Кусочки счастья

Обстановка на показе моды ослепляет своей вычурностью, аляповатость нарядов режет глаз, а рваный ритм музыки оглушает чуткое ухо. Единственное, что может примирить Этьенна с этим торжеством безвкусицы — это модели. Высокие и стройные, их привлекательность не могут испортить ни стилисты, ни сам модельер, который в данную минуту, пыжась от собственной важности, внимает откровенно лживым похвалам от своих подобострастных почитателей. Девушки модельного типа давно стали страстью Этьенна. Он мог часами любоваться изяществом стройных щиколоток и сходить с ума от беззащитности выпирающих тазовых косточек. Благо современное нижнее бельё почти не оставляло места для воображения, зато могло удовлетворить любой, даже самый придирчивый взгляд. Сегодняшнее шоу не стало исключением. Мир высокой моды славился своим строгим отбором, поэтому сразу несколько моделей вызвали на губах Этьенна плотоядную усмешку. Этьенн Клермон был вампиром уже больше двухсот лет и хорошо знал главное правило крови: чем красивее жертва, тем она вкуснее. Но чем дольше он жил на свете, тем больше убеждался в полной несостоятельности пресловутого закона. Кровь одних красавиц горчила, у других отдавала гнилью, от крови третьих вообще могло случиться несварение. Нет, голода после этих свиданий Этьенн не испытывал, но удовольствие оставалось недостижимым миражом. Этот вечер не стал исключением: Татьяна, ошеломительно прекрасная, словно русская царевна из волшебной сказки, на вкус оказалась совершенно безвкусной. Ко всему прочему, как только он вышел на улицу, небо обрушило безжалостные ледяные потоки воды на непокрытую голову Этьенна, и неважный вечер окончательно превратился в отвратительный. Этьенн, конечно, не мёрз в промокшей насквозь одежде, но и особого восторга он явно не испытывал. Четыре утра, дождь усиливается, грозя превратить Париж в место нового всемирного потопа. А посреди этого наводнения озлобленный на весь мир Этьенн Клермон, желающий впиться в горло первому встречному, которому не посчастливится оказаться на его пути. Но, к его вящему неудовольствию, именно первый встречный нападает на него. Конечно, Этьенн в немалой степени сгущает краски, но незнакомцу в ярко-желтом дождевике, который только что сбил его на своем старом скрипучем велосипеде, знать это совсем необязательно. В то краткое мгновение, пока Этьенн медленно (для вампира) поднимается с земли, стремясь подавить свои эмоции, будущий труп откидывает капюшон и пристально всматривается в фигуру своего убийцы, а потом протягивает широкую ладонь с короткими пальцами. Вчерашний вечер был отвратительным, но сегодняшнее сырое промозглое утро тошнотворно омерзительно. Двухсотлетнего вампира сбила толстая баба на ржавом велике. Этьенн презирал полных женщин, тщательно избегал любого контакта с ними, а новомодное движение бодипозитива вызывало у него зубовный скрежет. Видимо, все эмоции отражаются на бледном лице, потому что стокилограммовый белобрысый ужас разражается громкой тирадой: — Ох, мсье, видели бы свое лицо сейчас, вы меня точно съесть хотите. — Поверьте мне, мадам, есть я вас точно не буду, — Этьенн намеренно не замечает протянутой руки, встает и взглядом пытается выразить всё то презрение и брезгливость, которые он чувствует. И если с брезгливостью талант актера помогает справиться, то над презрением ему явно стоит поработать, ибо сложно смотреть на собеседника сверху вниз, когда ты ниже его на полголовы. Раскатистый смех большого человека заглушает звуки грома: — Зря, мсье, я девушка весьма аппетитная. Чего о вас точно не скажешь. — Прискорбно было бы осознавать, что меня можно отнести к аппетитным девушкам. Этьенн никогда и никому не позволял оставлять за собой последнего слова, тем более он не позволит этого какой-то жирухе, чье самомнение, очевидно, может