Божья Коровка, ты лети на небко

Пять месяцев назад — Прости, что-то не так? Намджун снова в той комнате. По привычке осматривает её на наличие шпионской аппаратуры, затем усаживается на кровать. Сегодня он чувствует себя куда увереннее, ведь поделившись с инспектором Каном впечатлениями от своего первого визита в Дом Хоупа, Джун получил конкретные инструкции. Ему только и остаётся, что раскрутить пацана в красном платье на откровения. После нескольких лет рaботы в миграционной сфере он к кому угодно сможет найти подход, а к молоденькому мальчику для утех — уж точно. Интересно, тот вообще — совершеннолетний? — С чего ты взял, что что-то не так? — Коровка заботливо прикрывает дверь и опускается на край постели рядом с клиентом. — Разве я плохо выгляжу? — Не плохо, но… Ты выглядишь так, будто чем-то расстроен. Ответом на осторожное предположение Намджуна следует красноречивый вздох. Коровка складывает затянутые белым кружевом руки поверх оглаженных на коленях оборок юбки и устремляет на них потухший взгляд. Веки присыпаны золотистыми блёстками, тушь на ресницах кое-где собрана комочками, и Намджун удивлён, что ресницы не накладные — разве травести не обязаны носить всё накладное? И он дивится уже тому, что в принципе об этом задумался. — Если хочешь поговорить, я готов выслушать. Намджун прикусывает кончик языка. Подобные формулировки работают с людьми из лагерей беженцев на границе, но к парню из борделя подход должен быть потоньше — Джун на подспудном, интуитивном уровне чувствует, что не до конца Коровку читает: парень в платье не даётся ему, отыгрывая закрытость. Или же это Джуну не хватает навыка для продуктивного общения с подобным контингентом? — Мне обычно не за разговоры платят. Я ждал, что ты вернёшься, и теперь должен выполнить свою работу — обойтись с тобой по-особенному… Так, как ты того заслуживаешь. — Разве не клиент указывает тебе, что делать? — Да, но ты же… Ты говорил… И я решил, что с тобой мне следует взять инициативу в свои руки. — Прекрати. Сегодня просто поговорим, если ты не против. Это моё желание. Коровка всё ещё не решается поднять глаза, но Намджун ловит на разукрашенном лице некое подобие улыбки. Или это смешок? С мимолётным "хм" — тихим выдохом через ноздри… — Я сказал что-то смешное? Джун знает, что с собоседниками такого рода ему следует зарекомендовать себя покровителем или хотя бы сочувствующим, но чётко придерживаться субординации: предполагаемый источник информации не должен ощутить себя равным — равенство рождает иллюзию свободы, а та, в свою очередь, пьянит… И предполагаемый источник информации выходит из-под контроля. — Нет-нет, что ты! — Коровка, резко развернувшись, хватает Намджуновы ладони и сжимает их сильно — недостаточно сильно, чтобы доставить дискомфорт, но вполне достаточно, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к сильному полу. — Только не обижайся! Это всё моя вина! Нельзя своё плохое настроение на работу таскать — это не профессионально! Прости! Что я могу для тебя сделать? Какой искренний выпад! Интересно, мальчик у каждого клиента вымаливает прощение за мнимые оплошности, или же это шоу он приготовил специально для него? Джун не знает, что и думать, когда Коровка наконец решается взглянуть ему в глаза. Они распахнуты в полуужасе, и в них столько всего плескается — от отчаяния до надежды… Намджун вновь дивится собственным мыслям. Он никогда не считал себя доверчивым, глупым, сколь-либо поэтичным, а в романтичности его и вовсе сложно заподозрить, но чёртова Коровка изворачивает его нутро так, что Намджуну даже нравится — иногда, ради разнообразия, можно и поиграться в чувственность. — Я же сказал, что сегодня мы будем только говорить. И для начала — назови мне своё имя. Коровкины глаза распахиваются ещё шире, и Намджун буквально читает в них: политика клуба — никаких имён… — Если назовёшь своё имя, я назову тебе своё. Так будет честно. И пока Коровка теребит нервными пальчиками оборку юбки, демонстрируя желание и нерешимость, борющихся внутри его прелестной головки, перед Намджуном возникает не менее сложная дилемма. Имя нужно ему для отчёта. Показания безымянных свидетелей инспектор не примет. Но, в то же время, Джун чувствует: имя нужно ему лично. Для снятия барьеров, для перехода объективизированных отношений в человеческое русло. И это не профессионально, чёрт возьми. — Тэхён… Меня зовут Ким Тэхён. — А меня — Ким Намджун, будем знакомы. Джун крепко жмёт чужую руку, оторвав её от оборок юбки, а себя уже чуть ли не убить готов за непрофессионализм. Тэхён — чертовски красивое имя. — Намджун… Красивое имя. Коровка отводит мечтательный взгляд в сторону, а Джун почти уверен: ещё немного — и берегов уже не разглядеть. — Не скажешь, сколько тебе лет? Очередная топорная попытка. Офицер Ким — Вы профнепригодны. — Я думаю… Мне восемнадцать. Но я точно не уверен. Документов у меня нет — только память, но она не верна. Джун изо всех сил сдерживается, чтобы прямо сейчас не подпрыгнуть с койки с победным выкриком "Есть!". Это просто бинго. Офицер Ким — готовьтесь к повышению.

