Божья Коровка, ты лети на небко

Сейчас — Всем постам! Нападение на кортеж! Офицеры ранены, бывший инспектор Кан бежал! Сквозь треск служебной рации слова диспетчера настигают Юнги не сразу. Словно прибой, они накрывают его волнами необратимого смысла. Юнги тонет в безысходности. Он плачет бесшумно, плотно сжав губы, прикусывая изнутри, стараясь скрепить их, как стэплером. Сладковатый привкус крови обжигает язык, Юнги сжимает челюсти сильнее... Что угодно, лишь бы не позволить шумным рыданиям — символу бессилия — прорваться наружу. Он плачет без голоса, давя всхлипы, захлёбываясь отчаянием. Ещё немного — и он задохнётся в душных объятьях безнадёги. Когда сдерживать себя становится уже невозможно, слабость вдруг отступает, капитулировав перед силой сжатых челюстей. Юнги с хрипом вдыхает воздух, которого так не хватало. Отдышавшись, моргает часто-часто: слёз больше нет. Смотрится в зеркало — глаза припухшие и красные, как крохотные злые огоньки. Губы истерзанные, лицо чумазое, на переносице — въевшийся в кожу скорбный залом. Под носом натекло. Юнги берёт из подстаканника полупустую бутылку минералки, наливает воды в ладонь и тщательно умывается, свесившись в зазор приоткрытой дверцы. Дождь закончился, словно в насмешку — он лил всю ночь, и вот сейчас, когда он так нужен, его нет. Остался ветер. Юнги подставляет сырое лицо холодным вихрям, дожидается, пока то полностью обсохнет, и, с грохотом захлопнув дверцу, заводит мотор. Он проиграл Намджуна. На кону — он сам. Он поставит точку в этой игре, он скажет своё слово, пусть даже оно ничего не изменит. Пусть даже оно станет для него последним...

***

Восход солнца обречён случаться — даже ночь вроде этой не может длиться вечно. Небо проплакалось, к утру осиротев — оно такое чистое и высокое, что кажется пустым, ненастоящим. В предрассветных лучах заброшенный мотель смотрится декорацией к триллеру категории Б. Эти самые фильмы с однотипным сценарием: милое захолустье, ничто не предвещает беды, как вдруг... Юнги видел таких тысячи. Каждый раз плевался попкорном в экран, отпуская грязные шуточки, как правило — действительно смешные, и смеялся над ними сам. Не ожидал он, что однажды и ему доведётся попасть в такую декорацию. Уже издали стало ясно — мотель пуст. Так же ясно, как и то, что ночью здесь кипела жизнь. Многочисленные следы, человеческие и автомобильные, испещрили стоянку у мотеля вдоль и поперёк. Но к дверям номеров лежат лишь несколько цепочек чьих-то мёртвых шагов. Юнги не спеша обходит каждую из таких дверей, влёгкую вскрывая их прихваченной из багажника рабочей отмычкой, и не находит ничего и нигде, кроме последней комнатки в правом крыле. В той он тоже ничего не находит, но в отличие от всех предыдущих, здесь это "ничего" — нарочитое, искусственное, фальшивое. Резкий запах хлора чуть не сбивает с ног, стоит Юнги показаться на пороге. Отсыревшие обои, листами отслаивающиеся от стен, мокрое насквозь покрывало... Да здесь провели генеральную уборку! Юнги, конечно, догадывается о том, что произошло. Он смотрел кучу триллеров категории Б, их сценарии всегда предсказуемы, а когда имеешь все ключи на руках — так и вовсе. Он мог бы прокатиться по округе — по свежим следам шин выехать к месту предположительного захоронения Кана будет несложно, но кому это надо? Юнги ещё не решил, поделится ли он своими изысканиями с новым начальством, или так оно и к лучшему... Он возвращается к машине и берёт направление по хорошо известному маршруту — к дому Джей-Хоупа.

