Канарейка

Девушка проводит уже который раз кисточкой по щеке Антона, завершая грим, и Шастун в который раз морщится, чувствуя странный запах. — Ты ничего не чувствуешь? — все же спрашивает Антон у гримера, поднимая взгляд. — Что именно? — не отвлекается от своего дела девушка. — Гарью пахнет, — отвечает он. — Дымом. Гример принюхивается, оглядываясь по сторонам, а затем жмет плечами. — Нет, думаю, тебе кажется, — ведет она по его лбу кисточкой в последний раз и закрывает пудру. — Готово. Антон тревожно закусывает губу, переводя взгляд на кресло в другой части студии, где гримируют его брата. Странный запах кажется Антону уже несущественной мелочью, потому что он смотрит на Канарейку и ему абсолютно не нравится, в каком тот пришел настрое. Шастун знает это выражение лица брата еще со школы, знает эту ухмылку и эту блядскую недобрую искру в глазах. Антон помнит, почему они перестали с братом общаться и не виделись с ним ни разу после окончания школы. Если честно, Антону хотелось бы вообще обо всем этом забыть, но память парня работает слишком хорошо, и давняя обида с толикой обессиленной злости снова выбирается из темного уголка души наружу. Матвиенко о чем-то негромко разговаривает с Сашей — зашел в студию как бы между делом, — и с каждой последующей минутой выражение его лица становится все более недобрым. Антон молча наблюдает за ними, после чего Матвиенко, видимо, не выдерживает, хмурится сильнее и отходит от него — пятится почти, — обходя парня полукругом, как зону поражения. Антон ничуть не удивляется, когда Серега идет в следующее мгновение целенаправленно к нему. — Что здесь делает этот? — кивает он в сторону Петрова, бросая Антону в лицо слова без всякой прелюдии. — Белый не смог приехать на съемки, — объясняет Антон. Внутри что-то тревожно начинает дрожать, — а Канарейка согласился. Матвиенко едва сдерживается, чтобы не фыркнуть, и поджимает от негодования губы, хмуря брови. — А ты знаешь, о чем мне щебечет твоя, блять, Канарейка? — особой неприятной интонацией выделяет Серега обращение. Антон отрицательно качает головой. — Что у любви у вашей села батарейка, — смотрит ему в глаза Матвиенко, и в них прямым текстом читается: спасай Попова. Матвиенко бросает недобрый взгляд на парня, сидящего в дальней части студии у зеркала с гримером, и презрительно качает головой. И Антон в эту самую секунду думает о том, что он проебался. Он лично привел в их с Арсом семейное гнездо не Канарейку, а чертову Кукушку, которая выталкивает их по одному из обжитой обители. В груди Антона разрастается настоящая тревога; он понимает, что время Петрова не исправило. Оно лишь закрепило в нем то, что когда-то заставило их судьбы навсегда разойтись. — Канарейка, — подходит к нему Антон в тот момент, когда девушка-гример заканчивает с подготовкой и уходит, позволяя им поговорить. — М? — поворачивается к нему Петров на стуле. — Что происходит? — тревожно; сердце из груди Антона вот-вот выпрыгнет. Парень невинно вскидывает брови, чуть поджимая губы. — А что-то происходит? — Канарейка, ты мне что-то недоговариваешь, — чеканит Шастун, скрещивая на груди руки. Антону кажется, что Петров видит его насквозь. Парень улыбается, касаясь подушечкой большого пальца уголка губ. — Если ты снова сделал то, о чем я думаю, то лучше сразу вали, — закипает Антон. — Вали сразу, я серьезно тебе говорю. — А что я делаю? — продолжает парень играть дурачка. Антон наклоняется к нему ближе и говорит так, чтобы услышал его только он. — Отбираешь то, что мне дорого, — старается сдержать себя в руках. — Тебе напомнить, почему мы перестали с тобой общаться? Канарейка хмыкает. Ему напоминать и не надо. Он помнит. Помнит все их совместное детство так хорошо, что такой памяти позавидовать можно. Антон, к сожалению, помнит тоже. Канарейкой