***

Четыре месяца назад — Ты молодец, что выговорился. Джун выключает рекордер на телефоне и дважды проверяет блокировку девайса. Даже если его и отнимут — до содержимого не доберутся. За себя ему не страшно — он полицейский, а Хоуп — обычный преступник, и бояться следует именно Хоупу. Но страшно за Тэхёна — если его владелец узнает об этих откровениях, судьба мальчика будет предрешена. Джуну даже думать противно, что с ним могут сделать. День за днём он гонит от себя мысли о Тэхёне, но те с неизменной настырностью продолжают его преследовать. С кем он сейчас? Чьи руки блуждают по его худенькому тельцу? Чьи пальцы роются в его светлых волосах? Что приходится выносить бедному невольнику здесь, в этих стенах? Каждый клиент — как очередной мазок чёрной кистью по до сумасшествия уже испоганенному полотну его души. Каждое тлетворное проникновение — болезненное поругание юного тела… Намджун силится не воображать себе подробностей, но даже поверхностных образов хватает, чтобы самому ощутить эти толчки — как удары клинков они режут его сознание. Джун снова и снова корит себя за непрофессионализм. Эмпатия — это не плохо. Личное — это недопустимо. И благодарит судьбу за Шугу — смех смехом, а с появлением в их отделе угрюмого бледнолицего новичка, жизнь Намджуна стала как будто бы слаще. Шуга скоро его прибьёт, не сдержится — за слишком долгие разговоры о ТэТэ, за слишком придыхательные. Шуга шутит, что визиты в гейский бордель даже для такого мачо, как Джун, бесследно не проходят. И даром что он полицейский под прикрытием — он стал мягче, ранимее, уязвимее. Шуга желает напарнику счастья. Говорит, после того, что с ним случилось, он заслужил в своей жизни что-то хорошее. Но не "ТэТэ", кем бы тот ни был — Шуга никогда проститутку не видел, но уже заочно его ненавидит. А ещё он ненавидит наблюдать, как его друг плывёт, теряя берега. — Джун! Ты защитишь меня, Джун? Тэхён обнимает так крепко — забравшись с ногами на кровать, обвивает сзади сильные плечи, жмясь ребристой грудью к широкой спине, тычась носом в колючий загривок, с шумом вдыхая запах своего заступника. Потом губами прикладывается к высветленной макушке. Вообще-то Джун запрещает ему поцелуи, постоянно напоминая, зачем он здесь, но иногда можно, ведь это по-настоящему. — Ни о чём не беспокойся. Моё начальство изучит твои показания, и если их будет достаточно для ордера на арест Чона, ты освободишься навсегда. — Освобожусь? Но я не хочу… Не хочу свободы. Я не умею. Хочу быть твоим — можно? Хотя… У тебя же семья. Тэхён спросил Джуна о семье при их третьей встрече. Он ревновал — Джуну так показалось, но всё же полицейский ответил: "У меня есть жена и ребёнок". Ответил по привычке. — Всё будет хорошо, ТэТэ. Я тебя не брошу. И на море свожу. Остаток выкупленного времени они лежат в обнимку. Просто лежат. Намджун смотрит в потолок, вновь и вновь прокручивая в голове детали сегодняшней беседы. Тэхён рассказал, как его, двенадцатилетнего, выкупили за запас героина у матери-проститутки и продали в бордель. В детали он не вдавался — больно, оно и понятно. К тому же, Тэхён упомянул, что долгое время сам сидел на наркотиках, из-за чего многие эпизоды своей жизни он просто не помнит. В школу он не ходил никогда, читать его научили подруги матери ещё в раннем детстве. Красить губы и ходить на каблуках его научили они же. А Чон… Своим рабам за перепродажу их тел он платит крышей над головой, шмотками и сладкими обещаниями безбедного будущего. Подонок. За свою профессиональную практику Джун всякого насмотрелся — и запаянных снаружи контейнеров, под завязку набитых телами нелегалов, и китаянок, похищенных прямо в порту и проданных в подпольные сеульские притоны. Спецы из лаборатории до сих пор гадают, чем таким их там обкалывают, что они не помнят вообще ничего, даже собственных имён. И свобода им не нужна — так и говорят. Они не знают, что с ней делать — просто забыли. Сердце Намджуна будто нанизывают на шампур, подносят к пламени, румянят, наблюдая, как шкворчит подгорающее мясо, пока последние капли крови падают с него на угли хищно шипящими каплями. Он просто не может не переносить свой опыт на Тэхёна. Он умрёт, если не вытащит его отсюда. Он мог бы выкрасть его хоть завтра. Хоть сейчас! Но у инспектора план. Инспектор Кан обещает накрыть эту точку, Хоупа с приспешниками отправить на нары, а невольников — всех до единого — в центры реабилитации. Ким верит начальнику, в конце концов, кто он такой, чтобы не верить? И он ждёт… А свидания с его обожаемой Коровкой дважды в неделю — как инъекции жизни. Счастье через боль — это теперь и есть его жизнь. Тэхён носом водит по его груди — как слепой щенок, ей-богу. Джун уже давно заприметил, что мальчишке нравится нюхать. Вечно он всё к носу тянет — цветы, косметику, еду. Намджуну хочется думать, что из людей Тэ вдыхает только его. Так, как сейчас — шумно, наполняя лёгкие его запахом и трепетно выжидая, прежде чем выпустить его обратно. — Знаешь что, Джун… — малыш шепчет ему в самое ухо — так щекотно, так приятно. — Что же? — В следующий раз я буду ждать тебя не один. — Брови полицейского тяжело хмурятся: он за секунду тысячу вещей успевает передумать, и от всего этого становится не по себе. — Я приведу друзей, они тоже тебе расскажут про себя. Я помогу тебе, Джун. Ты должен спасти нас всех от Хоупа!

