Кусочки счастья

3. Две недели Этьенна мучают сомнения и непрошенные мысли: Мари влезла в его голову, вытеснив оттуда всех знакомых и незнакомых красоток, она отравила его существование и пробудила желания, что грозили полной потерей контроля. И это совершенно ему не нравится. Толстая женщина из пекарни, как он ее называл еще три недели назад. Мари. Трудно найти что-то более несочетающееся, чем она и ее имя. Хрупкое изящное белокурое создание — вот, что рисует воображение, когда произносишь это имя. Но вот уже две недели подряд воображение не показывается. Видимо, уползло в глубокую нору и завалилось в спячку, поэтому всю его работу приходится выполнять памяти, что на условный сигнал «Мари» подсовывает Этьенну красочный образ высокой сильной женщины с мощными руками, крутыми бедрами и грудью четвертого размера, и белокурую, да, этого отрицать никак нельзя. Слово «изящество» вообще никак не вяжется с её образом, а эпитет «хрупкий» применим только к людям, которые рискнут ее разозлить. Вчера он отведал крови очередной красотки: не очень высокая, смуглая, стройная, темноволосая и черноокая, ни слова не понимающая по-французски. И уже дома перед самым рассветом он осознал, что этот неприятный, слегка горьковатый вкус принадлежал девушке, что была полной противоположностью Мари. А сегодня Этьенн стоит возле знакомой пекарни, в которой вовсю идет бойкая торговля. Время в Париже течет быстро, лето сменилось осенью, поэтому он не сразу понимает, что успел до закрытия. Этьенн заходит и присаживается за столик, стараясь не привлекать к себе внимания. Так странно видеть Мари за работой, слышать, как она общается с другими людьми. Публика в пекарне самая разнообразная: элегантная старушка прямиком из восьмидесятых берет калиссоны, которые распространяют по маленькому пространству пекарни отчетливый аромат миндаля, девочка лет восьми тянет руку к разноцветным макаронам, что яркими красками разбавляют пастельную палитру сладостей, но ее руку вовремя отдергивает женщина средних лет с усталой улыбкой, молодой художник присматривается к печенью мадлен, о котором упоминал в своем романе Пруст, высокий старик араб в традиционной джалабии пристально рассматривает роскошные эклеры. Краем глаза Этьенн замечает смуглого мужчину, который не сводит глаз с разрумянившейся Мари, что сейчас весело хохочет над милой шуткой пожилой дамы. Смуглолицый долговязый старик, что рассматривал эклеры минутой ранее, подходит в Этьенну и незаметно кивает на мужчину, полностью поглощенного разглядыванием Мари. — Это Вадид, он продает фрукты через три дома отсюда. Как только мадмуазель Роббер переехала сюда, каждый вечер до закрытия пасется здесь, но это и неудивительно. У нее такие формы, — цокает языком старый сладострастец, а затем легонько постукивая указательным пальцем по нижнему веку, прибавляет. — Этот торговец фруктами не без глаза. Жаль, мадмуазель не видит нашего Вадида, у нее перед глазами другой мужчина. Счастливчику крупно повезло в этой жизни, сам Аллах благословил его любовью этой женщины, что подобна райским гуриям из небесных кущ. В это время несостоявшийся любовник подходит к прилавку и запинающимся голосом делает заказ. — Мсье Абдулла, — разносится по маленькой пекарне зычный голос Мари, — сегодня есть эклеры с ванильным и кофейным кремом. Какие вы предпочитаете? Старый араб разворачивается, все еще заслоняя Этьенна от глаз Мари, а затем подходит к Вадиду, укоризненно качая головой, без слов выговаривая ему все свои сетования по поводу его излишней стеснительности. — Не могу выбрать, свет очей моих, — проводит мастер-класс по соблазнению старый волокита, — все, что сделано вашими руками — услада для моего желудка. — О, мсье Абдулла, это вы еще эклеры с шоколадным кремом не пробовали, — подмигивает арабу нисколько не смущающаяся Мари, — вот от них точно можно получить оргазм. Вадид, цыпленок мой, фрукты, что я у тебя взяла просто божественны, поэтому зайди как-нибудь, я угощу тебя печеными яблоками. Старый араб заливисто смеется, хлопая одной рукой опешившего