его прозвали не просто потому что он юркий, маленький и хорошо поет. Канарейкой его прозвали еще и потому, что он, как и эта птица, отбирает абсолютно все, что видит, не считаясь с другими. Сначала он отбирал у Антона игрушки, затем друзей, возможности; и последней каплей для Антона стал тот факт, что в выпускном классе Саша забрал у него человека, которого Антон очень сильно любил. Не моргнул даже, ухом не повел: забрал из-под самого носа, а затем, наигравшись, бросил. Канарейка любит вещицы, которые дороги другим. Будь то предмет или человек — ему нет совершенно никакой разницы. — Я все помню, — хмыкает Петров и специально наклоняет голову, почесывая шею, а за ухом у него цветет отметина, оставленная чьими-то зубами. Антону требуется всего секунда, чтобы понять, кто ее оставил. — Не смей трогать его, — цедит Антон, сцепляя зубы. — Я предупреждаю тебя, Канарейка, не смей… — А если я скажу, что уже тронул, — глядя с вызовом ему прямо в глаза, выдает ему Петров, вставая на ноги. У Антона внизу живота все холодеет. Руки становятся влажные, ладони покрываются липким потом и начинают дрожать; в горле встает ком. И Шастун думает: не уберег; снова, блять, не уберег. Саша нарочно задевает его плечом, когда идет в сторону кресла, где будет проходить съемка, и Антону этот удар кажется не таким болезненным, как тот, что снова нанес ему Канарейка кувалдой по четырехкамерному. Шастун хочет уже что-то сказать ему, как вдруг что-то дергает его повернуть голову, и он видит у входа в студию запыхавшегося Арсения. Глаза мужчины тревожные, дышит он тяжело, загнанно почти и, когда он видит Антона, дышать Арсению становится еще тяжелее. — Почему ты здесь? — подходит к нему Шастун. На лице — подобие спокойствия. — Я хочу присутствовать, — запнувшись, произносит Арсений. Антон не здоровается, не целует его, как всегда это делает. В глазах парня Попов прочесть не может совершенно ничего. Он видит там лишь собственное отражение: паническое, бледное, виноватое. Просто блядство настоящее, и Арсений наконец это полностью осознает. — У тебя же съемка, — вспоминает Антон. — Я все уже сделал, — тут же отвечает он. И Антону не стоит знать, что Арсений на самом деле все отменил, потому что он в самой настоящей панике. Арсений знает: сегодня решится одно большое все, только не осознает, что все уже происходит. Антон смотрит на него и заставляет себя верить в то, что Арсений этого не сделал. Что не поддался Канарейке. Он так сильно заставляет себя в это поверить, что в груди начинает что-то болеть. — Начинаем! — звучит голос на всю студию, и Антон чуть вздрагивает. Он отходит от Арсения и не говорит ему ни слова, потому что попросту не знает, что сейчас говорить. Попов садится куда-то недалеко от оператора, буквально падая на стул, потому что ноги не держат. Антон садится напротив Канарейки, включается свет, затихает съемочная группа. Слышится отрывистое: «Мотор!» — Всем привет! — входит в образ парень. — Я — Антон Шастун, и это шоу «Контакты». Сегодня у меня в гостях мой брат, актер Александр Петров. Саня, привет! — Здравствуй, — кивает он, расплываясь в улыбке. Арсений нервно трясет ногой, пропуская мимо ушей все правила шоу, которые Антон рассказывает ему, согласно сценарию. От нервов он даже кусает подушечку большого пальца, во все глаза наблюдая за двумя людьми в кадре, с которыми его связывает слишком многое. Сидит Антон — человек, ради которого Арсений готов броситься в огонь и воду; ради которого он костьми ляжет, если придется. И Канарейка — не человек, не птица, а ебучее погодное явление. То, что переломало в их с Антоном жизни абсолютно все. Камень преткновения. Ебучая Ахиллесова пята. — Так, ну, правила ты понял. На вопрос должен ответить кто-то из твоих контактов. Я открываю их, — сообщает ему