***

***

Полгода назад — Джинни! Джинни! — Удар пустого стакана о стеклянный столик говорит сам за себя. — Да, босс? Высоченная дива в обтягивающем алом платье традиционного китайского кроя мгновенно поспевает на зов. На раскрытой ладони — латунный поднос, на подносе — початая бутылка джина и банка тоника. Даже без чистой посуды — мало кто поверил бы, узнав, насколько великолепный Джей-Хоуп, самый стильный энтертейнер в городе, любитель утончённо одеваться и широко улыбаться, неприхотлив в быту. От удара пузырящейся жидкости о едва прикрытое крепким алкоголем дно стакана воздух наполняется запахом мокрой травы. — Новый парик, чудо? — Отхлебнув, Хоуп игриво дёргает за кончики собранных в высокий хвост чёрных волос. Склонившаяся над ним ассистентка многозначительно ухмыляется. — Вы всегда всё замечаете, босс. — Ты же знаешь, что не всегда! И не всё! — Хоуп захлёбывается смехом, а Джинни напрягает ягодицы — когда босс пьян, за таким смехом порой следует звонкий шлепок. Однако на этот раз начальник оставляет её задницу без внимания. — Чтобы всё знать, у меня есть ты, не так ли? — Да, босс… — Джинни выпрямляется во весь рост, горделиво расправляя плечи. Выпив чуть больше обычного, босс сегодня игрив. — Тогда скажи-ка мне, что это за нечто? Тонкий палец утыкается в одностороннее зеркало: наблюдательный пункт владельца заведения находится под потолком главного зала. Обзор открывается панорамный, а множество интерактивных окошек на плоском горизонтальном мониторе, заменяющeм наблюдателю и компьютер, и стол, дополняют общую картину частными деталями. Как в полицейском участке, в комнате для допросов — только наоборот. Из зала небольшой балконный пункт наблюдения выглядит обычной плазмой с трансляцией рекламных визиток резидентов клуба. — А говорите, что не всегда и не всё… Джин не стесняется босса подмасливать, хотя оба прекрасно читают как лесть, так и горькую правду в словах друг друга — их отношения уже давно вышли за рамки всего, что можно себе вообразить, и иногда Хоупу кажется, что он от своей драгоценной подруги с яйцами зависит не меньше, чем та — от него. Но рубеж "ты/Вы" они до сих пор не перешагнули. — Так и есть: новенький. Из этих. — Джинни загадочно подмигивает, и Хоуп невольно восхищается. Джин очарователен. Жаль, что миру он не принадлежит. — Чёртов Кан всё не унимается? Мне кажется, или это наш шанс, Джинни? — Я весь вечер к нему приглядываюсь. Симпатичный, грустный, и ему явно у нас неуютно. Мы его отработаем, босс, дайте время. — Даю. Ты знаешь, что делать — я на тебя полагаюсь. Кстати, кого планируешь внедрять? Вместо ответа Джинни томно щурится, скомкав губы — пухлые и розовые, как нераспустившийся пион. — Новенького. Я его уже подготовила, не волнуйтесь, босс. — Она держит паузу, но, не получив реакции, дополняет сама себя: — Божью Коровку, босс. Надеюсь, Вы не против… Хоуп молчит, зажмурившись от неудовольствия. В груди противно скребёт. Не то чтобы Коровка ТэТэ уже стала для него кем-то особенным — скорее, просто ещё не успела наскучить. Тэхён чертовски хорош, искусен, и с ним интересно. И Джей-Хоупу хотелось бы придержать его для себя, не делясь с другими. Однако, дело важнее. Джинни, как всегда — всё верно просчитала.