Вадида по спине, а другой забирая свой заказ, а затем идет к выходу, подталкивая вперед робкого парня, который все еще не может оторвать взгляда от райской гурии размера XXL. — Вы сегодня рано, мсье Клермон, — Мари, наконец, замечает Этьенна за столиком, — я скучала. Неожиданно для самого себя Этьенн возвращает эту фразу: — Я тоже скучал по вам, Мари. — Так скучали, что целых две недели не приходили ко мне? — немного обиженно спрашивает она, успевая обслужить последнего клиента. Этьенн не отвечает на прямой вопрос, а просто поднимается со стула и подходит к Мари, которая уже успела выйти из-за прилавка. — Что вы сегодня для меня приготовили? — спрашивает он, поднимая голову и стараясь не задерживаться взглядом на пышной груди, алебастровая кожа которой заставляет зудеть ладони от невозможности прикоснуться и почувствовать подушечками пальцев упругую бархатистость. — Мсье, наглее вас я в жизни не встречала человека. Вам не нравятся мои сладкие прозвища, так что теперь я буду звать вас Карлсоном. — Мадмуазель Роббер, логика ваших ассоциаций всегда остается недоступной для моего скудного ума. Поясните бедному Этьенну, чем он вам напомнил летающего прожору с пропеллером, что любил проказничать вместе с семилетним мальчишкой. — Потому что вы приходите, никого не предупредив, а потом как ни в чем не бывало спрашиваете, что я для вас приготовила. Еще секунда, и я думала, что услышу от вас: «Не знали! Вы должны были надеяться! Вы всегда должны надеяться, что я навещу вас, и потому твоей маме каждый день надо одной рукой жарить тефтели, а другой сбивать сливки», — цитирует Мари Астрид Линдгрен. — Мари, — торжественно начинает Этьенн, — вы совершенно правы, так что я вполне согласен на жареную колбасу, — подмигивает он, вытаскивая из глубин своей памяти воспоминания о детской книжке. — Вы помните про жареную колбасу, мсье? — удивляется Мари. — Ну, не скажу, что это моя любимая книга, но то, что Карлсон смог обойтись жареной колбасой, а затем у них с Малышом состоялась жаркая дискуссия, во время которой они пытались выяснить, чья бабушка лучше, это я помню, хотя точных цитат, как вы, привести не смогу. — Ну, говоря откровенно, книги про Карлсона вряд ли можно назвать моими любимыми, зато моя племянница их очень любит, ну а еще она любит слушать, как я читаю. — Так у вас есть племянница, Мари? Господи Боже, я только сейчас понял, что ничего о вас не знаю, мы должны срочно исправить это упущение. — А еще я должна вам десерт, — напоминает Мари, но Этьенн пренебрежительно отмахивается от ее слов. — Не пытайтесь сбежать, мадмуазель. Я вполне могу обойтись и кофе, особенно, если его сварите вы. — А вот я нет. К тому же у меня есть одна идея, правда на нее уйдет часа два-три, не меньше, но вы ведь никуда не торопитесь? — с надеждой в голосе спрашивает Мари, на что Этьенн лениво пожимает плечами: — Не мне вставать завтра утром, чтобы порадовать людей. — Значит, решено, — радуется МАри и приступает к приготовлению. Они проходят во внутреннюю часть пекарни, где полноправно властвует единственная и неповторимая Мари. В этой комнате тоже есть окно и маленький столик с единственным стулом, который Этьенн занимает с молчаливого согласия хозяйки. Мари тем временем возвращается из кладовой с легкостью удерживая в руке огромную корзину с душистыми яблоками. А потом время останавливается для умудренного опытом вампира, все вопросы вылетают у него из головы, потому что Мари играючи очищает семь крупных яблок от кожуры и виртуозно избавляет их от серединки. В её руках оказывается нож с длинным узким лезвием, и Этьенн задерживает дыхание, когда большие сильные руки начинают свой изящный танец, ритм которому задает стук ножа о деревянную поверхность доски. Этьенн благодарит Бога за свое обостренное зрение, потому что только благодаря ему он может в полной мере оценить профессиональный навык нарезки. Он выдыхает, только когда все семь яблок нарезаны на почти прозрачные слайсы, а сама Мари уже подготавливает форму для выпекания. В ее руках оказывается банка с