сравниться только с ее размерами. — Судя по вашей комплекции, вас можно отнести куда угодно, например ко мне в пекарню, где я помогла бы вам высушить одежду и напоила бы кофе, — женщина примирительно улыбается, стремясь загладить свою вину, но Этьенн не прощает оскорблений. — Я думаю, что вполне обойдусь без вашей помощи. Всё, что могли, вы уже сделали. — Не сердитесь, мсье, такому красавцу злость не к лицу. Правда, сейчас вы похожи на мокрого взъерошенного воробья, но это отчасти и моя вина. Моя пекарня в двух шагах отсюда, позвольте мне помочь вам, иначе я не смогу ничего путного приготовить. Обещаю вам самый вкусный кофе, который вы когда-либо пробовали. Пойдемте, ну не съем же я вас, в конце концов, — женщина улыбается еще шире, демонстрируя два ряда крепких молочно-белых зубов, и наталкивает на прямо противоположные мысли. Вызов, вот что слышит в ее словах Этьенн, поэтому мгновенно соглашается. Никто и никогда, в особенности особа ростом под метр девяносто и весом больше ста килограмм, не сможет напугать его, совершенное творение природы, абсолютного хищника. Возможно, он даже изменит своим вкусовым пристрастиям, чтобы указать одному зарвавшемуся человеку его место. — Лучший кофе в моей жизни? Это довольно смелое заявление, — усмехается Этьенн, — и я готов подвергнуть это утверждение самой тщательной проверке. Пекарня действительно обнаруживается поблизости, что несколько обескураживает, поскольку Этьенн, часто проходивший по этой улочке, никогда ее прежде не видел. — Я арендовала это место всего неделю назад, — разъясняет девушка, — у меня, наконец, появились деньги, чтобы исполнить свою мечту. — Встать ни свет ни заря, чтобы сбить человека в дождливый день? — ехидничает Этьенн, но на его собеседницу это не производит никакого впечатления. — Встать ни свет ни заря, чтобы заставить улыбнуться промокшего насквозь и злого на весь мир человека, — гордо парирует она и открывает дверь, ведущую в воплощение ее мечты. — Вы первый клиент замечательной пекарни «Кусочки счастья», мсье ... Позвольте узнать ваше имя. — Этьенн Клермон, мадам, к вашим услугам, — галантно склоняется перед хозяйкой Этьенн. — Мадмуазель Мари Роббер, — протягивает руку Мари, и Этьенн уже не может не ответить на рукопожатие. Смуглая изящная ладонь с длинными пальцами сильно сжимает кисть Мари, вырывая из ее горла негромкий вскрик. «Превосходная демонстрация силы», — хвалит себя Этьенн. — Какие у вас сильные руки, мсье Клермон, а по виду и не скажешь, — в голосе Мари слышны неподдельное удивление и восхищение, из-за чего удовольствие от яркой демонстрации своих способностей меркнет, не принося никакого удовлетворения. — Не судите книгу по обложке, — бурчит Этьенн, — вы что-то говорили про кофе, не терпится его попробовать. — Я думаю, что вам стоит переодеться, можно сделать это в подсобке, там есть несколько мужских рубашек и пара брюк, а я пока займусь вашим кофе. — Ваш друг не будет против, что вы отдали его одежду первому встречному? — ненавязчиво интересуется Этьенн, в красках представляя себе жениха этой мадам: либо это подкаблучник, мелкий заморыш, одежда которого слишком мала, либо великан, двухметровый викинг. — Это моя одежда, я иногда покупаю вещи в мужском отделе. Вы не знали, так делают все главные модницы Парижа. Хотя в моем случае это скорее необходимость,чем желание угнаться за модными тенденциями. — И почему я не удивлен, — не может сдержаться Этьенн от комментария. Благо Мари уже отправилась варить кофе, поэтому не может его слышать. Одежда Мари — идельный оверфит Этьенна, и пусть это совсем не его стиль, но выглядит он так, словно его одевал король трикотажа Ален Манукян собственной персоной. К тому времени, когда он заканчивает с переодеванием, по всей пекарне разносится аромат свежесваренного кофе, а Этьенн