Антон. — Открывай, — кивает он. Шастун усилием воли глотает тревогу, стараясь светить на камеру, как всегда это делает. — Так, что тут у нас, — смотрит в телефон Антон. — Хм, «Вещь 1», «Вещь 2» и «Вещь 3». Ты что, так сильно не любишь запоминать названия шоурумов? — смеется Антон. — Это не шоурумы. Антону больше не смешно. — То есть — это люди? — спрашивает он. — Ну, им можно звонить? Петров кривит губы в полуулыбке, глядя брату в глаза. — Люди, — соглашается он. — Можешь звонить. — Мне интересно, что за абоненты названы у тебя таким образом, — снова смеется. Смеется через силу. Смеется, не слыша собственного смеха. — Мои вещи, — доводит его Петров. — Ладно, — из последних сил сдерживается Антон. — Кому звоним? Первой «вещи», второй или третьей? Канарейка впервые за всю съемку переводит взгляд вглубь студии и смотрит в полутьму, сразу же цепко хватая взгляд Арсения. И обращается в эту секунду будто к нему лично: — Набирай третьей вещи. Она ответит. — Она? — тут же спрашивает Антон. Шастун знает, куда смотрит Петров. — Или он? — Вот и узнаем, — не сводя с Арсения взгляда, отвечает Канарейка. Арсений крепче сжимает в руках телефон, почти лишаясь чувств от самой настоящей паники. Петров смотрит ему в самую душу. Или в то, что от нее осталось. В воздухе витает настоящее напряжение, когда Антон набирает номер и ставит на громкую связь. — Вызов идет. Петров хмыкает, в серо-зеленых глазах пляшут бесы. И в следующую секунду на всю затихшую студию раздается телефонный звонок. Вся съемочная группа оборачивается назад, Антон переводит вперед взгляд, и Арсений готов поклясться: у него останавливается сердце. Потому что телефон звонит в его руках. Шастун задерживает дыхание, когда ловит взгляд Арсения. Душа парня словно покидает его тело. Все самовнушение Антона рушится у него на глазах, обваливаясь осколками, а в голове бежит мысль: неуберегнеуберегблятьнеуберег. Тишину мертвой студии прорезает резкий звук пожарной системы. Дверь открывается, и на пороге появляется какая-то сотрудница. — Это не учебная тревога, пятый павильон горит! Срочно всем покинуть помещение! Оставляйте все оборудование и следуйте по стрелкам за мной! Студия резко оживает, прорезаются голоса, все встают со своих мест. Кажется, волнение более серьезной ситуации отрезвляет всех, и инцидент тут же забывается. Только кажется. Кажется, потому что с мест встают и идут к выходу все, кроме них троих. Антон так и смотрит в глаза Арсению, и у того в нижних ресницах путаются слезы. — Скорее, на выход! — хватает Арсения за руку какой-то парень, и тот встает, становится ведомым. Его тянут к выходу, а он все смотрит на Антона. Когда Попов скрывается в толпе выходящих из студии людей, Антон переводит взгляд на сидящего рядом брата. Запах гари усиливается, и Шастун теперь даже не может определить, что именно горит: пятый павильон или он сам. — С ним было не намного интереснее, чем с предыдущим, — смотрит на него Петров. — Он у тебя такой ручной, — хмыкает он. — Даже усилий не пришлось прилагать, чтобы затащить его в койку. И Антон вдруг понимает: это он горит. Не проходит даже секунды, как Шастун замахивается и со всей силы бьет наотмашь брата по лицу, крепко сжимая кулак. Канарейка падает со стула, чуть хватается рукой за рассеченную скулу и надрывно смеется. Шастун наклоняется к нему, опуская руки на колени. В глазах парня — огонь. Вот в чем их единственная разница с Петровым: один — непогода, а второй — стихия. — Забудь дорогу в мой дом, — вкрадчиво говорит Шастун. — Забудь ее навсегда. Ты, может, и брат мне по крови, но я предпочту думать, что я — единственный ребенок в семье. Петров ухмыляется; воздух в помещении становится суше, дышать становится сложнее. — Ты больше не тронешь ни его, ни меня, ты понял? — продолжает Антон. — Ты забрал