карамельной пудрой, которой она пересыпает слои яблок. Когда все яблоки заканчиваются, форма переезжает в духовой шкаф, и Мари озабоченно глядит на часы. — Теперь нужно ждать, — обращается она к Этьенну, возвращая его в реальность. — А вы опасная женщина, Мари, но, должен признать, холодное оружие вам к лицу. Расскажите о себе побольше: кто научил вас так владеть ножом? — Тот же человек, что научил делать комплименты мужчинам, — отвечает Мари. — Надеюсь, ваше желание набить ему морду сильно поубавилось. А я ведь даже не лучшая его ученица. — Значит, я просто обязан услышать вашу историю. Мари приносит второй стул, заводит таймер и начинает свой рассказ. — Я родилась в предместье Парижа, в Шатне-Малабри. Мои родители учителя старой закалки, всегда хотели, чтобы их дети занимались умственным трудом. Я бы не сказала, что они презирают людей, что работают руками, но для нас они точно не хотели подобного будущего. Поэтому мой первый старший брат Морис должен быть стать юристом, а Дезире, это мой второй брат, врачом. Меня же мама записала в балерины. Господи, как я ненавидела эти занятия, с самого детства я сидела на бесконечных диетах и ела только полезную пищу. Никаких сладостей в доме, строгая дисциплина и контроль. Между мной и братьями небольшая разница в возрасте, поэтому я хорошо влилась в их мужскую компанию. Всей большой оравой мы играли в баскетбол и футбол, бегали воровать абрикосы. Мама сильно ругалась из-за синяков, но отказаться от такого веселья мы не могли. Я занималась балетом до пятнадцати лет, а потом было лето, плавание и гормональный взрыв, поэтому в сентябре в балетную школу пришла оглобля под метр восемьдесят с широкими плечами, которым позавидовал бы любой пловец, и грудью, тогда еще третьего размера. Учителя в шоке, мама в слезах. Стало ясно, что балериной мне не быть. И знаете, мсье, это был самый счастливый день в моей жизни, чего не скажешь о моих родителях, особенно о матери. Третье сентября две тысячи третьего года стало ее тройным разочарованием: я отказалась от балета, Дезире, что учился последний год в старшей средней школе, сказал, что не собирается поступать в университет, а хочет стать краснодеревщиком, ну а Морис привел свою беременную подружку и заявил, что женится на ней. Это было довольно сильно. Мари прерывает писк таймера и она идет к духовке, чтобы полить яблоки образовавшимся в форме соком, а затем снова устанавливает пятнадцатиминутный интервал. Но она не садится возле Этьенна, а прислоняется к высокому кухонному шкафу и продолжает свой рассказ. — Когда мы с матерью вернулись из балетной школы, отец ссорился с Дезире: он не понимал, как такой умный человек может предпочесть грязную работу с деревом, но брат был неумолим. Тем летом он впервые взял в руки стамеску и рубанок, вдохнул запах дерева и навсегда заболел им. Мы с Морисом видели, как горят его глаза, когда он работал в мастерской или придумывал эскизы. Дезире нашел свою судьбу и решил во чтобы то ни стало исполнить свою мечту. Когда мама поняла, в чем причина яростного спора, она не сдержалась, но ее можно понять. Я не дала ей совершить самую большую ошибку в ее жизни и перехватила руку, не дав отвесить пощечину брату. В это мгновение к нам домой ввалился возбужденный Морис под руку со своей будущей женой. «Мама, папа, — торжественно начал он, — это моя девушка Нинон, она беременна, и мы собираемся пожениться. Я ничего у тебя не попрошу, отец. Я уже нашел работу автослесарем в мастерской отца Нинон». Мать разрыдалась, а отец расхохотался. Честно говоря, в тот день я поняла, что Нинон просто без ума от моего старшего брата, потому что я на ее месте просто сбежала бы от такой чокнутой семейки. Мать ушла в свою комнату, отец ушел за ней, мы не знали, что нам делать. Обрушить все разом на родителей было не лучшей идеей, но исправить мы уже ничего не могли. Тогда Нинон предложила приготовить ужин. «Ничто так не разделяет людей, как вкус, и не объединяет, как аппетит», — сказала она. Ни я, ни братья до этого момента никогда не были на кухне в качестве