Божья Коровка, ты лети на небко

Сейчас Бросив машину у входа в метро и едва не забыв отключить мигалку, Юнги, уже на своих двоих, несётся к белёсой громадине — витиеватой спирали из бетона и стали, обнесённой строительными лесами и заграждением из металлических листов. Раздвинуть два из них до щели, достаточной для того, чтобы просочиться внутрь, Юнги не сложно: листы не тяжёлые — всего лишь из алюминия, а большого зазора ему не надо — он, как крыса, способен юркнуть в любую щель, сжав свой тонкий скелет и подтянув свои гибкие мышцы. До входа в здание парковки через открытую площадку приходится топать по цементной каше — белая строительная пыль под ливнем размякла, как клейстер. Стоит дождю прекратиться, и всё это застынет в уродливом хаотичном настиле, а пока Юнги шагает напролом, замешивая некогда чёрными высокими бутсами сероватую муть. Стройка освещается яркими фонарями, развешанными по периметру ограждения с внутренних углов — того требует техника безопасности, но тратиться на хорошие лампы она не требует, поэтому фонари жалят глаза резким оранжевым светом, почти ядовитым. Юнги не знает наверняка, но он почти уверен, что эти лампы — самые дешёвые из тех, что можно найти на строительных рынках. Добравшись до здания, на входе он сигает через низкий шлагбаум, заблокированный в горизонтальном положении, хотя мог бы обойти, но слишком уж буйно плещется адреналин в его горячей крови. Лифты, естественно, не работают. Двери на пожарную лестницу заблокированы намертво, и единственный шанс попасть на крышу — взобраться по автомобильному пути: спиралевидной, однополосной змее, медленно, под едва ощутимым наклоном опоясывающей шестиуровневую стоянку по внешнему контуру. Всё бы ничего, но сильные порывы ветра сквозь пустые стены обдают дорогу дождём, как из ушатов — то с одной стороны, то с другой. Вода течёт вниз, следуя за гравитацией, а Шуга прёт против неё, задирая ноги повыше, стараясь не нахватать воды в ботинки. Держаться не за что, даже перил нет — ведь дорожка автомобильная, огороженная по бокам лишь метровыми бетонными бордюрами — широченными и скользкими, за такие ладонью не ухватишься. Юнги бредёт, стараясь каждый шаг в асфальт впечатывать покрепче. Знает — оступись он, и кубарем покатится вниз до самой земли. Покалечится, а то и вовсе убьётся. Да, падать нельзя — ему надо наверх. Чтобы напарника не потерять. Грешную мысль о том, что напарника он потерял уже, проморгав, прохлопав, Шуга гонит от себя, а колкие капли воды в лицо ему в этом небезуспешно помогают. Последний уровень даётся через силу. Когда он наконец оказывается на крыше, икры сводит от нечеловеческой нагрузки, а тонкие бёдра, за которые одноклассницы в бытность Юнги школьником обзывали его "куколкой", тайно и явно завидуя идеальной стройности его мальчишеских ног, дрожат, почти звенят от напряжения. Промокший, продрогший, он выходит на открытое парковочное пространство верхнего уровня стоянки с самого его края. Жёлтые фонари — высокие и рассеянные, перечёркиваемые нитями дождя — его не трогают. Юнги в тени: шумно дышит, ломано озирается. А посреди крыши — они. Оба. Разговаривают. Между ними дистанция. Их позы напряжены. Обрывки фраз долетают до Юнги гулким эхом: отражаясь от бетонного пола, голоса разносятся ветром, размываются водой, и слов, стоя вдали, Юнги различить не в силах. Он должен подобраться ближе, не выдав себя раньше времени: мало ли, что у каждого из них на уме — провоцировать обоих нельзя. Нащупав в кармане куртки пистолет, Шуга снимает его с предохранителя и мышонком шмыгает за расположенную в нескольких шагах электробудку. Отсюда обзор лучше. Юнги щурится, вглядываясь в разворачивающуюся перед ним сцену саднящими от усталости и ветра глазами. Чёртова Коровка в пятне рыжего света, как в софитах: её Шуга запомнил чучелом в красном платье, а сегодня с трудом узнаёт. Сегодня Коровка в лёгких брюках и бомбере с расстёгнутой молнией — почти нормальный мальчик. Вымокшие волосы прилизаны к черепу, отчего уши торчат из головы заметнее обычного. И не только они — дурацкие антенны на ободке тоже. Дурацкие рожки Божьей Коровки — он напялил их, чтобы прийти сюда, к Намджуну! От злости Юнги пальцами впивается в рукоятку пистолета так, будто собирается раскрошить её в мел, и вовремя одёргивает себя — не стоит забывать о самоконтроле, а то яйца он себе отстрелит скорее, чем доберётся до Коровки. Действие развивается, сменяя смазанные кадры какого-нибудь претенциозного артхауса немой сценой из мрачного неонуарного кино. Проклятая Коровка, театрально подёрнув плечами, отворачивается от Намджуна и направляется к противоположному краю крыши — туда, где выезд, а не въезд, по которому взбирался Шуга. Мгновенья утекают, дистанция между героями увеличивается. Намджун смотрит вслед уплывающему насекомому, понурив плечи, опустив подбородок. Его лица не видно, его поза кричит об отчаянии. Идеальный кадр для финальных титров. Юнги только и ждёт, когда Коровка скроется из виду. Тогда он выберется из убежища, схватит друга в охапку и скажет: "Всё кончено. Пойдём бухать". Увы, так