***

Квартал трущоб утром как будто выдыхает: ночные жители уже разошлись по домам или по местам, заменяющим им дом, а дневные ещё не покинули свои. Пустынные улочки в иных районах в это время дня обычно оккупированы дворниками, но в здешних широтах утро — не повод для уборки. Обрывки вчерашних газет, использованные совсем недавно в качестве обёрточной бумаги, вымокшие в ночной буре, налипли на стены, отчего нижние уровни облезлых зданий напоминают поделки из папье-маше. Полиэтиленовые пакеты застряли в ветвях одичалых кустарников и торчат из них, как пузыри жвачки. Юнги ведёт уверенно, без нервов. Мигалку он давно снял, машина его без служебной окраски, и даже номера — как будто бы гражданские, но всё же он уверен — попавшись на глаза какому-нибудь аборигену, инкогнито сохранить не удастся. Полицию здесь не то чтобы не любят — скорее просто игнорируют. Полицейские здесь гости настолько редкие, что их даже нежеланными назвать нельзя — скорее диковинными. Дом Хоупа возвышается над соседними, сверкает аккуратной покраской — его не пропустишь. Два этажа, зато каких — потолки высоченные, постройка старинная — довоенная, тридцатых годов. Стиль неоколониальный — под запад, но так, чтобы сразу было видно, что не запад. Пока Юнги рыл под Чона, ему волею-неволей пришлось погрузиться в пучину позабытых городских легенд. Дом этот изначально принадлежал британскому мануфактурщику средней руки. Разорившись, тот продал его муниципалитету, а градоуправление, в свою очередь, соорудило из него нечто вроде хостела — в былые времена такие притоны назывались "доходными домами". После войны здание и вовсе стояло заброшенным, будучи выставленным муниципалитетом на торги без права ликвидации... Такой участи заслуживают все сохранившие кондицию постройки, чей фасад имеет статус "памятника архитектуры" — покупай кто хочешь, цена символическая, но будь любезен подписать бумагу, что здание ты обязан блюсти в целости и сохранности за свой счёт. Такая "халява" никому не нужна была долгие годы... Хоуп заселился сюда почти сразу после школы. Дом оформлен на старушку — уж где Чон её нашёл, но по слухам она и по сей день ему прислуживает. Юнги невольно чертыхается: забредя в своих мыслях так далеко, он чуть было из вида не упустил, что в доме, должно быть, полно народу: шлюхи, охрана, обслуга, сам Хоуп с ближайшим окружением. И, конечно же, Коровка. Юнги нужны только Коровка с папочкой. Юнги не хочет устраивать пальбу. Он здесь по личным мотивам, и он — не Кан. Для него проститутки и официанты — это всего лишь проститутки и официанты. Они могут быть грязными или чистыми. Они разные. Точно как и полицейские. Угодья Хоупа встречают Шугу распахнутой калиткой и блеклой тишиной. Даже не верится, что шесть ночей в неделю здесь проводятся шумные вечеринки. Ну конечно, прошедшей ночью хозяину было не до вечеринок. Что ж, тем лучше. Меньше свидетелей — меньше претендентов на шальную пулю. Притормозив аккурат у калитки, Мин покидает служебный хюндаи. Везение или насмешка судьбы — сам Чон встречает его на пороге. Курит неспешно и смотрит в упор. Кажется, он даже не удивился. Хотя, с чего бы ему... — Я ждал Вас позже, — не двигаясь с места, Хосок достаёт пачку и призывно протягивает полицейскому. Привык доминировать, сука. Мин не брезгует. Подходит бесстрашно — по ослепительной сорочке к белоснежным брюкам, плотно облегающим стройный силуэт, видно, что оружия при Хоупе нет. Шуга достаёт одну, закуривает от услужливо протянутой зажигалки, сдержанно кивает. Отвечает на брошенную ранее реплику хозяина: — Не думаю, что Вы ждали именно меня. — Я всегда рад старым знакомым. Уж лучше Вы, чем непонятно кто. Но всё же, я был бы Вам благодарен, господин Мин, — Хосок косо щурится — то ли от резвого солнечного луча, то ли от неосторожно выдохнутой струйки сигаретного дыма, — если бы Вы явились на часик попозже. Видите