повара, Нинон тоже не обладала большим опытом. Таймер снова пищит, напоминая Мари, что яблоки нуждаются в ее пристальном внимании, и она открывает духовку, чтобы позволить сладкому запаху запекающихся яблок наполнить светлую кухню. — Что было дальше? — спрашивает Этьенн, когда Мари заканчивает поливать фрукты ароматным соком и захлопывает дверь духовки. — Мы распределили обязанности: Нинон готовила салат, братья занялись основным блюдом, ну а мне достался десерт. Я помню, как читала рецепты и не понимала, как все это можно приготовить. Свой выбор я запомнила на всю жизнь. Самое простое, что можно приготовить — пончики бенье. Тогда я не знала, что заварное тесто не лучший выбор для ничего не умеющего новичка. И, честно говоря, хорошо, что мне никто об этом не сказал, потому что на ужин у нас было много пончиков и кофе, который я тоже варила в первый раз. Мясо норовило убежать из тарелки, настолько оно было сырым, а салат поражал несочетаемостью ингредиентов. Когда отец увидел результаты наших усилий, он смеялся до слез. Мама в тот день так и не вышла из своей комнаты, но было бы трудно ожидать от человека, чьи мечты разрушились, что он станет попивать кофе с пончиками и обсуждать имена для будущих внуков. Ну а на следующий день папа взял меня с собой в книжный, где позволил выбрать несколько книг по кулинарии. Удача снова была на моей стороне: я выбрала всего одну книгу, но это была «Patisserie» Кристофа Фельдера. Это волшебная книга, знаковая для многих кондитеров. Именно она стала причиной, по которой я заболела выпечкой, как когда-то столярным искусством заболел Дезире. Вскоре матери пришлось выйти из своей комнаты, потому что мои эксперименты не всегда заканчивались триумфом. Я просто окунулась в мир десертов и выпечки. О, что это был за мир. Моя мама, что терпеть не могла сладкое, теперь самая большая поклонница моего таланта. Именно она на мое восемнадцатилетие подарила мне обучение в Le Cordon Bleu. Я приехала в Париж, как кондитер и пекарь, и не смогла уехать из этого города. Все восемь лет, что я занималась балетом, я ненавидела Париж, он вызывал у меня отвращение, но стоило мне заняться свои делом, как я влюбилась в этот волшебный город и окунулась в эту любовь с головой. Все время, пока я обучалась, я не приезжала домой, мы разговаривали с мамой по телефону, они с отцом не могли приехать ко мне, потому что помогали Морису с семьей, а у меня банально не хватало времени. Мари делает паузу и снова подходит к духовке, чтобы посмотреть на томящиеся яблоки и обильно полить их соусом. А затем, словно сомневаясь в том, стоит ли ей продолжать, смотрит в глаза человеку за столиком, ища поддержки и понимания. Этьенн тепло ей улыбается, побуждая принять смелое решение. — В день своего отъезда домой я встала на весы, до этого момента я как-то не задумывалась о своем весе, мне было удобно. Я увидела на экране цифру в сто тринадцать килограмм. Знаете, какой была моя первая мысль? «Мама опять будет плакать». Я вернулась домой в Шатне-Малабри, но мать с отцом были на прогулке, и чтобы немного расслабиться, я начала готовить масляный пирог куинь-аман. Я даже не заметила, как родители вернулись домой. Вынимаю я пирог из духовки, а мои папа и мама смотрят на меня как на пришельца. Целых три секунды мне было так страшно. Это сложно объяснить, но моя мама очень любит меня и всегда хотела самого лучшего для свой непутевой дочери. Ее девочка должна была стать изящной балериной, а тут у нее на кухне стоит двухметровая толстая баба и со счастливой дурацкой улыбкой на все лицо печет идиотский пирог. Я увидела, как слезы потекли у мамы по щекам, и мне стало так холодно, так больно и страшно. Я опять заставила плакать человека, которого люблю больше всех на свете. Поэтому я разревелась так, что могла своим ревом посоперничать с медведями. Мама подлетела ко мне, встала на носочки и начала утешать. И когда сквозь непрекращающиеся всхлипывания я объяснила, что со мной творится, она взяла мое лицо в свои ладошки и твердым голосом произнесла: «Ты была