не получится: Юнги понимает это, завидев, как Джун вдруг срывается с места и настигает Коровку на полпути к выходу. Хватает за предплечья, тянет к себе, за что получает обидную, почти бабскую пощёчину. Наблюдать дальше Юнги не может — его душу рвёт, а вслед за ней — и последние тормоза. Выпрямляясь в полный рост, он врывается на авансцену и кричит: — Намджун, это всё подстава! Ты нужен был Чону, чтобы подобраться к Кану! Его слов тоже не слышно — ветер и их дробит на молекулы эхо. Стоящая поодаль парочка его всё ещё не замечает. Слишком далеко. — Намджун, брось! Мы разберёмся с ним позже! Посмотри на меня, посмотри!!! Юнги несётся вперёд, каждым шагом поднимая в лужах волны брызг. Он орёт так, что срывает голос, и на этот раз даже ветер на пару с дождём бессильны против его ярости. Оба поворачиваются на звук. На лице Намджуна — недоумение. На лице Коровки — довольная блядская ухмылка. Юнги достаточно поводов. Он держит ствол на вытянутой и ровно шагает к парочке, не прекращая кричать. Теперь его горло издаёт лишь хрип, но замолчать он уже просто не может. — Джун, в сторону. Джун, мы всё уладим. Я не позволю себе потерять тебя снова. Отойди и не лезь, прошу. — Выстрелишь? — Коровкины слова слышны отчётливо, ведь он уже так близко. — Выстрелю, конечно, — хрипит Юнги в ответ. Наглая лыба сползает с капризных губёх проститута. Уж он-то умеет различать интонации! До Тэхёна в момент доходит, что на этот раз с ним не шутят. — Стреляй. Этим ты ничего не исправишь. Стреляй! Я умру счастливым... Он разворачивается и продолжает путь, виляя задом. Будто по подиуму! Ожидая пулю вдогонку... А кретинские рожки стальными пружинками прыгают на башке, отчего Юнги хочется вырвать их с мясом, словно они настоящие. Он позволяет твари рогатой исчезнуть в спиралевидном лабиринте бетонного спуска и, издав тяжкий всхлип вымученного облегчения, засовывает пистолет обратно в карман, не забыв вновь поставить его на предохранитель. Им с Намджуном предстоит долгий разговор. Шуге не терпится поделиться результатами своего расследования, он жаждет мести, он готов приступить прямо сейчас. Ведь самое страшное уже позади! Оборачивается, а друга рядом нет. Сердце проваливается в желудок, заставляя истерично озираться и смазано шевелить мокрыми губами, повторяя имя… Намджун на краю крыши — его могучая фигура высвечивается чётким силуэтом в огнях большого города. Юнги несётся к Джуну, стиснув кулаки. Он так устал… Устал бояться, что снова не успеет. Что потеряет. Он хочет изжить этот страх, победив его. Он просто хочет взять Джуна за руку и отвести в кабак. — Пойдём, Джун. Шуга уже вплотную. Буравит друга взглядом, полным мольбы. Трогать его он не решается, но в его голосе столько усталости и обречённости, что Ким сам хватает его за руку — но не крепко, сжимая чужую ладонь до хруста в костяшках, а необычно вяло. — Шуга, скажи, что это было? — Херня какая-то. Хорошо, что всё закончилось. Пойдём бухать. — Юнги намеренно скатывается в мамочкины убаюкивания. Глаза у Кима бешеные. А хватка — слабая, как у ребёнка. Пугает. — Ты — честный полицейский. Кан — преступник, и он в тюрьме. Он наказан уже, Джун. Чон — преступник, и мы его засадим, теперь уж точно. Я лично пойду к новому начальству, как только его назначат, и вывалю все доказательства. Если, конечно, мы с тобой сами не найдём им лучшего применения. — Он бодро подмигивает, обнажая верхние зубы в игривом оскале. Джун должен быть уверен в нём. — Умоляю, не квась меня больше на этом холоде. Я, пока тебя искал, продрог весь! Заебался уже под дождём торчать. Имей совесть… Он осекается. Не хотелось бы ему сейчас пускаться в детальные объяснения, как именно он нашёл друга — всё это подождёт. Хочется просто ноги унести отсюда. — Ты хороший, Шуга, — твёрдо так произносит Джун, улыбаясь обнадёживающе… и выпускает его ладонь из своей. Шуга ошибся — он думал, неонуарное кино закончилось, но они всё ещё в нём; их эпизод — неминуемая развязка, точно соответствующая канонам мрачного дождливого жанра. Чтобы запрыгнуть на метровое бетонное ограждение, Джуну усилий не требуется. Крепкие ноги, хороший рост. Прыжок — и он уже балансирует между крышей и не-крышей, с уверенной опорой на свои две. Миг — и его нет. Глухой удар снизу — это сердце Юнги вырвали из груди, бросили в размякшую бетонную слизь и придавили могильной плитой. И всё за одну секунду. Вместо того, чтобы ринуться к ограждению, Шуга несётся к выходу. По наклонной, залитой водой, бежать куда сложнее, чем карабкаться на неё. Он скользит, падает, поднимается, снова скользит, проезжает на заднице, хрипло матерится, чуть не теряет свой пистолет, пока наконец кубарем не вываливается на стройплощадку. Он рад, что не видит его лица. Лицо Джуна погребено в цементной каше. Ты его потерял. — Срочно скорую на парковку у конечной станции метро. Офицер ранен. Был бы он ранен, Юнги дождался бы помощи рядом с другом. Но он ныряет в щель меж алюминиевых листов заграждения и напролом, через проезжую часть, шагает к брошенной у метро машине. Ему сигналят, он не слышит. Он всё просрал. Снова.

