Кусочки счастья

8. Два дня посетители пекарни удивленно принюхиваются, когда переступают порог сладкого королевства. Волшебная хозяйка пекарни в привычное полотно запахов свежей выпечки удивительным образом смогла вплести сдержанный винный аромат, щедро сдобренный пряностями. От зоркого взгляда постоянных покупателей нельзя утаить и счастливый блеск в глазах Мари, и ее озорную улыбку. Старому Абдулле остается только качать головой, глядя на то, как робкий молчаливый Вадид сравнивается цветом лица с полем весенних маков и чуть не лишается сознания, когда перед самым закрытием пекарни получает пакет с душистыми запеченными яблоками от своей дамы сердца. Под пристальным взором Этьенна два рослых араба нехотя покидают уютное местечко. И если неискушенный в амурных делах Вадид хмурится, едва завидев Этьенна в дверях, то умудренный опытом Абдулла приветливо кивает ему, понимая, чья улыбка вдохновляет неутомимую Мари на создание своих шедевров. — Чудесный аромат, мадмуазель, — приветствует девушку Этьенн, без особого труда улавливая знакомые ноты бордосского бленда. — Не терпится узнать, на что вы потратите свою предпоследнюю попытку. — Вполне возможно, мсье, последней не понадобится, — задорно улыбается Мари и выходит из-за прилавка, обдавая волной сладких запахов. — Очень самонадеянно с вашей стороны, Мари, — укоризненно произносит Этьенн, в душе предвкушая очередной чудесный вечер. — Ничего подобного, — дерзко парирует она, с вызовом глядя на Этьенна. — Я неплохо вас изучила, мсье, выведала ваши секреты, выяснила ваши предпочтения. Сегодня я буду праздновать победу. — И, пожалуй, впервые за долгое время я хочу проиграть, мадмуазель, но, учтите, вам придется очень сильно постараться, — Этьенн радостно включается в игру, оставляя первый ход даме. — Закройте глаза, — просит его Мари, и Этьенн немедленно подчиняется. Он слышит затихающий звук мягких шагов, а потом сидит несколько минут, наслаждаясь тишиной и ярким чувством ожидания праздника, которое каждый раз настигает его, стоит только шагнуть за порог. Едва уловимый скрип открывающейся двери заставляет его повернуть голову и столкнуться с пряной лавиной аромата. Шумный вдох, и легкие заполняются воздухом, пропитанным благородным запахом выдержанного красного вина и прохладной свежести осенних груш. Этьенн не спешит открывать глаза, позволяя себе в полной мере насладится изысканным благоуханием пряностей. Анис, корица, гвоздика, фенхель и кардамон заигрывают с обонянием, флиртуют и завлекают, рассказывая увлекательную историю о будоражащих кровь приключениях большой и аппетитной груши, повстречавшей на своем пути аристократичного винного рыцаря. Этьенн медленно открывает глаза, чтобы воочию увидеть главную героиню сегодняшнего вечера. Крупная груша царственно стоит стоит на тарелке, вызывающе соблазнительная в своей беззащитности перед хищником, который уже взял в свои руки вилку и острый нож. Сочная карминовая мякоть податливо проминается под незнающими пощады столовыми приборами, управляемыми твердой рукой. Влажные ароматные куски низвергаются вниз, оголяя молочно-белую сердцевину, что тягуче стекает на тарелку, создавая удивительный контраст между вязкой сливочной жидкостью и темно-алой истерзанной плотью. Чревоугодие и сладострастие размашистыми мазками рисуют порочную картину, полную животной страсти, что соединяет в себе мощь Эроса и силу Танатоса. Мгновение, и темно-рубиновая груша, перепачканная в матово-белом сыре, оказывается во рту. Этьенн закрывает глаза, запоздало осознавая, что одной груши явно будет недостаточно, потому что в этом десерте нет ни следа гармоничной сдержанности и соразмерной согласованности. Он — полная противоположность идеальной сбалансированности. Первозданный ужасающий хаос смешал такой тающий, нежный и изысканный дю комис с мясистой и насыщенной текстурой вина Шато Лафит Ротшильд. Плотное послевкусие танинов и дубильных веществ впиталось в клетки фрукта, насыщая их ароматами и вкусом кедра и табачных листьев, создавая фантасмогоричный вкус, оттененный чуть островатым привкусом королевского бри. — Браво, Мари, — шепчет Этьенн, полностью признавая свое поражение, — вы поразили меня. Это самое вкусное, что я когда-либо пробовал. Ваша победа безоговорочна и не подлежит сомнениям, особенно, если вы угостите меня еще одной грушей. — С удовольствием, мсье, — предельно сдержанно и спокойно отвечает победительница и скрывается за дверью, откуда секундой позже раздается оглушающий возглас, полный бурного ликования и восторга. Этьенн едва успевает вернуть себе серьезное выражение лица, прежде чем Мари