запоздало осознает, что не уточнил, какой именно кофе он предпочитает. Что ж, с другой стороны, это сделает задачу для Мари еще сложнее. Дождь становится тише. Он уже не грозит смыть с поверхности земли все живое, струи превратились в отдельные капли, непрестанно падающие на крышу и мостовую. Их монотонное перестукивание убаюкивает, делая теплую пекарню еще уютнее, а пар, поднимающийся из чашки, которая волшебным образом оказалась перед ним, еще ароматнее. Этьенн кивком благодарит свою новую знакомую, не желая сейчас вступать в бессмысленные препирательства. Мари принимает его молчаливую благодарность, присаживаясь рядом с ним, и тоже смотрит в окно. Они слушают сказку, что рассказывает им дождь, а потом Этьенн делает глоток. Густая бархатистая жидкость взрывает рецепторы языка, вызывая волну почти болезненного удовольствия, что сменяется расслаблением, когда горячая амброзия обволакивает горло, выбивая из уставшего сознания остатки плохого настроения. Когда кофе достигает желудка, Этьенн готов перейти с кровяной диеты на кофейную. — Лучший кофе в моей жизни, — признает он и ставит пустую чашку на стол. — Как вы догадались? — Никак, — пожимает плечами Мари, — я просто сварила кофе на двоих, мне показалось, что мы с вами похожи. — И чем же? — Этьенн не может сдержать удивленного возгласа, ибо представить себе что-то менее похожее друг на друга довольно сложно. — У нас обоих душа похожа на этот кофе. — Такая же черная и горькая? — грустно спрашивает Этьенн. — Нет, мсье, такая же незабываемая и полная противоречий. Судите сами, кофе, что я сварила, горький, но я, несмотря на всю мою любовь к сладкому, предпочитаю его любому другому виду. Вы, такой сладкий снаружи, заливаете в себя терпкую горячую жидкость и улыбаетесь, словно ничего вкуснее в жизни не пробовали. — Я сладкий снаружи? — возмущается Этьенн. — А то, — подмигивает ему Мари, — вы с виду та еще булочка с корицей. — Мари, кто учил вас делать комплименты мужчинам? Я пойду и набью ему морду, он абсолютно ничего не понимает в этом тонком деле. Я совершенно точно не похож на булочку с корицей. И кстати, раз уж речь зашла о булочках. Почему вы так рано пришли? Судя по вывеске, вы открыты с семи утра, а сейчас только пять. — Работа пекаря начинается рано. Обычно я приступаю замешивать тесто около пяти утра, чтобы успеть к семи, но сегодня открытие, поэтому мне не спалось, и я решила прийти пораньше — выпить кофе и послушать дождь. А потом встретила вас. Теперь вы меня понимаете, я не могла позволить в свой первый день обидеть кого-то. Ну а по поводу комплиментов: я всегда говорю то, о чем думаю. Там под дождем вы были похожи на взъерошенного воробушка, а здесь, когда улыбаетесь, ну точно булочка с корицей, пряная и сладкая. Не обижайтесь, мсье Клермон, попробуйте мои булочки, и вы увидите, что я вас похвалила. — Я не люблю сладкое, мадемуазель, не приемлю его ни в каком виде. Не думаю, что даже лучшая в мире булочка сможет изменить мое мнение, — Этьенн чувствует, что он излишне резок с молодой особой, но не в его правилах щадить чьи-то чувства. Впрочем, Мари в этом не нуждается. Она поднимается, упирает свои руки в крутые бока и грозным голосом произносит: — А вот это мы еще увидим, мсье. Не стоит меня недооценивать. — Снова бросаете мне вызов, мадемуазель Роббер? — иронично вопрошает Этьенн. — Ради чашки вашего кофе я, пожалуй, соглашусь на серию опытов. — По рукам, — радостно соглашается Мари. Когда Этьенн выходит из пекарни, дождь прекратился, оставив после себя свежий запах озона. Ночь близится к концу, и он ускоряет шаг, чтобы успеть домой до восхода солнца. 