***

***

Сейчас — Что здесь происходит? Где все? Характерный глухой баритон, ещё по-подростковому ломаный, звучит со стороны двери, неосмотрительно оставленной нараспашку. Тэхён — мокрый, продрогший, стоит у входа и таращится в пустоту громадного дома. — Хоби, что происходит? Не роняя ни слова, Джин удаляется. Ему многое надо сделать. На самом деле, ничего ему не надо. В пустом-то доме... Если мальчишка останется с ними — так тому и быть. Лишь бы не принёс на хвосте проблем — Джину хорошо известно, что старых привычек он не оставил: загулы-наркотики-загулы-наркотики... Малыш ТэТэ уже давно не столько умиляет, сколько пугает. Но всё ещё умиляет. В любом случае, оставляя босса с мальчиком наедине, Джин не собирается наблюдать за тем, что между ними случится. Ему это не интересно. — Где ты был, Тэхён? Они ступают по лестнице, нога в ногу. Хоуп — в одежде грязной, пропахшей потом, заляпанной землёй и чужой кровью. Тэхён не может этого не замечать, тогда как сам он — Коровка с рожками: мокрый и ничтожный. Он выглядит счастливым. — Дела решал. — Какие ещё у тебя дела за моей спиной, Тэ? Тэхён без спросу заходит в покои Хосока, опережая хозяина, скидывая одежду на ходу, роняя её на пол, лениво перешагивая, и к моменту, когда они оказываются у двери в ванную, он уже полностью обнажён. Ловит на себе взгляд Хоупа — пустой будто бы, и какой-то сожалеющий. — Я же не спрашиваю, где был ты? И где ты так изгваздался? Скользит цепкими пальцами по одежде босса, сдирая её с уставшего гибкого тела. Колдует над пряжкой ремня, помогает разуться. Ведёт в душевую кабину, нежно намыливает душистым гелем с ароматом кокосового молочка, попутно не обделяя и себя. Когда вода под их ногами уже почти прозрачная, опускается на колени, позволяя струям из лейки разбиваться о свою макушку. Долбанные рожки всё ещё трепыхаются, склоняясь под напором воды, но не ломаясь. — Ты не понял, ТэТэ, здесь я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Не наоборот. Хосок трёт глаза — капля кокосовой пены попала внутрь и теперь невероятно щипет. Или же гель здесь вовсе ни при чём? Из-под полуопущенных век наблюдает за копошением младшего, потом соскальзывает взглядом на сложенные в уголке камни для спа-процедур и кусает себя за язык, не позволяя фантазии разыграться на полную. Зря переживает — до камней всё равно не дотянуться. — Не ругайся, Хоби, — мычит Коровка, причмокивая. — Я просто закрыл свой гештальт. Кажется, это так называется? Мне Джинни рассказывала. Старая дева слишком много читает заумных книжек. Когда нет своей жизни... Чем ещё заниматься. Иногда это бывает полезно. — Ты счастлив, Тэ? — кое-как выдыхает Хоуп, обдавая дерзкую мордашку своим семенем. — Ты же знаешь, я всегда счастлив, когда папочка кончает мне на лицо.