ли, мы с другом как раз собирались уехать... Не думаю, что Вам составит труда позволить нам это сделать. А я умею благодарить, Вы же знаете. — Знаю, и очень хорошо, господин Чон. А друг, с которым вы собрались в бон вояж — уж не Ким ли Тэхён? Тогда, боюсь, у меня для Вас плохие новости... — Боюсь, у меня для Вас тоже. Хосок тушит сигарету о порожек крыльца и устало облокачивается о вымытую ночным ливнем металлическую оградку палисадника. "Бля, она ж железная, небось ржавая вся — шмотки испортишь!" — думается Юнги. И мысль эта беззастенчиво его веселит — так неуместно и в то же время так спасительно. Не рассмеяться в голос ему помогает сам Хоуп продолжением своей фразы: — Ким Тэхёна здесь нет. Больше нет. Он так ровно и отстранённо это произносит, что Шуга на секунду теряется — врёт? Но зачем? А если говорит правду... Но разве так говорят о любовниках? — Вот оно как? А может быть, я зайду и лично в этом удостоверюсь? — Юнги делает провокационный выпад правым бедром, заранее зная, что никто его в дом без боя не пустит. — Возвращайтесь с ордером, господин Мин. А когда вернётесь — меня здесь уже не будет. Тогда и ордером своим сможете подтереться. Но не сейчас... Не сейчас. — Вы забываетесь, господин Чон. Не в Вашем положении ставить условия. Ваш протеже с рожками на башке забрал у меня кое-что. — Друга, — вновь перебивает Хоуп. — Поверьте, я этого не одобрил и принял меры. Юнги ещё во время допросов Чона в участке вынес для себя вывод, что тот — не трепло. Он из тех, кто говорит по делу. Любит патетику, шик, пыль в глаза. Но не трепло он. Да и ленивый взгляд усталых глаз — голубых белков в красную прожилку, отражающих неисполнимое желание тупо выспаться — не похож на взгляд лжеца. — Вы подослали Коровку к... — Вашего друга сюда никто не приглашал. Он сам пришёл. Не сам, на самом деле. Но Юнги парировать не собирается. Оскорблять память напарника напоминанием о проваленном задании не входит в его планы. — Но вы же не будете отрицать, что всё произошедшее имеет отношение к Вам лично? Хосок смотрит на Юнги с непониманием. С действительным, не наигранным. Вместо ответа Юнги достаёт из кармана ключик, прихваченный из залитой хлором комнаты. Номер четырнадцать, жёлтый брелок с выцветшим от времени логотипом мотеля "Атлас". Другой рукой он уже держит наготове пистолет. Хосок притворяться толком не умеет — в этом Юнги оказался прав. Его лицо меняется на глазах, вытягиваясь, отчего чётко очерченные губы приобретают форму скорбного сердечка, а ноздри раздуваются, как у напуганного жеребёнка. — И никуда ты не поедешь, чёртов Чон Хосок. Юнги обманулся, решив, что шок Хоупа обездвижил. Чон делает молниеносный выпад, снося полицейского с ног, выбивая ствол из его рук. Юнги перекатывается по садовой грязи, стараясь не упускать Хоупа из виду, а тот уже спешит спрятаться в доме. Юнги вскакивает с прытью гонного ягуара и настигает Хосока, оттягивая его прочь от дверей и швыряя в грязь. Когда красивое гибкое тело, облачённое в белое, оказывается опорочено земляными каплями, Юнги чувствует себя вандалом. Они борются приблизительно на равных. Хосок ловок и гибок: он — как змея, которой хвост прищемили. Юнги сильнее — сказываются силовые тренировки, но полицейский не так изворотлив — всё же стрельба по мишеням и полосы препятствий на тренировочных полигонах по части воспитания в теле изящества не идут ни в какое сравнение с занятиями хореографией. Хосок умудряется Юнги под себя подмять и даже выйти на болевой, прижав правую руку противника вплотную к лопатке и резко поведя её вверх. Юнги скрипит сорванным голосом, брыкается. И Хосок чувствует невольное восхищение, ощущая борьбу упругого тела под собой. Восхищение, граничащее с вожделением — чувство, неведомое ему доселе. Это чувство так незнакомо, так ново, потому что вызвать его смог только равный. Полицейский Мин и шоумен Джей-Хоуп