***

***

Двадцать один год назад — Ты понял, Хоби, никому-никому не говори, где мама. Если в школе будут спрашивать — отвечай, что она устроилась на работу. Если соседи спросят — скажи, что к родственникам уехала. Запомни! Если маму найдут, мы не сможем быть вместе. Нас отправят в разные приюты… Ты маленький — тебя, возможно, ещё усыновят. И тогда мы больше вообще никогда не увидимся! Захлёбываясь рыданиями — импульсивными и бесконтрольными, мальчик сидит на поваленном дереве и таращится в темноту, где, в луче подрагивающего в его руке фонаря, суетится сестра. Он ничего не понимает — Давон уже столько всего наговорила, что голова кругом. События ушедшего дня перемешались в его памяти, как кусочки пазла — в банке краски. Вот он вернулся из школы, а дом встретил его тишиной. С тех пор, как отец ушёл, в доме стало пусто и как-то трагически тихо, но мама всё ещё была с ними — почти ничего не говорила, только бубнила что-то про деньги, и с её лёгкой руки на столе всегда был горячий обед, а в шкафу — свежвыглаженная школьная форма. Сегодня едой не пахло. Окрикнув маму и не получив ответа, мальчик поднялся в её спальню. Там было пусто, но из ванной комнаты лился тусклый электрический свет. "Мама, мама…". Скользко, душно — пар застилал глаза, и, продираясь сквозь него, Хосок потерялся. Пришёл в себя, сидя на кухонном диванчике. За окном уже стемнело, а сестра трясла его за плечи. Он сестру не видел — перед глазами застыла красная вода и белое неподвижное лицо мамы под ней. Он слышал голос сестры и шёл на него, как ёжик сквозь туман. Пробирался из забытья, пока наконец не только телом, но и разумом не очутился в родной кухне. "Я наверху всё вымыла, Хоби, а сейчас мне нужна твоя помощь. У меня есть ключи от отцовской машины, но одна я маму до гаража не донесу. Не бойся — я её хорошо укутала, трогать не страшно. Мы поедем в лес и спрячем маму там. И ты никогда, никогда никому не расскажешь, где она…" — Что теперь будет? — его первые слова в том странном лесу. Он здесь и не здесь одновременно, словно смотрит кино со своим участием. Сестра разравнивает землю, присыпает её выдранной неподалёку травой и плюхается рядом на бревно. По её вискам текут капли пота, хотя сейчас октябрь, и ночи уже холодные. — Ничего не изменится, Хоби. Мы продолжим жить в нашем доме. Продолжим ходить в школу. Через три года моё совершеннолетие, и отныне главное для нас — дождаться этого срока. Тогда, даже если маму объявят пропавшей без вести, я смогу стать твоим опекуном. Но до этого времени мы должны быть очень-очень осторожны. И никогда, никогда… Ты понял? Хосок таращится на свежую землю и не чувствует ничего, кроме пустоты. Будто всё, что он успел накопить в своём сердце за прожитые одиннадцать лет, осталось там же — под холодной толщей. А внутри — вакуум. Грудь болит. — Мама — там? — Он мажет по земле лучом фонаря. — Да, — ровно отвечает сестра. — Она не вернётся? — Нет. Оттуда не возвращаются, кто бы что ни говорил. Над головой заухала сова. Мальчик вздрагивает и ёжится. Неужели сестра не слышала про призраков? Такая большая и такая глупая… — А… Почему? Почему она нас… бросила? — Потому что наш отец — ублюдок. Хоби задумчиво подпирает свободным кулачком пухлую щёку. Когда их бросил папа, мама сильно изменилась. Но когда пришли новости о том, что папу убили, а в их дом зачастили страшные люди, выносящие оттуда всё, что хоть сколько-нибудь стоило, от мамы и вовсе ничего не осталось, кроме функциональной оболочки. А сегодня не стало и её. Хоби всё это уже понимает. Но ещё нет. — Сестра, а где мы возьмём деньги? На самом деле Хосок не знает значения этой фразы — просто он так часто в последнее время слышал её от матери, что выучил назубок. "Где мы возьмём деньги, где мы возьмём деньги" , — мама часто бегала по квартире, прижав телефон к уху, и всё бурчала, бурчала… Но Хосок знает точно, что без денег нельзя. А деньги дают взрослые — у детей своих не бывает. Как же им с Давон теперь жить? — Я… Я заработаю. — Девушка хватается за оборку короткой юбки и с силой натягивает подол на колени. Школьная форма, грязная от земли и чего-то ещё, смотрится, как костюм на Хэллоуин. Забавно. — Заработаю. — Она так тесно сжимает колени, что Хосок может слышать их хруст.

