Божья Коровка, ты лети на небко

Сейчас Вонючий дым чёрными клубами валит из разбитого окна на первом этаже. Ким Намджун, наплевав на инстинкт самосохранения и окрики коллег, шагает ко входу, не разбирая дороги. Мысль о том, что он ещё находится внутри дома, охваченного пожаром, отдаётся в его голове эхом тупого ужаса. Как удары гонга, как самая несносная мигрень — Ким не может больше ждать: он должен знать, что с ним всё в порядке. Что он не задохнулся ядовитым дымом, не сгорел заживо в своём мерзком синтетическом коконе, который владельцы его тела цинично называют сценическим костюмом, что его не засыпало обломками обвалившихся перекрытий, и он не лежит сейчас там, недвижимый, без надежды на спасение, выдыхая имя любимого вместе с остатками жизни… — Ким, остановись! Пока в здании группа захвата, следователей на место не допускают! Друг нагоняет Намджуна почти у самого входа и бережно обвивает руками натренированное тело, пытаясь сдержать его порыв. И шепчет прямо в шею — так, чтобы те, кто за линией оцепления, не услышали и по губам не прочли: прописные истины — положения из устава, которые Джун знает не хуже него самого. Но когда речь о близких, и устав, и положения, и мольбы товарища не имеют веса. — Ким, стой, пожалуйста… Тебя отстранят, остановись. Намджун замахивается. Заносит в воздух руку, согнутую в локте под острым углом, — судя по траектории, удара хватит, чтобы смазать Юнги левую скулу; судя по ярости, зажатой в кулаке — он вполне может друга убить. Да так и застывает. Дым — всего лишь чад из горящего под окном мусорного бака. Кроме обычных бытовых отходов тот доверху забит обрезками шин — они и чадят. Кто подпалил? Облегчённо выдохнув, Ким обводит взглядом собравшуюся вокруг толпу. Офицеры из оцепления с трудом сдерживают напор бродяг, наркоманов, ночных бабочек и малолетних уличных заправлял. Типичный контингент окрестных трущоб. Зашвырнуть факел в мусорный бак для таких — что плюнуть. А здание — целёхонько. — Прости, — цедит Ким, наконец решаясь заглянуть другу в глаза. Юнги взирает в ответ, чуть задрав подбородок — в такие моменты разница в росте ощущается особенно остро. — Прости, я… — Забей. Я всё понимаю. Вот сейчас… Юнги набирает в грудь воздуха — видимо, для очередной утешительной речи. Воздух стрянет в глотке — ни слов, ни выдоха. Из здания доносятся выстрелы — сперва одиночные, затем несколько очередей. — Руководство заперлось в гримёрке. У них заложники и оружие. Идём на штурм, — слышится из рации. — Джууун, — Юнги все свои слова глотает, оставляя на языке лишь отчаянное "Джууун" — если друг всё же решит сойти с ума, ему его не отговорить. Но тот лишь разворачивается и бредёт прочь от здания притона — к машинам, к оцеплению. Опирается задницей о бампер первого попавшегося Хюндаи со спецномерами и пялится из-под сведённых бровей на тёмный зёв главного входа. Красно-синие лампы беззвучной мигалки отражаются в звериных глазах, играя в ссуженных зрачках. Говорят, "черти пляшут"… Черти Намджуна — красно-синие, беспокойные. Дурацкими огнями на дне его воспалённых от дыма и страха глаз пляшет приближающееся сумасшествие. Юнги спешит за другом. Он знает его всего несколько месяцев, и знает как горячего, импульсивного, порою несносного офицера. Но за время их недолгого, но тесного общения, ему уже доводилось видеть его таким, как сегодня: отчаявшимся. И Юнги чувствует: это может означать что угодно, но вернее всего — беду. Мы его теряем. Тем временем Намджун неспешно лезет в карман брюк, извлекает пачку, закуривает… Отстранённо, не сводя взгляда с единой точки — со входа в клуб. Выдыхает — холодно, будто не дым в летнюю ночь, а пар на морозе. Мы его теряем… — Захват прошёл успешно. Все наши целы. Выводим