сегодня равны. Хосок не ошибся. Сумев сгруппироваться в проигрышном положении, Юнги подтягивает под себя одну ногу и, используя её как рычаг, резко поднимается, сбрасывая с себя Хоупа. Плечо ведёт болью — выйти из схватки без потерь не получится. Юнги азартен в борьбе — он был бы не против окунуться в эту забаву с головой, повозиться здесь с наглым сутенёром, вминая его в грязь. Этот поединок даётся ему с щекоткой в груди — со смесью ярости, страха и желания выйти из него победителем. Борьба его возбуждает. И от его внимания ускользает, как оказавшийся в партере Хоуп со всей силой прогибает позвоночник, вытягивая прямые руки вперёд — словно кот после сна. Впереди — куст пионов. Спутанные корни топорщатся над землёй, как клубок мёртвых змей. В корнях — Шугин ствол. Шуга мог бы броситься и опередить Хоупа, его положение выигрышное, но рисковать, отпуская почти оседланного Хоупа, он не решается. Зря. В следующее мгновенье в лицо Мину летит горсть сырой земли. Юнги, ослеплённый и ошарашенный, падает навзничь, больно ударяясь позвоночником о выдернутый из ограды палисадника и забытый здесь давным-давным ржавый прут. В глазах сор, он выгребает его пальцами, как может, таращась по сторонам в поисках обидчика. Обидчиком оказывается парень, которого Мин раньше не видел. На самом деле видел — но то убогое чудовище в красном китайском платье, что проторчало у них в КПЗ аж двое суток, и этого молодого мужчину, высокого, с лицом, как у звезды дорам про любовь, он ни за что бы не принял за одного и того же человека. Шугиного замешательства хватает ровно настолько, чтобы позволить Хоупу стать полноправным хозяином положения. Юнги лежит на земле, бесстрастно глядя на раннее солнце: его глаза заволокло грязной пеленой из слёз и суглинка, и он смотрит на светило невидящим взором античной статуи — не моргая. Он знает, что в него целятся — а как иначе? Пистолет у Чона. Юнги ждёт, когда Хоуп выстрелит. Но Хоуп непредсказуем. Опускаясь на одно колено над поверженным полицейским, он склоняется к его лицу, почти касаясь белой кожи горячими губами, и вкрадчиво шепчет: — Я правда не хотел. Но так получилось. Про... Что он хотел сказать? Прощай? Прости? Просто так получилось? А сказал лишь "Про". Не дожидаясь окончания фразы, Юнги нашаривает за спиной чёртов прут и дугообразным взмахом встречает его остриё со средоточием Чоновой души. Туго, очень туго. Меж рёбер. Солнечное сплетение? Говорят же: там живёт душа. Мысли внутри головы заходятся в абстинентной горячке. Юнги вдруг думается — а что если кольнув туда, он убил не только Чоново тело, но и Чонову душу? Застал врасплох, пригвоздил к мёртвому мясу, лишив шанса на перерождение? А сам Хоуп не успевает ни о чём подумать. Его глаза стекленеют мгновенно, лицо застывает фарфоровой маской, и, прежде чем он успевает обрушиться всем телом на Юнги, тот отпихивает с себя мертвеца, заваливая его на спину. Из дырки в рубашке сочится ещё живая кровь — алая, негустая, красной розой она распускается на белоснежном полотне. Проморгавшись, Юнги невольно застывает в немом восхищении. Всё в мертвеце кажется ему прекрасным: неподвижное лицо, плотно сомкнутые одномоментно побледневшие губы, прищуренные недвижимые глаза. И алый цветок жизни на белом... Очнуться от созерцания прекрасного его заставляет вопль. Не то чтобы кто-то действительно вопил, но сло́ва, способного охарактеризовать звук, исходящий от парня, что минуту назад ослепил Шугу землёй, не подобрать. Наверное, так горюют те, кто в одночасье теряют всё. Поднимаясь на ноги с опорой на штырь, который он до сих пор не выпустил из ладони, Юнги тянется к лежащему рядом пистолету. Ослеплённый, он обманулся — Хоуп в него не целился, даже не пытался... Подняв оружие, медленно направляется к парню. Тот явно не в себе — осел на землю, вписавшись крепкими коленями в сырой газон. Возможно, всё ещё обойдётся...