1. Этьенн возвращается в пекарню только спустя неделю. Он появляется там после захода солнца и застает хозяйку, что, ловко орудуя шваброй, во всю мощь своего голоса распевает Sous Le Ciel De Paris. Мари поет так самозабвенно, что Этьенн не может удержаться и начинает подпевать. Девушка оборачивается, замечает своего знакомого, но ни капли не смущается. Стоя напротив друг друга, они с чувством допевают: Небо Парижа Быстро влюбленных простит, Радугой небо После дождя одарит. — Мсье Клермон, — радуется приходу гостя Мари, — а я уж думала, что больше вас не увижу. — Исключено, мадмуазель, ваш кофе забыть невозможно, и Клермоны никогда не отступают, так что я готов. Что у вас есть сегодня для меня? — Шоколадный клафути с вишней, мсье. Мои клиенты от него в восторге, так что очень хочется узнать ваше мнение. — Вы же помните, что я не переношу сладкое, поэтому не стройте понапрасну иллюзий и не расстраивайтесь, если мне не понравится, — предупреждает Этьенн, который за прошедшую неделю уже несколько раз пожалел о своем решении. Но надоедливая бабища так и не пожелала покинуть его мысли, поэтому сегодня вечером ноги сами принесли его в маленькую уютную пекарню. Мари ставит перед Этьенном белую тарелку, на которой блестящим шелком глянцевой поверхности приковывает к себе взгляд шоколадный пирог. Бордовая роскошь вишен изливается на него подтеками крови, мгновенно пробуждая знакомое чувство жажды. Он медленно облизывает губы и поднимает взгляд на довольную Мари. — Выглядит роскошно, мадмуазель, — чуть охрипшим голосом произносит Этьенн. — Вы сумели меня удивить, опять. Они снова садятся возле окна, но Этьенн не спешит попробовать десерт, стоящий перед ним. — Мы должны обсудить условия нашего пари, мадмуазель. Что вы сможете предложить мне, когда проиграете? Сколько попыток у вас будет? — Это обязательно, мсье? — Что вас смущает? — Я хочу поделиться с вами своей радостью, хочу открыть для вас новый мир. У меня может получиться, а, может, и нет. Это не вопрос победы, это, скорее, желание порадовать человека, который мне нравится. — Так я вам нравлюсь, Мари? — Да, — просто отвечает она на прямой вопрос. — Будете пытаться меня соблазнить? — на автомате продолжает задавать провокационные вопросы Этьенн, с ужасом осознавая весь сюрреализм ситуации. — Опасаетесь за свою честь? Что-то вы мне не кажетесь невинной девицей, которую можно сбить с пути истинного. Скорее, наоборот, — заявляет Мари, внимательно наблюдая за ним. А Этьенн тем временем пристально рассматривает глаза напротив. Самого обычного невнятного серо-голубого цвета, обрамленные короткими светлыми ненакрашенными ресницами, они смотрят с едва уловимой насмешкой, пряча за безмятежной гладью темной воды разрушающий ураган эмоций. Перед тем, как буря обрушит всю свою мощь на утлые суденышки, моряки видят обманчиво-спокойную поверхность коварного моря, и только темно-серый цвет глубинных вод, смешивающийся с привычным голубым, предупреждает их об опасности. На Этьенна сейчас смотрят два океана, что застыли за мгновение до яростного шторма. Светлые ресницы, словно последние лучи заходящего солнца, скользят над потемневшим голубым зеркалом, забирая с собой последние лучи надежды, отдавая людей во власть темной стихии. Это и пугает, и завораживает. Этьенн тихо вздыхает, стремясь сбросить наваждение, но это удается не сразу. — Девять, у вас будет девять попыток, Мари, чтобы доказать свой талант кондитера. Мы спорим на желание, проигравший его выполнит. Естественно, оно не будет связано с финансами, и не должно противоречить вашим моральным принципам. Это мои условия: вы либо соглашаетесь на них, либо нет. — Вы явно умеете вести дела, мсье Клермон. Пожалуй, я соглашусь, хоть и не вижу большого смысла в этом пари. В любом случае я оставляю за вами право прекратить дурацкий спор в любую минуту и начать наслаждаться жизнью. А теперь хватит трепаться, я хочу узнать, как вам мой шоколадный клафути. Этьенн берет вилку и нежно погружает ее зубья в податливую мягкость