть в нем, — какая же ты сука… — Закрой уже рот и трахни меня, — ерзает на нем парень, и Попов почти скулит, потому что у него стоит буквально колом, и его ломает от того, насколько сильно его от этого парня кроет. Петров только на пару мгновений слезает с него, чтобы стащить с себя джинсы вместе с бельем и обувью, после чего тянется к боковому карману сумки на заднем сидении и вытаскивает оттуда то, для чего в принципе сюда и ехал. — Ты… просто, — не верит своим глазам Арсений. — Знаю, — горячо выдыхает Саша и, дождавшись, когда он приспустит штаны, снова садится верхом, впиваясь в губы напротив. На улице уже темно, свет горит лишь у нескольких подъездов под козырьками, а лампочка в салоне давно погасла. Не тонированные стекла у передних сидений не становятся проблемой, как и лобовое стекло, потому что в салоне душно, и все окна попросту запотели. Арсений насаживает на себя парня резкими и грубыми движениями, кусает его покрытые испариной ключицы и сжимает пальцами до болевых кровоподтеков его ягодицы, совершенно не заботясь о том, что он до покраснения натер себе копчик ободом руля. Петров извивается, кусает в кровь собственные губы и хватается то за подголовник сидения, то за потолок мокрыми от перевозбуждения пальцами, почти закатывая глаза от удовольствия от такого грубого, запрещенного секса. Арсений рычит ему в шею, жмурит глаза и вбивается снова, чуть меняя угол входа, от чего салон трясется сильнее, а Канарейка стонет громче, в результате чего и приходится это сделать. Резко прижать к его губам ладонь, медленно умирая от того, какие же глаза Петрова блядушные, с влажной дымкой и немой просьбой, кричащей фальцетом: «Еще». — Я вытрахаю из тебя всю душу, — загнанно дышит Арсений. — У меня ее нет, — выдыхает ему Саша в губы, запечатывая эти слова запрещенным поцелуем. Арсений кончает прямо в него, содрогаясь всем телом, и разжимает ладонь с члена парня, глядя на то, как семя запачкало его живот. Попов поднимает глаза и смотрит на него. У Канарейки пунцовые щеки, взъерошенные волосы, покрытые отметинами зубов плечи, ключицы и шея, искусанные, алые и припухшие от голодных поцелуев губы, измазанный в семени живот, а на лице подобие улыбки. И Арс думает: у Петрова души правда нет. И Арс думает: у меня самого ее нет тоже. И Арс думает: я снова трахнул брата своего парня. Он буквально спихивает его с себя и, натянув на себя штаны, вылезает из машины, хватаясь за волосы. В голове шумит, в глотке клокочет накатывающая волна истерики. Он нервно щелкает зажигалкой, после чего делает глубокую затяжку. В воздухе появляется тонкая струйка вредного дыма, закручиваясь курчавым облаком. В кармане вибрирует телефон, оповещая о входящем звонке. И Арсений знает, кто на другом конце провода. Он знает, что там Антон.