***

***

Сейчас Юнги терпеливо дожидается, когда офицер закроет дверь снаружи, парой щелчков отключает микрофоны в комнате для допросов и, обеими руками навалившись на стол перед свидетелем, шепчет. Шепчет, потому что если даст себе хоть чуточку больше свободы, то, несомненно, убьёт. — Значит так, чудище. Нас видят, но не слышат. Поэтому советую не выёживаться. Мы отвезли тебя к врачу. Мы дали тебе проспаться. Мы тебя, сука, накормили и напоили, хотя, будь моя воля, я бросил бы твою нежную тушку в КПЗ и с удовольствием понаблюдал, какое впечатление твой наряд произвёл бы на местный контингент. Коровка, назвавшаяся Ким Тэхёном, гневливо морщится, и у Юнги определённо руки чешутся расквасить эти капризные губёшки, скривившиеся в паскудной ухмылке при упоминании о КПЗ. Но нельзя — Джун смотрит, он за стеклом, и Юнги всё ещё держится, продолжая нависать над столом и не замечая, что упирается в стол уже не ладонями, а кулаками. — Ты здесь, проспавшийся, сытый и даже целый, только благодаря Намджуну. Я не буду уповать на твоё благородство, на мифическую благодарность — в общем, на чувства, свойственные людям, а не насекомым. Я лишь скажу: повтори всё то, что уже наговорил на записи, которую я тебе только что дал прослушать, только на этот раз — под протокол. И можешь быть свободен. Коровка молчит. Хлопает глазами — всё такими же огромными и тёмными — в них нет глубины, и дна тоже нет. Молчит. — Если боишься мести Хоупа — то зря. Он на свободу уже не выйдет. — Юнги бросает последний козырь, сам не веря в его действенность: ему уже давно кажется, что Коровка — не банальная жертва стокгольмского синдрома. Жертвы так себя не ведут. — Зачем Вы упоминаете Хоби? Где он? Он задержан? Он здесь? Я хочу его увидеть… Вы не понимаете: Джей-Хоуп — святой человек, а то, в чём Вы пытаетесь его обвинить — бессовестный поклёп! А Намджун… Он меня… — Ах, уже Намджун? Ещё вчера ты говорил, что вообще с ним не знаком… — Юнги упирается в стол уже не кулаками, а одними костяшками. И он сейчас невероятно рад, что Джун, взирающий на это шоу из-за стекла, их не слышит. Кан правильно сделал, что отстранил его от допросов. Правильно. — Да, я знаю его! — Коровка дёргается с места, но тут же оседает обратно — под взглядом этого полицейского играть трудно. Он не такой, как Джун — он сверлит Тэхёна насквозь тёмными щёлками своих глаз — настолько мелкими, что и зрачков не разглядеть, и в плотно сжатых маленьких губах нет слабости, а в сурово нахмуренных бровях нет и намёка на сочувствие. — Знаю! — Коровка переходит на драматический шёпот — такой вымученный, что Юнги еле сдерживается, чтобы горько не рассмеяться. — Он заставил меня всё это сказать! Чтоб ты знал, злой полицейский: в момент, когда я наговаривал текст на диктофон, полицейский, которого вы назначили добрым, держал кусок битого стекла у моего горла. Ума не приложу, почему телефон у него не отобрали на входе в клуб… — Не неси чушь! Ты встречался с Намджуном несколько