***

Они в постели — обтёртые и потерянные. — Я не это имел в виду, — Хоуп смотрит Тэхёну прямо в глаза, а в них ничего, кроме пьяного огня. — И сними ты уже эти дебильные рожки. — Зло срывает мокрый ободок, попутно выдирая несколько волосков из головы любовника. — Я спрашиваю: ты счастлив, закрыв свой гештальт? Что ты чувствуешь? Скажи мне? — Честно? — Тэхён откидывается на спину, выставляя на обзор трепетное юное тело. — Ничего особенного. Думал, будет приятно, а оно как-то... никак. Хоуп проводит кончиком пальца по шее малого, потом вдоль ключиц, по выпирающим рёбрам, спускается ниже — к крепкому прессу... — Не жалеешь? Хоуп уже всё для себя решил: этот вопрос между ними — последний. — Жалею? Кого — его? Тэхён смеётся громко, захлёбисто. Его смех оглушает разум. — Я спущусь вниз, принесу выпить. — Хоуп ленно поднимается запахивая халат и просовывая ноги в тапочки. — Останься! — Тэ цепляет его за рукав, но тот грубо вырывает руку из чужой хватки. — Позови Джинни, пускай она принесёт... А Хоуп уже шлёпает вниз по лестнице.

***

Джин на кухне. Переступив порог, Хоуп застывает, не понимая, что его пугает сильнее: початая бутылка водки на столе или рассеянный взгляд ассистента. Как в разбитом зеркале, в котором отражается всё и многократно, в его глазах разглядеть толком ничего не возможно. Сморгнув с ресниц застывшую каплю, Джин молча протягивает боссу телефон. "Происшествие на реконструируемой парковке. Офицер отдела по борьбе с людским трафиком Ким Намджун найден мёртвым. По словам его коллег, прибывших на место происшествия после звонка одного из сослуживцев, это был несчастный случай. Однако журналисты склоняются к версии причастности погибшего к организации побега его бывшего начальника — небезызвестного инспектора Кан Минхёка. Напомним: после нападения на кортеж, этапировавший его в тюрьму, господин Кан Минхёк сейчас находится в розыске. Возможно, офицер Ким, много лет прослуживший в особом отделе миграционной полиции под руководством опального инспектора, и сам был вовлечён в его коррупционные схемы? В таком случае он мог свести счёты с жизнью, пытаясь избежать ареста и общественного порицания". Красные глаза Хоупа спешно бегут по строчкам заметки в новостной ленте. — Я заберу у тебя водку, Джин. — Забирайте. — И ещё... Где ты хранишь эти свои таблетки от бессонницы? — Я их выбросил, босс. — Точно? Хоуп послушно ждёт, пока Джин поднимется к себе и принесёт таблетки — целый блистер. Ничего он не выбросил. Потому что кошмары никуда не делись. — Как думаешь, Джинни, сколько у нас времени, прежде чем легавые поднимут историю его звонков, переписку, сложат два и два и заявятся сюда? Имени Намджуна он не произносит вслух, хотя оно ему прекрасно знакомо. Офицера Кима он видел много раз, но ни разу с ним не говорил. Теперь уже и не поговорит. — Думаю, не так много, босс. — Скорее всего, ты прав, Джин. Прошу, собирайся. Попробуем покинуть страну до того, как на нас объявят охоту. — Попробуем, босс. Билеты бронировать на... — На двоих, Джинни. Куда ж я без тебя.