заложников. Не стрелять! — снова шипит рация. — Что с долбаным Хоупом? Вы его взяли? — руководитель операции в свою рацию чуть ли не вгрызается. Он за Хоупом сюда пришёл: за чёртовым Хоупом — молодым и борзым, тем, что никому не давался и ни от кого не прятался. За потерявшим все берега работорговцем, который лишил его сна, став его сном. За своей зазнобой и наградой, за последним предпенсионным трофеем. А не за какими-то там заложниками, кем бы они ни были: шлюхами спидозными или вонючими извращенцами — любителями трахать спидозных шлюх. — Хоуп у нас. Выводим заложников, не стрелять! В здании есть погибшие, требуется бригада коронеров… Начальник спецоперации благодарственно возводит очи к чёрному небу. Небо отвечает ему молчанием беззвёздной пустоты. Намджун тушит сигарету об обтянутое плотной джинсой бедро и делает несмелый шаг обратно ко входу. Его ноздри шумно раздуваются, а глаза, кажется, вообще исчезли под бровями. Юнги напрягается всем телом — он готов в любой момент кинуться на друга, надумай тот совершить ещё какую-нибудь глупость. Нет, он не сможет уберечь его от безумия, но от выговора начальства — всё же попытается. Толпа за ограждением защёлкала вспышками камер. Айфоны и Галакси у такого отребья — насмешка над системой, результат проигранной всухую войны с уличной преступностью. Плевок в общество, который само общество при случае сторицей готово вернуть родным правоохранителям. Во тьме распахнутых дверей намечается шевеление. Гул у ограждения на секунду стихает: публика предвкушает небывалое представление. Подоспевшие к месту проведения операции репортёры локтями распихивают зевак, в ответ получая удары покрепче: в районах вроде этого не принято щеки направо-налево подставлять. Снайперы, занявшие позиции за распахнутыми дверцами полицейских машин, прожигают тьму лазерами, окончательно превращая площадку перед клубом в шоу-арену. Руководитель операции инспектор Кан блестит так, будто его поры источают не пот, а масло. Юнги, с виду непоколебимый и расслабленный, внутри уже чуть ли не рвётся звонкой струной. Происходящее в здании его, на самом деле, волнует мало — он косится на замешкавшегося в нетерпении друга и просто ждёт развязки. Наконец в дверях показались люди. Двое спецназовцев ведут под руки несуразное существо: длинное, сутулое, оно ковыляет на невероятных каблуках, едва поспевая за сопровождающими. Рёбра торчат из-под рваного сарафана. Парик съехал на бок, скрыв за голубыми волосами лицо существа. — Дебилы, блять! — сплёвывает начальник. — Не могли вывести Хоупа первым? Зачем вообще нам весь этот мусор — журношлюхам на потеху? Где Хоуп, блять! Самого Хоупа выводят следом: с руками, туго сцепленными за спиной стальными оковами. Один из бойцов крепко давит ему на шею, заставляя плестись, согнувшись так, что задержанный чуть ли носом землю не пашет. Второй подбадривает его тычками автоматного ствола в оголившуюся под задранными краями сорочки поясницу. Аккуратная стрижка, щёгольские шмотки, белоснежные — на самом деле замызганные, видимо, в борьбе — но Джей-Хоуп держится слишком уверенно: на нём и пакет для транспортировки трупов выглядел бы изысканно. То и дело намеревается он поднять голову. Славу он любит, толпа любит его, а бойцы всё это прекрасно знают и потому лишь сильнее давят ему на шею. — Господин Чон! Господин Чон! — наперебой вопят репортёры. — В чём Вас обвиняют? Господин Чон! Поделитесь своим комментарием! — Хуярием, блять! — Инспектор Кан срывается с места и ловким старческим хуком, что вернее любого молодецкого приёма, вдаряет по объективу ближайшей видеокамеры. Оператор растерянно озирается, не замечая, как второй хук прилетает уже его коллеге в ухо. Вспышки камер сверкают с удвоенной