***

Конечно же нет. Завидев шагающего к нему полицейского, незнакомец вдруг замолкает, будто и не ревел секунду назад, и со скрипом, как железная кукла на шарнирах — стальных, тяжёлых, давно не знавших смазки — поднимается. Его вычурный наряд — узкие светлые брюки и шёлковая алая рубаха — измазаны землёй. Его лицо обезображено печатью потери. Его дыхание шумное и частое, а взгляд почти пуст — лишь на дне больших тёмных глаз плещется безошибочно угадываемая она. Ненависть. Парень тянется к поясу. Юнги слишком поздно понимает, что вновь просчитался — в который раз уже? За поясом у парня ствол... Пожалуйста, собери мои вещи. Только самое необходимое. Сейф я открыл... Волею случая Юнги оказывается лицом к солнцу, а его противник — спиной. И, сам не успев прицелиться, Юнги получает пулю в плечо. Содрогнувшись от резкой боли, он снова опускается на землю — снова в грязь, снова ближе к корням. Солнце слепит нещадно, и на этот раз прочищенные глаза, как улитки под увеличенным лупой солнечным лучом, горят, сушатся... Высокая тень закрывает от него солнце, а его самого — от солнца. Незнакомый парень во весь свой немалый рост возвышается сейчас над ним... Юнги взводит курок и палит, не целясь. У него только один шанс выйти из этой бойни если не живым, то хотя бы отмщённым — успеть на опережение. Он стреляет, и при каждой отдаче всё тело встряхивает жаркой, колючей волной — боль из открытой раны растекается по венам, разносясь по телу, заполоняя собой всего Шугу. Когда его орудие перестаёт выдавать пули, уже он весь — сама боль. Отбросив ставший бесполезным ствол, он щурится на солнце, вновь обнажившее его взору весь свой жар. Тени, что загораживала его прежде, больше нет. Проморгавшись, Юнги замечает противника поодаль: в попытках увернуться от слепой бесцельной пальбы почти в упор, тот завалился рядом, и всё же несколько пуль настигли его по касательной. Парень в красном часто дышит, взгляда не сводя со своего врага. Из-за цвета рубахи понять серьёзность ранений невозможно: он весь — будто одна сплошная рана. Последнее, что успевает увидеть Юнги прежде, чем перестать дышать — взгляд, в котором ненависть, отчаяние и желание поставить точку в равных долях перемешаны с твёрдой решимостью. А последнее, что успевает он услышать — близкий выстрел, одним мгновеньем убивший его в сердце.

***

Джин с опорой на колени и одну ладонь подползает к поверженному недругу. Вглядывается, вслушивается. Полицейский не дышит. Его глаза, распахнутые, красные, с собранными в уголках комочками грязи, смотрят прямо на солнце. А Джин смотрит прямо в них — ждёт, когда они сгорят. Так летят минуты, и очнуться от завораживающего зрелища заставляет навалившаяся слабость — тяжёлая и уже неподъёмная. Даже не пытаясь встать, Джин ползёт дальше — туда, где на вытоптанной траве лежит его всё. Босс — его бог, и багряная кровь стынет на груди. Чон Хосок, Джей-Хоуп — бог, который умер. Даже неживой он прекрасен. Потрясающей красоты человек — в нём всё красиво, особенно то, что живёт под рёбрами. Добравшись до тела, Джин, впервые за десять лет обнимает его сам, не таясь — крепко, без стеснения, прижимая к себе. Он лежит так, пока рука, всё ещё зажимающая пистолет, не начинает неметь. Собрав последние силы, Джин подносит ствол к собственному виску. Нажать на спуск не получается — пальцы малодушно дрожат, ствол, удерживаемый ими, ходит ходуном. Разбитый немощью, Джин роняет бесполезную игрушку. Его всё — перед ним. Он целует мёртвое лицо, губами прикрывая не успевшие остыть веки, вдыхает родной запах с внутренней стороны воротничка, водит непослушными ладонями по твёрдому животу. Силы вытекают из него вместе с кровью. Через раны, боли от которых он не чувствует за болью другой — той, что мешает дышать и всегда мешала — он испаряется, вздох за вздохом... С того самого дня, когда он опоздал на семейный ужин, он не дышал спокойно. Даже если заявлял об обратном, обманывая себя и других. Но вскоре всё закончится — предопределённость неминуемо стелится перед ним, вырисовывая картинки безмятежного рая, салатово-лазурного, как цветущий луг под весенним небом... Сегодня он уснёт без таблеток и не увидит кошмаров. Он прикрывает глаза, зарываясь носом в изгиб шеи любимого человека. Он не откроет их никогда. Хозяина борделя и его верного спутника найдут совсем скоро — навсегда уснувшими в объятьях друг друга.