такой счастливой, Мари, когда доставала этот пирог, такой величавой и красивой, что я не могла сдержать слез. Моя девочка нашла свое призвание, несмотря на все глупости, что творила ее мать. Я горжусь тобой, дочка». Кажется, в тот день я затопила пол нашей кухни. — Значит, все закончилось хорошо? — тихо уточняет Этьенн. — Да, это был третий лучший день в моей жизни. — А когда был второй? — Этьенн не может удержаться от вопроса. — Когда закончила обучение в в Le Cordon Bleu. — Всего три самых лучших дня? Маловато для такого светлого человека, как вы. — Нет, есть еще четвертый, — хитро улыбается Мари. — Просветите. — День, когда мы с вами встретились, — Мари даже не пытается скрыть, насколько ей нравится дразнить собеседника. — Не получится, мадмуазель, даже не пытайтесь. Я знаю, что в тот день пекарня «Кусочки счастья» в первый раз открыла свои двери для парижан. — Без вас этот день не стал бы таким счастливым. — Что вы творите, Мари, — всплескивает руками Этьенн. — Но я не смогу отказаться от такого комплимента, поэтому с радостью его принимаю. Спасибо. Мари подходит к духовке, достает форму и внимательно смотрит на яблоки. — Еще примерно с полчаса, — выносит она свой вердикт. — Так что вы готовите сегодня? Позвольте предположить. Тарт татен. — А говорили, что не любите сладкое. — Не люблю, но неужели вы думали, что будучи французом, я не сложу два и два, ну а нашем случае карамель и яблоки, — самодовольно произносит Этьенн, а затем, как можно равнодушнее, добавляет. — А яблоки, если я правильно все понял, вы купили у того смуглого араба. Этот Вадид без ума от вас. — Что есть, то есть, — соглашается Мари. — Но кто может его осуждать? Вы только посмотрите на меня. Но на самом деле, Вадид совсем не любит меня, мсье, если, конечно, мы с ним одинаково понимаем любовь. Скорее, он впечатлен моими формами и кулинарными навыками. — Это интересно, мадмуазель. Что для вас любовь? Разве не огонь, что горит в сердце, заставляя кровь быстрее бежать по венам? То воспеваемое поэтами чувство, когда все мысли лишь об одном человеке, а глаза видят только любимого, и ревность черной отравой проникает под кожу, своим ядом разъедая все то светлое, что у вас было в сердце. — У меня два вопроса, мсье Клермон. Первый: кем вы работаете — писателем женских любовных романов? И второй: вы серьезно считаете, что мне пятнадцать лет? Нет, я, конечно, прекрасно выгляжу, но, как вы это сказали «ревность черной отравой проникает под кожу, своим ядом разъедая все то светлое, что у вас было в сердце». Сильная фраза, я прям таки прониклась. Этьенн готов дать руку на отсечение, что видит табличку «Сарказм», мигающую неоновыми огнями над головой девушки. — Вы раскрыли меня, мадмуазель, вытащили на свет Божий мой самый грязный секрет, — удрученно причитает Этьенн, заставляя рот Мари округлиться от удивления, и посылая ее брови в удивительное путешествие по гладкому высокому фарфоровому лбу. — Я редактор одного весьма известного издательства, к тому же я частенько подрабатываю литературными переводами. — Вы снова подловили меня, мсье, — обвиняющим тоном выговаривает МАри довольному мужчине. — Если честно, Мари, иногда я думаю, что вам лет десять, а иногда вы рассуждаете, словно умудренный опытом старец. Сколько вам лет на самом деле? — Мне двадцать девять, — без тени смущения отвечает Мари, заставляя Этьенна снова осуждающе качать головой. — Вы прекрасная женщина, и так спокойно признаетесь в своем возрасте. Вы должны были ответить, что я не тактичен, и подобные вопросы неприемлемы для такой молодой девушки, как вы. — Все больше вопросов, мсье. Из какого вы века? Мой возраст — это мой опыт, мои переживания, мои взлеты и падения, мое счастье и мое горе. Я не стесняюсь его. К тому же, я нисколько не сомневаюсь в ваших умственных способностях, вы легко вычислите обман, учитывая, сколько сегодня я вам рассказала о себе. Кстати о рассказах, когда я услышу историю вашей жизни? Я не настаиваю и не тороплю вас, но мне правда хочется узнать вас поближе. — Я понимаю, — медленно