приносит им еще по одной порции десерта. — Я хочу знать, мадмуазель, почему вы были так уверены, что это блюдо принесет вам победу? — Вы весьма консервативны в своих взглядах на еду, мсье, а что может быть более традиционным чем сочетание фруктов, вина и сыра? — Вы плутовка, Мари. Не думайте, что я удовлетворюсь данным ответом. Я не большой любитель сладкого, но пару-тройку груш в вине мне довелось попробовать. Ни одна из них даже близко не сравнится с вашей. Я хочу знать ваш секрет. — Нет никакого секрета. Вы должны были все понять, если узнали вкус вина. — Я был бы недостоин называться французом, если бы не узнал Шато лафит Ротшильд Премьер Гран Крю. Но я до сих пор не понимаю. — Во-первых, это вино слишком дорогое, чтобы варить в нем груши, а во-вторых, это должно быть мерло, ну или мерло должно преобладать, в то время как ... — В этом больше семидесяти процентов Каберне Совиньон. Теперь ясно. Но как вы догадались, или это был удачный эксперимент? — Это был несчастный случай. Моему брату Дезире на работе подарили бутылочку тысяча девятьсот девяностого года, он привез ее домой. Ну а дома была я с насморком и уставшая, так что груши были залиты тем вином, которое первое попало мне под руку. — Дезире узнал о вашем преступлении? — Не только он, отец тоже понял, что что-то неладно с моим очередным кулинарным экспериментом. — И как вы остались живы? — Груши спасли мне жизнь, если бы они не были такими вкусными, то я бы здесь не сидела, хотя отец с братом до сих пор мне припоминают тот случай. — Не удивительно, но за такие груши и я был бы готов простить вам столь нерациональное использование хорошего вина. — Значит, с сегодняшнего дня вы в команде сладкоежек, — хлопает в ладоши Мари и весело смеется, празднуя свою победу. Смех резко обрывается, когда она смотрит на Этьенна. Он стоит перед ней, скрестив руки на груди. Расплата за удовольствие неминуема, но Этьенн ждет ее едва ли с меньшим восторгом, чем десерт. Мари наблюдает за прекрасным мужчиной, чьи темные глаза так напоминают ее любимый крепкий кофе, и не может решиться озвучить свое самое сокровенное желание. — Решили помучить меня, Мари? — низкий голос гипнотизирует, а пульсирующая тьма в глазах напротив завораживает, побуждая раскрыть свою душу, но страх сковывает, и Мари замирает, нерешительно глядя на своего собеседника. Теплый запах специй сменяется тяжелым дыханием зимы, что может заковать в броню даже самое бурное море. Этьенн всем телом ощущает пронизывающий ветер, с ревом проносящийся над причудливо застывшей водной гладью. Снег острыми жалами вонзается в лицо, царапая кожу, от него не укрыться и не спрятаться. А над его головой раскинулось безжалостное небо, скрывшее звезды и луну. Этьенн делает шаг вперед, бросая вызов враждебной стихии, и подходит почти вплотную к Мари. — Другом, я хочу, чтобы вы стали моим другом, — скороговоркой произносит она, опуская глаза. — Боюсь, я не смогу выполнить ваше желание, мадмуазель Роббер, оно противоречит моим моральным принципам. Я хочу услышать ваше настоящее желание. Вы же не робкого десятка и любите рисковать. Вторая попытка: чего вы на самом деле хотите? Холодные пальцы невесомо пробегаются по кончикам светлых ресниц, и первый луч света разрезает косматые угрюмые тучи. В нерешительности рука Этьенна останавливается возле внешнего уголка глаза, чтобы мгновение спустя продолжить свой путь вниз, бережно лаская светлую кожу. И застывшая вода оживает. Ни одна сила в мире не способна обуздать безграничную мощь океана: вздыбленные волны, неудержимые и разрушительные, яростно ломают корку льда, что разлетается над бушующей поверхностью, переливаясь всеми цветами радуги под одиноким лучом яркого солнца. — Я хочу, чтобы вы меня поцеловали. Мари поднимает голову, и грохочущий рокот шторма оглушает Этьенна, который отдается во власть сметающего все со своего пути урагана. Он осторожно пробует Мари на вкус, словно еще один изысканный десерт. Но мир вокруг сошел с ума, потому что в ее губах нет ни малейшего намека на сладость. Они пьянят кристально-чистым вкусом выдержанного крепкого алкоголя. И Этьенн делает еще один глоток, позволяя обжигающему теплу раствориться на языке, впитаться в кожу и проникнуть в кровь, что стремительным горным потоком бежит по венам, отдаваясь глухим биением в затуманенной голове. А затем Мари отвечает на поцелуй, и Этьенн оказывается в эпицентре торнадо: потоки воды взмывают вверх и закручиваются вокруг него, чтобы после обрушиться солеными струями, смывая все сомнения. Внезапная наступившая тишина пугает, и острые зубы Этьенна задевают нежную кожу. Крошечная