***

***

Двенадцать часов спустя Миссис Дэниэлз явилась вовремя — привычка юности, когда опоздать значило остаться без заработка. Она давно уже не работает. Теперь у неё новый паспорт и новая фамилия. Её имя американцы коверкают нещадно, но она их не поправляет. Ей нравится. Когда позвонили из банка, она не хотела отвечать, но управляющий был так настойчив, что миссис Дэниэлз пришлось оставить дочек на няню, а самой взять такси и примчаться с Манхеттена в отделение Американ Юнион Банка, что у чёрта на рогах. Десять часов пробило уже давно, а она всё ещё в приёмной, осаждаемая скукой, раздражением и некой долей волнения... Она верит своему мужу, но её мать тоже верила своему мужу — она это помнит, и звонок из банка заставил её сердце тревожно ёкнуть. — Дэйвон Дэниэлз? Прошу, мистер Лори ждёт Вас. Секретарша услужливо провожает женщину до двери в кабинет. Дэйвон...

***

— Я всё ещё не понимаю, господин управляющий, то есть речь не о моём счёте? — О Вашем, миссис Дэниэлз, но не о том, который открыт в нашем банке. Вчера с нами связались из Национального Южнокорейского Банка — оказывается, история денежных переводов была единственной зацепкой, по которой они могли на Вас выйти. Через наше учреждение. — Ах да... Мой корейский счёт — кажется, я планировала его закрыть за ненадобностью, но забыла. — Именно, миссис Дэниэлз. — И что же — неужели на мне всё ещё висят какие-то непогашенные платежи? Счета за электричество? Пени по просроченным страховым выплатам? Это даже не смешно, мистер Лори... — Это действительно не смешно, миссис Дэниэлз. Особенно если учесть, что пару дней назад на данный счёт был сделан крупный денежный перевод, и по закону банк обязан был Вас оповестить. Поэтому Вы здесь. — Я не понимаю, мистер Лори... Перевод? Но от кого? Управляющий уже протягивает женщине пару блеклых распечаток. Глаза скользят по строчкам с реквизитами — набор цифр, который ничего ей не говорит. Лишь две графы имеют значение. Сумма перевода — семь с половиной миллиардов вон. И имя отправителя — Кан Минхёк.

***

Она выходит из здания банка, а над Нью-Йорком собирается дождь. Но Давон не чувствует ни холодных капель на бледных щеках, ни нещадного ветра, закидывающего на лицо пряди некогда аккуратной причёски. Она набирает номер Хосока — стереть его так и не смогла, хотя с тех пор, как видела брата в последний раз, они не разговаривали. Ей не отвечают. Она тяжко хмурится, пытаясь припомнить имя парня, с которым брат делил жилище в последние годы перед её отъездом. Тот был совсем ещё мальчишкой, что Хосока не остановило, а Давон сперва не могла этого понять, а позже не смогла и простить. Сокджин! Кажется, его звали Сокджин! Его номер тоже в её записной книжке — она как будто всегда знала, что порвать с прошлым безвозвратно не получится. И сама держалась ниточек, скреплявших места разрывов — номера телефонов, банковский счёт в её бывшей стране... Номер Джина тоже молчит. Может быть, они давно уже не вместе? Номер Лили — старушки, что помогала брату по хозяйству, номера водителя и охранников — молчат все. Дождь усиливается: капли уже не такие мелкие — они заливают экран айфона, и Давон, уставшая стирать их рукавом кардигана, прячется под ближайшим деревом — укрытие так себе, но ей многого и не надо: лишь пару минут, чтобы зайти на сайт KBS NEWS. Кажется, прошлой ночью в Сеуле многое случилось. Давон листает ленту вниз, взглядом выцепливая заголовки из рубрики "Происшествия". Листает, листает, пока не роняет айфон на сырую слякотную землю, а сама не оседает следом.