произносит Этьенн, — но я не хочу вас обманывать, а сказать правду пока не готов. Таймер пищит, заставляя двух собеседников одновременно вздрогнуть. Мари подходит к духовке, вынимает форму и удовлетворенно выдыхает, а потом поворачивается к Этьенну и снова ставит его в тупик своим вопросом: — Я знаю, какой кофе вы предпочитаете, а что насчет чая? — Чай? — недоуменно пожимает плечами Этьенн. — Пусть будет на ваш вкус. Мари кивает, и Этьенн снова не может отвести взгляд от замысловатого танца белокурого божества. Он наслаждается выверенными движениями Мари, которая отточенным движением ставит чайник на плиту, и в следующее мгновение наклоняется к маленькой холодильной камере, чтобы вытащить из нее блестящий шар теста. Еще секунда, и над столом взметается белоснежное облако муки, в середину которого летит гладкая масса. Ладони нежно оглаживают ровные бока теста, а потом не теряя ни секунды, Мари быстрыми и резкими движениями превращает шар в диск, заставляя Этьенна рвано выдохнуть, как только он представил, что эти крепкие руки могут сотворить с его телом. Фантазия стремительно выползает из норы, где обитала последние две недели, и азартно включается в работу, заставляя Этьенна крепко стиснуть зубы. Ногти отчаянно вонзаются в ладони, потому что в руках у Мари оказывается продолговатая деревянная скалка, и широкая ладонь почти любовно проходится по всей длине теплого дерева, вызывая у воображения новый приступ бешенной активности. Несколько коротких отрывистых движений скалкой, и на столе перед Мари уже покоится ровный диск глянцевого теста, из которого она тотчас же вырезает ровный круг. Этьенн облегченно выдыхает: пытка закончилась. Его мыслям вторит резкий свисток чайника, словно сигнализирующий об окончании тяжелого испытания. Мари, не глядя протягивает руку, чтобы снять чайник с плиты и неосторожно задевает горячую поверхность, мгновенно отдергивая руку с негромким стоном, от которого голова Этьенна откидывается назад, с легким стуком встречаясь с твердой поверхностью стены. Мысленно он благодарит всех кулинарных божеств, потому что его главная богиня настолько увлечена готовкой, что не замечает его отчаянных попыток скрыть нарастающее с каждой минутой возбуждение. Этьенн прикрывает глаза, отгораживаясь от искусительницы, и постепенно приводит свои мысли в порядок. Когда он, наконец, открывает глаза, то хвалит себя за сдержанность, понимая, что полностью проглядел волнующий процесс обмазывания готового тарта глазурью из черного чая. Фантазия недовольно бурчит, но повинуясь железной воле разума, снова уползает в свою нору. Этьенн смотрит перед собой и замирает. Теплый кусочек осеннего солнца лежит на тарелке перед ним, распространяя вокруг себя чарующий аромат кисло-сладких яблок, в безраздельное владычество которого благородная темно-коричневая глазурь вплетает легкий флер черного листового чая. Тонкий слой светлого сабле, что одним своим видом заставляет слышать заманчивый хруст тонкого теста, гармонично вписывается в золотисто-коричневую картину. Этьенн не может насмотреться на маленький кусочек кулинарного совершенства, который вызывает в душе до боли знакомое чувство детского счастья, когда он, будучи незрелым мальчишкой, бегал в соседний сад воровать сочные яблоки, утопая босыми ногами в мягкой влажной земле. Он откусывает кусочек, позволяя яблочной начинке слой за слоем растворяться на языке, пока бремя детских воспоминаний, до сего момента сокрытых глубоко в сердце, тяжким грузом наваливается на его плечи, отравляя своей горечью нежный вкус тарта. Мари с беспокойством смотрит на своего друга, силясь понять резкую смену его настроения. Этьенн стремительно встает со стула и, собирая себя по крупицам, берет её ладонь в свою. — Я зайду к вам послезавтра утром, Мари, — говорит он хриплым голосом. — Этот тарт, несомненно, понравится вашим покупателям, но для меня он слишком горький. Спокойной ночи. Этьенн уходит, а Мари остается стоять возле яркого кусочка счастья, ставшего комком отчаяния и горя для самого прекрасного мужчины на свете.