пирога, варварски разделывая его плоть, окропляя соком вишни края разреза. Он кладет в рот кусочек и медленно с чувством пробует его. — Возможно, вашим клиентам он и кажется вкусным, но для меня структура слишком нежная. Единственный плюс он не настолько сладкий, как я ожидал. У вас осталось восемь попыток, — оглашает итоги эксперимента Этьенн и отодвигает от себя тарелку. — У вас нет сердца, мсье. Зато, с другой стороны, мне больше достанется, — философски относится к своей неудаче Мари и, пододвигая к себе тарелку, начинает есть, смакуя каждый кусочек. Шоколадная масса и сок вишни пачкают губы, окрашивая их в невероятный цвет, поэтому Этьенн задает вопрос, прежде чем успевает его обдумать: — Почему вы не используете макияж, Мари? Разве вам не хочется стать красивее? — Куда уж больше, я и так совершенство, — улыбается ему богиня выпечки, и розовый кончик языка, резко выделяющийся на шоколадно-вишневом тоне, быстро проходится по губам, стирая сладкую массу, оставляя после себя влажный блеск. — Ну а если серьезно, где вы видели пекаря при полном параде? Думаю, вам стоит разок посмотреть, как я готовлю, чтобы в полной мере могли оценить глупость своего вопроса. Этьенн задумчиво кивает. — Думаю, мне действительно стоит посмотреть, как вы готовите, Мари. Уверен, что это грандиозное по своему масштабу зрелище. — Расскажите мне, что вам нравится из еды, — просит Мари, меняя тему. — Разведка, мадмуазель? Да вы, как я посмотрю, опытный стратег. Но нет, мои вкусовые пристрастия останутся для вас тайной. Но я отвечу на любые вопросы, не связанные с едой. Это будет честно. На часах почти полночь, а Этьенн понимает, что не ответил даже на десятую часть вопросов, которые поселились в светлой голове его собеседницы. Но, отдавая должное таланту интервьюера, он признаёт, что ему нравится не только отвечать на вопросы, но и задавать их самому, поэтому вот уже два часа кряду они просто беседуют, обсуждая прочитанные книги. Их литературные вкусы не всегда схожи, но это только добавляет остроты в беседу, которая грозит перерасти в смертельную дискуссию относительно последствий промахов недальновидной политики Дамблдора. Только ранний утренний подъем, нависший дамокловым мечом над головой Мари, заставляет Этьенна взять себя в руки, закончить интересное обсуждение и попрощаться с Мари, взяв с нее слово, лечь в постель как можно быстрее. Он возвращается домой только под утро, и засыпая с первыми лучами восходящего солнца, погружается в серо-голубые воды теплого океана. 2. На темной тарелке возвышаются три ребристых цилиндра, блестящая поверхность которых отражает приглушенный свет лампы, висящей над полюбившимся столиком у окна. Ароматы рома и ванили витают в воздухе, навевая мысли о кубинских закатах, растекающихся карамельно-красными оттенками по небу. Фирменный десерт Аквитании покрыт твердой хрустящей корочкой, что скрывает нежную мякоть. — Вы знали, что канеле производили специальные люди, которых называли канольеры. Эти малыши пользовались такой популярностью, что канольеры стремительно богатели и смогли даже основать свою корпорацию, в их уставе четко прописывалось, какой вид теста им разрешено производить. В то время канольерам запрещалось делать тесто, в состав которого входили сахар и молоко, и это полностью устраивало кондитеров, но совсем не устраивало канольеров, что и привело к конфликту, который разрешил Государственный Совет, собранный в Версале. Канольеры стали производить вымешанное тесто, и стали еще богаче. Правда в современном канеле есть еще ром, который начали добавлять только в начале двадцатого века. — Кто же тот добрый и умный человек, что решился добавить алкоголь? — К сожалению, история умалчивает об имени этого, несомненно, талантливого кондитера. — Жаль, — улыбается Этьенн, оглядывая стол в поисках