частотой. Сам Джей-Хоуп весь путь до полицейской машины молчит, зато лыбится задорно, ослепляя округу своими зубами. Его зубы — как северное сияние: редкое чудо природы. И в здешних широтах — такое же неуместное. — Кажется, боссу конец, — тихонько, в нос припевает Юнги. Едва ли он надеется ничтожной репликой отвлечь друга от мучительного ожидания: ну, а вдруг… — Через час видео с его выходкой разлетятся по интернету… Весь Сеул будет на ушах. Руководство такого не прощает. — Ему простят, — тихо отвечает Намджун, и от неожиданности Юнги нервно щурится: он не то что не ожидал, что ему ответят, он даже не ожидал, что его адресованные пустоте слова хотя бы услышат. — Ему и не такое прощали. Ким прав — за стариков в управлении принято держаться. И старики вроде Кана этим пользуются. Как только Хоупа заталкивают в машину и в сопровождении трёх вооружённых офицеров увозят прочь, начинают выводить других. Юнги с сожалением, лишённым как искреннего сочувствия, так и искреннего отвращения, оглядывает обитателей вертепа, что сейчас ковыляют к фургонам скорой помощи — грязные, потные, перемазанные потёкшей косметикой, увешанные драными тряпками и фальшивыми драгоценностями. С каждым выходящим взгляд Намджуна тускнеет. По рации передавали, в здании есть погибшие. Значит, если он не выйдет сейчас… С каждым выходящим шанс на то, что следующим будет именно он, становится всё призрачнее. — У нас последний! — выкрикивает высоченный спецназовец, толкая вперёд худую тень в красном. — Запускайте коронеров! Бригада в герметичных голубых комбинезонах, вооружённая чемоданами с инструментами, уже устремляется внутрь, чуть не снося по пути шатающуюся из стороны в сторону тень в красном. Пара шагов, и человек попадает в зону, освещённую автомобильными фарами. Рельефное лицо, испачканное косметикой, как грязью, торчащие из взъерошенных волос уши, острые плечи, оголённые под спадающими лямками лифа, нелепое красное платье — короткое и мятое. Платье — его униформа. Это под ним он носит белые кружевные шортики, это в нём он проводит ночи, представляясь Божьей Коровкой. Дежурные медики встречают заложника и тут же запихивают его в машину скорой помощи, ни о чём не спрашивая. Подоспевшие Юнги и Намджун, сверкнув удостоверениями, заскакивают следом. Дверцы белого фургона захлопываются. Только сейчас Намджун в полной мере может ужаснуться открывшейся перед ним картине. Его мальчик, полуголый, в жалком одеянии и алых туфлях на высокой платформе, обутых поверх белых кружевных гольфиков, ныне сидит рядом — грязный, мокрый. По лицу разошлось нечто красное — то ли кровь, то ли помада. Глаза шальные, зрачки размером с луну и на свет едва реагируют. Бешеная прямоугольная улыбка оголяет нежный полудетский оскал: это не лицо нормального человека, это даже не лицо парня, выступающего в образе Божьей Коровки на частных вечеринках для богатых дяденек — это лицо чудовища. — Боже, что они сделали с тобой! Тэхён! Тэхён! — Джун шепчет еле слышно, и от Юнги не утаить, как дёргаются его предплечья в инстинктивном желании потрогать, погладить, загрести в охапку, прижать к себе… Но Намджун держится — положения устава он знает не хуже остальных. — Ответь мне! Ты напуган? — Джун, — одёргивает его друг. — Джун. — И Шугин палец вплотную приближается к локтевому сгибу освобождённого. Киму только и остаётся что закусить собственный кулак. На тонкой коже под косточкой отчётливо просматривается след от укола — совсем свежий. Это первый раз, когда Намджун видит руки своего ТэТэ без белых ажурных перчаток — обычно те красуются на нём в комплекте с гольфами, обтягивая тонкие предплечья и заканчиваясь кружевом как раз где-то над локтями… Так вот что он скрывал — длинные гибкие