у меня слишком много вещей, но Арс — не вещь. Его тебе у меня забрать не под силу. Антон не подает ему руку, чтобы тот смог встать, он просто направляется к выходу из студии, закрывая лицо воротом толстовки. Он идет по коридорам, покрытым дымовой завесой, следует стрелкам, которые очень плохо видно. Антон слышит, как за ним все же идет Петров, потому что самому ему из этого лабиринта не выбраться. В воздухе витает паника, уши закладывает от воя пожарных сирен, мелькают красные огни тревожных ламп, мелькает обычный свет. Они ускоряются, потому что понимают, что идут не в том направлении: они идут буквально к эпицентру пожара. Дышать становится очень тяжело, они закашливаются, Антон почти ничего не видит. — Ты нас в западню завел! — старается перекричать сирену Петров. — Завали ебало! — рычит Шастун. Они останавливаются на перекрестке коридоров, оглядываются по сторонам в поисках заветных стрелок, Петров уже реально хочет разделиться и выбирает одно направление, а Шастун другое, как вдруг в воздухе слышится надрывное: — Антон! Шастун оборачивается назад и видит, как в их сторону по третьему коридору идет Арсений. Он отбился от общей группы эвакуировавшихся, чтобы найти его. И в голосе Попова: раскаяние, стыд и… Надежда. — Тут сейчас потолок обвалится! — орет Петров, указывая на место прямо над перекрестком коридоров, сильнее зажимая нижнюю часть лица футболкой, и снова кашляет. Арсений останавливается прямо под ним. — Антон! — Арс, уходи оттуда! Срочно уходи! — орет Антон. — Иди ко мне! — тянет он руку. Попов уже готовится ринуться к нему, как вдруг: — Арс! — Канарейка. Арсений поворачивает голову. — Сюда, бегом! Потолок обвалится сейчас! И он вдруг понимает: выбор. Выбор, который ему предстоит сделать. Раз и навсегда сделать. Они оба кричат, зовут его, машут руками. На раздумье — секунда. Одна секунда длиною в вечность, которая расставит все по своим местам. Попов поворачивает голову к человеку, которого любит. — Арс! — испуганно; панически; в унисон. Потолок обваливается с чудовищным грохотом, Петрова отшвыривает ударной волной в сторону, и он падает на бок, закрывая голову руками. Канарейка старается открыть глаза, в ушах шумит. Арсения рядом с собой он не видит, перекресток коридоров завален, всюду дым, дышать невозможно больно. Канарейка обессиленно прикасается виском к полу, сознание почти отключается, и в голове шумят лопасти вертолета. Сознание затуманивается, и следующие несколько минут его жизни сменяются кадрами черно-белого кино. Вдох: чьи-то голоса вокруг. Выдох: на лицо надевается какая-то маска. Вдох: что-то отрывает его от земли. Выдох: над головой бежит серое небо, мутным заревом мелькают огни кареты скорой помощи. Вдох: в глаза чем-то светят. Выдох: мутный взор улавливает знакомые силуэты. — Слышите меня? — ударяет по сознанию голос; звон в ушах усиливается, мир перед глазами приобретает более четкий вид. — Подайте любой знак! — В порядке, — хрипит Саша. — Я в порядке. Он часто моргает, прикладывая к виску руку, и видит их: они сидят рядом, они вдвоем в другой машине скорой помощи. Арсений пьет воду, передает бутылку Антону, кивает сотруднице в белом халате, что-то негромко говорит. Петров переводит взгляд на брата, и тот ловит его. Антон смотрит молча около трех секунд, а затем отводит взгляд и позволяет Арсению положить голову на свое плечо, накрывая его пледом и трепетно целуя в висок. Саша видит: они держатся за руки. Саша видит: свой выбор Арсений сделал. Все, что связано с Канарейкой — болезненно. Но, знаете, даже у самой ловкой маленькой птицы не всегда все выходит так, как ей хочется. Даже птицы совершают ошибки. И Канарейка свою совершила: опалила крылья, лишившись своих ярких перьев. Арсений закрывает глаза, сжимая руку Антона: у него больше нет аллергии.