***

— Ты долго, папочка. — Тэхён, по-прежнему голый, на Хоупа даже не смотрит. Лениво щёлкает по каналам телевизора, катаясь по кровати, как игривый кот. Оно и к лучшему. — Ну, и где шампанское? — Шампанское в баре. А мы сегодня выпьем водки. Хоуп улыбается. Пожалуй, это самая фальшивая улыбка, что ему удавалось изобразить за всю свою жизнь. Но Тэхён фальши не замечат — тает под лучами холодного северного сияния и с готовностью принимает из рук хозяина полную стопку. — Буэээ, ну и горечь. Как вообще люди это пьют? Хоуп залпом осушает свою, стараясь не морщиться. По его прикидкам, десяти пилюль, растворённых в Тэхёновой стопке, должно хватить надолго... Но "надолго" его не устраивает. Поэтому с пустыми стопками он вновь направляется к столику, где оставил бутылку и прикрытый пачкой салфеток блистер. Пусть будет ещё десять. — Выключи телек, малыш. Я хочу остаться с тобой наедине. Вторая даётся Тэхёну куда проще. По разработанному горлу всегда так. Почувствовав небывалую усталость, он опрокидывает голову на колени любовника и с трепетом заглядывает в серьёзное лицо. После душа он пахнет собой — нежно, невинно. Запах, который цепляет, как крючок, и не отпускает без потерь. Его кожа мягка, а волосы ещё сырые. Тэхён ластится к Хосоку, жмётся теснее, зарываясь пальцами в складки его халата. — Знаешь что, Хоби? Твоя водка — сущее дерьмо. Я уже вырубаюсь. — Поспи, малыш. — А ты? — он зевает, по-детски непосредственно прикрывая рот ладошкой. — А я посторожу твой сон. — А колыбельную споёшь? Папочка? — Тэхён щурится так блядски, а пахнет так ребячески, что хочется вновь его целовать. Но Хосок сдерживает такой естественный порыв. — Спою, малыш. Божья коровка Тэхён прикрывает глаза. Густые ресницы волнительно подрагивают. Этого ребёнка хочется защитить. Ты лети на небко Морщит нос — так потешно! Этого ребёнка хочется любить. Там твои детки Ресницы уже не дрожат — застывают в невесомом спокойствии. Нежный румянец покидает гладкие щёки. Ребёнок видит сны. Кушают конфетки Пальцы Хоупа елозят по взлохмаченной макушке, оглаживают голые плечики. Уставшие глаза в последний раз наслаждаются красотой, спящей в его руках.

***

Вещи Джина уже собраны. Билеты по интернету он решил не бронировать — лучше брать их прямо в аэропорту, а может быть, босс вообще надумает ехать в Китай: до порта — на машине, а далее — морем. Да, так было бы безопаснее... Джин не сразу решается подняться в комнату босса. По привычке он сперва мнётся у порога, собираясь с духом. И вот — решающий шаг сделан. Джей-Хоупа он застаёт в кровати — откинувшимся на спинку, гладящим спящего Тэхёна, упокоившего голову на его коленях. Джин стесняется подойти ближе, но Хоуп, заметив его, сам встаёт, стряхивая с себя любовника, как остатки прошлого. Только сейчас Джин замечает безвольную немощь худого тела. Обнажённый Тэхён просто падает на простыни, хаотично разбросав конечности. Он — словно мягкая игрушка. Тэхён не дышит, понимает Джин, задержав взгляд на плоской, совершенно неподвижной груди. — Пожалуйста, собери мои вещи. Только самое необходимое. Сейф я открыл, — бросает Хоуп, переоблачаясь из банного халата в брюки и сорочку неизменного цвета. — Буду ждать внизу. Покурю пока... Белый — цвет скорби? Дверь за ним мягко прикрывается, и Джин, убедившись, что его уже никто не видит, подходит к кровати и осторожно опускается на краешек. Разглядывает своего найдёныша, не дыша, будто боясь потревожить. Тихонько прикасается к едва тёплой коже, проводит по ней, не чувствуя под подушечками мурашек. Любовно заворачивает Тэхёна в одеяло, как в кокон. Пеленает его, оставляя открытым лишь лицо — невообразимое лицо Ангела. Проводит ногтем по бледным губам, что умели всё. Такой улыбки, как у его ТэТэ, ни у кого больше не было. Укладывает головой на подушку. Коровкины рожки находятся тут же — у кровати, и Джин надевает их на милую головку, убирая с волос краешек одеяла. На прощание целует своего приёмыша в холодный ровный лоб. Джин отстраняется, отводит взгляд, часто моргает. Его сухие глаза печальнее тысячи слёз. Сегодня Джин второй раз хоронит свою семью.