вилки, а затем вопросительно смотрит на Мари. — Ну же, мсье Клермон. Господь дал вам руки и зубы, используйте их по назначению. Этьенн закусывает нижнюю губу: эта чертовка явно провоцирует его с самым невинным видом, который только может изобразить. — Слушаю и повинуюсь, мадмуазель. Он протягивает смуглую руку, длинные пальцы нежно скользят по ребристым краям карамельного цилиндра. Мари шумно сглатывает, а Этьенн продолжает представление. — Приятные ощущения, — бархатистым голосом описывает он карамельную поверхность канеле, — вы учли мое разочарование слишком мягкой консистенцией вашего шоколадного клафути. Похвально. В вязкой тишине маленькой пекарни раздается отчетливый хруст, когда белоснежные зубы ломают карамельную корочку, проваливаясь в солнечную мякоть. Этьенн смакует золотистую массу, позволяя ароматам кубинского рома и таитянской ванили заигрывать с его вкусовыми ощущениями. А затем слизывает терракотовые крошки с губ, заставляя Мари нервно выдохнуть. — Не понимаю, что в них находят. Эти, малыши, конечно, довольно симпатичные, но затевать ради них судебную тяжбу? Наши предки были довольно странными особами. Хотя вы заслужили маленькую похвалу за использование настоящего кубинского рома. Должен отметить, что не ожидал, что он будет так хорошо сочетаться с бурбонской ванилью. — Смею предположить, что мсье знает толк в алкогольных напитках, но плохо разбирается в пряностях. Ром так хорошо сочетался с ванилью, потому что я использовала таитянскую, а не бурбонскую ваниль, — в голосе Мари слышны нотки разочарования, и Этьенн не может этим не воспользоваться. — О, Мари, вы расстроены. Но разве я не предупреждал, что вы будете иметь дело с крепким орешком. Я не похож на канеле, мадмуазель, под моей суровой оболочкой не прячется нежное тесто, скорее, моя сердцевина тверже, чем наружный слой. — Да-да, мсье, я прекрасно помню, что вы не булочка с корицей. Тогда, может, учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, вам понравится сравнение с твердым грильяжем: твердый внутри, твердый снаружи, сладкий, смуглый, с орешками, — Мари уже откровенно издевается, не пытаясь скрыть, насколько ее забавляет обиженный вид Этьенна. Этьенн хочет разозлиться на эту наглую особу, но почему-то не выходит. Мари громко хохочет над своей шуткой, откинув голову и открывая Этьенну отличный вид на свою крепкую белую шею, вызывая неосознанное желание попробовать ее на вкус. — Перемирие, мадмуазель. Я предлагаю вам остановиться и больше не придумывать мне прозвищ, иначе я на сладкое даже посмотреть не смогу, не то что попробовать. — Страшная угроза, мсье Клермон. Я вынуждена согласиться. Сегодня больше никаких сравнений. —Только сегодня, Мари? — уточняет у неё Этьенн. — Я не строю долгосрочных планов, к тому же, мне трудно сдерживаться: ваши волосы по цвету напоминают мексиканскую ваниль. Когда я вас вижу, то готова поклясться, что ощущаю в воздухе это сладкое благоухание, обрамленное ароматами цветов розового перца. — Мари, — укоризненно качает головой Этьенн. — Все-все, прекращаю, — обреченно соглашается Мари, — может чашку кофе? — А я уж думал, вы не предложите, — улыбается он. Они сидят рядом и пьют кофе, наслаждаясь вкусом самого лучшего города на свете. Сегодня не время для расспросов и праздных разговоров, сегодня хочется молчать и слушать тишину, вместе. Пустая чашка касается стола с легким стуком, и Мари поднимает голову на мужчину, который прочно поселился в ее мыслях. Этьенн молча стоит перед ней, не желая разрушать хрупкую атмосферу уединенности, что окружает их. Поэтому он осторожно берет ладонь Мари и, склоняя голову, оставляет невесомый поцелуй на руке, впитывая удивительный запах, который кружит голову. «Спокойной ночи», — желают его губы, не произнося ни слова. «Приятных снов», — отвечают ему глаза Мари.