месяцев. Ты даже таскал к нему на аудиенцию своих дружков — таких же шлюх из армии Хоупа. И всех вас Намджун насильно заставил оговорить Хоупа под запись? — К-конечно… — Коровка обречённо роняет лохматую голову на сложенные у края стола руки. Острые плечи посекундно подёргиваются. Юнги наконец отводит вес своего тела от стола — от напряжения шея затекла, от бешенства мозг будто паром пропитан. Да, он кипит. Мин наматывает круги по внутреннему периметру тесной комнатки, и из головы совсем вылетает, что Джун — там, за односторонним зеркалом. Стоит Шуге вспомнить о Джуне, и дыхание снова спирает ненавистью. — Ты же понимаешь, что мы расколем всех ваших, и Хоупа — тоже. Выгораживать его нет причины. Назови имена тех, кого Хоуп держал в своём притоне невольно, расскажи нам о схемах, по которым он покупал людей на границе и выкрадывал с улиц. Всё, как ты уже рассказывал. Только под запись. — А запись… Уже идёт? — Коровка хитро улыбается, но Юнги этого не замечает. Он отключил микрофоны, чтобы ни Джун, ни другие офицеры не слышали происходящего за стеклом, но не отключил свой рекордер — он надеялся переслушать эту беседу позже, когда успокоится, чтобы быть уверенным, что не упустил ничего важного. — А тебе-то что? — Если записываешь — то вот вам. Ким Намджун — мерзкий шантажист. Мало того, что он грязный извращенец, принуждавший меня творить с его членом самые непотребные вещи — и это, между прочим, за деньги налогоплательщиков, так он ещё и угрожал жизни — моей и моих коллег, заставляя наговаривать в его диктофон сущую ложь, которую он сам же нам в уста и вложил. Кстати, Ким неоднократно упоминал, что весь этот план был задуман его начальником — инспектором Каном, а также утверждал, что для его начальника это привычный метод собирать подложные доказательства в пользу линии обвинения. У Юнги глаза на лоб лезут. Он уже насквозь видит всю схему. Они просчитались, Кан просчитался. Хоуп обвёл их вокруг пальца, но это всё такие мелочи по сравнению с тем, что будет с Джуном, услышь он эту запись. Как только Коровку уведут, Шуга запись уничтожит — он решил. — Подумайте сами, дядя злой полицейский. Вы своего коллегу хорошо знаете? Ну у кого на него встанет? Не смешите меня. Секс по принуждению, оговор Джей-Хоупа — и тот по принуждению. Держу пари, у такого неудачника, как Ким Намджун, вообще ничего по жизни без принуждения не бывает… Юнги бросает диктофон в карман и выскакивает из комнаты, чуть не снося плечом дверной косяк. Он хотел бы прямо сейчас, как по мановению волшебной палочки, очутиться в месте, где есть стена, и нет никого вокруг. Чтобы бить эту стену, пока от кулаков не останется лишь кровавого месива. И чтобы никто не видел его крови и не слышал его крика… Но он знает — нет такого места. — Офицеры. В камеру его. И несётся прочь. На Джуна не смотрит, хотя спиной чувствует, как тот идёт следом — шаг в шаг, не догоняя, но и не отставая. Просто не может сейчас смотреть другу в глаза. Для него это слишком.