пальцы, чувственные, чуть узловатые — такие бывают у артистов или художников. Тонкие венки, прожжённые изнутри — словно реки они синеют под кожей, под белоснежной иссушенной кожей — гладкой, как пустыня. Эти руки, свисающие веточками вдоль мятой юбки — свидетельство неволи. Тэхён себе не принадлежит. Они забрали его тело, а с ним и душу — высосали её вместе с волей. Сделали из него куклу себе на потеху. Опорочили саму природу, изуродовав её прекрасное творение своей неуёмной похотью. — Тэхён, слышишь меня? — слова даются с трудом. Намджун не уверен, что мальчик его слышит. Его разум затуманен, но сердце… Сердце ведь не обманешь? — Всё будет, как я обещал. Мы тебя защитим. Если надо — поместим в клинику. Избавим от зависимости. С тобой будут работать лучшие психологи! Восстановим документы или даже состряпаем новые. Ты забудешь это место и этих… людей, как страшный сон. Мы начнём новую жизнь. Помнишь, ты рассказывал, что никогда не был на море? Я отвезу тебя на море, я клянусь. Если захочешь — мы останемся жить на каком-нибудь маленьком острове, вдвоём… Только держись! Уже всё позади. Тэхён… — Тэхён? — голос существа, низкий и глубокий, неяркий, скорее — глуховато отдающий ленцой, настолько дико контрастирует с его нарядом, что Юнги, впервые встретившийся с "тем самым ТэТэ", от удивления глаза пучит так, что того и гляди уронит. — Тэхён… — нараспев повторяет спасённый. — Кажется, это моё имя. Но откуда оно известно тебе? Взгляд, перехваченный Намджуном — жаркий, испепеляющий, будто две чёрные дыры засасывают, чтобы похоронить в глубинах своего космоса, — прошибает до дрожи в костях. Это не тот взгляд, которым ТэТэ его обычно встречал. — Тэ… Это же я, Намджун. — Намджун? Хм… А вот этого имени я никогда не слышал. Разве мы знакомы? — Хватит придуриваться, чучело! Юнги знает, что рискует. Но рисковать другом ему не хочется совсем, поэтому он рискует собой. Вцепившись в холодное плечо и удивившись, насколько то худое, он трясёт существо в платье, грозно нависая над ним и тяжело дыша. — Сейчас мы поедем на освидетельствование, а как протрезвеешь, возьмём твои показания, и только посмей мне кривляться. Откривлялся уже своё! — Не кричите на меня… Кто вы? — утробный баритон скатывается в булькающий шёпот. За словами следуют всхлипы. Детский оскал сменяется скорбной гримасой, на глазах стынут горячие капли. — Где Хоби? Я хочу к Хоби! Куда вы меня везёте, извращенцы! Всё тело Коровки вдруг неестественно содрогается. Водитель машины и примостившийся на переднем пассажирском фельдшер осуждающе зыркают в зеркало заднего вида, но пока молчат. — Боже, Шуга, что они ему вкололи! — Намджун пытается накрыть по-мальчишески острые коленки своими добрыми ладонями, как делал это всегда, когда его Тэхёна трясло — от страха или же от невыносимости воспоминаний. Он всегда так делал — все те разы, что они оставались наедине в одной из вип-комнат клуба… — Тэхён, милый… — Ты кто вообще такой? Руки убери! Первый раз тебя вижу, урод! Где Хоби, хочу к Хоби! Хочу к пааааапочкеееее. Сиплый вой прерывается звонким шлепком по губам. Юнги, на этот раз с неприкрытым отвращением, вытирает ладонь о штанину и готовится уже принять на себя всю мощь Намджунового гнева. Однако, тот на выходку не реагирует. Как же — его мальчишку ударили! Посмели обидеть его ТэТэ, и теперь тот тихо хнычет, подтянув костлявые коленки к грязной роже… Намджун, которого знает Юнги, за такое убил бы. Намджун должен за такое убить! Но он лишь сидит, понурившись, молча. Смотрит в дно фургона, будто видит сквозь него умирающий под колёсами асфальт. Юнги взирает на напарника с настоящей тревогой. Всё вдруг стало слишком серьёзно — раньше не было, и вдруг стало. Ким Намджун… Кажется… Мы его теряем.