капля крови выступает на любимых губах, и мир вокруг взрывается, распадается на части, чтобы возродиться вновь, потому что в этом новом мире совершенно ясно, что запах его любимой женщины — это запах самой жизни. Запах, что пробуждает инстинкты опасного хищника. Этьенн отстраняется, и едва заметным движением руки стирает ярко-алую каплю. В этом новом мире он не хищник, он — влюбленный мужчина, который может пойти только одной дорогой: — Я люблю тебя, Мари, — нежно шепчет он и берет ее руки в свои. Смысл его жизни медленно открывает свои глаза и порывается сказать что-то в ответ, но Этьенн отрицательно качает головой, не давая Мари вымолвить ни единого слова: — Нет, Мари, сегодня я не позволю тебе признаться мне в любви. Ты хотела услышать мою историю, что ж, думаю, я готов ее рассказать. Должен предупредить, это займет много времени. Завтра вечером я буду ждать тебя у Тони в ресторане. Но прежде, я должен показать тебе настоящего себя. Ты мне доверяешь, Мари Роббер? Ничего не понимающая Мари кивает, и Этьенн медленно берет в руку нож. Внимательная заинтересованность в глазах напротив. Он поворачивает сильную руку внутренней стороной запястья вверх и успокаивающе проводит большим пальцем по едва выступающей синей венке. Острое любопытство в увеличившихся зрачках. Этьенн подносит нож к открытой коже и выжидательно смотрит. Еще один медленный кивок. Лезвие ножа молниеносно пролетает над запястьем, и на руке появляется едва заметный порез. Этьенн откладывает нож и слегка надавливает на рану, вынуждая Мари прикусить губу, а затем втягивает воздух и выпускает своего зверя на волю. Он видит свое отражение в глазах напротив: черную радужку закрывает темно-красная пелена, загорелая кожа светлеет, приобретая мертвенную бледность, клыки увеличиваются, и он приподнимает верхнюю губу, чтобы продемонстрировать плотоядный оскал бесчеловечного кровопийцы. Страх, липкий и тошнотворный, что поселился в любимых глазах, заставляет Этьенна сделать шаг назад, а потом еще один, и еще. Он стоит практически возле двери, но Мари не говорит ни слова. Этьенн выходит из пекарни, тихо закрывая дверь за собой, а потом долго гуляет по ночному Парижу, словно мотылек, возвращаясь к мягкому свету, что льется из окон маленького мира, созданного руками неугомонной Мари. Близится рассвет, и ему пора возвращаться, а его любимая так и не вернулась домой, оставаясь под защитой хрупких стеклянных стен. Холодное ноябрьское солнце проигрывает доли секунды уставшему Этьенну, который в своей темной квартире погружается в беспокойный дневной сон. 9. Антонио встречает друга радостной улыбкой, которая тут же исчезает, стоит ему внимательнее приглядеться к угрюмому Этьенну. — Ты рассказал ей, — Антонио не спрашивает, он утверждает. Этьенну не нужно отвечать, Антонио понимает все без слов. Молча он провожает друга к уединенному столику, оставляя его в одиночестве. Этьенн смотрит на часы: Мари должна была уже закрыть свою пекарню, и поехать домой. Во всяком случае, он на ее месте так бы и поступил, но здравый смысл не мешает ему пристально вглядываться в каждого нового посетителя. Мари приходит через полчаса томительного ожидания и практически сразу же замечает Этьенна, но не успевает сделать и шага, как к ней подлетает Антонио, который от сильного волнения смешивает французские слова с итальянской грамматикой. Но она не слушает, а идет к Этьенну, останавливаясь, только когда тот поднимается ей навстречу. Мари не мучает его: протягивает руку и, смотря в глаза, заявляет: — Я скучала. — Я тоже скучал по вам, Мари, — отвечает ей Этьенн, но Мари недовольно хмурится. — Мне казалось, что вчера мы перешли на ты, хотя, учитывая, как мало я знаю о тебе настоящем, мы можем вернуться к официальному тону, но мне бы этого не хотелось. Этьенн пристально вглядывается, но нет и следа былого ужаса: Мари ведет себя так, словно вчера ничего не произошло. Этьенн предлагает ей сесть, а потом делает еще один шаг по дороге, которую вчера выбрал: — Почему решилась прийти? — Потому что ты мне нравишься, и я хочу узнать тебя получше, чтобы потом принять решение. — Решение? — Ну, у меня есть вполне определенные моральные принципы, но учитывая, что Тони тебе доверяет, ты, наверняка, не серийный убийца, не грабитель и не насильник. Или нет? — Нет. — Нет? — Нет, я не серийный убийца и не насильник. Но ... — Но? — Я убивал и грабил, и воровал, и врал, и делал еще много нехороших вещей. О некоторых поступках я жалею, некоторыми горжусь. — Например, тем, что смог притащить меня второй раз в итальянский ресторан? — Этот точно займет достойное место в моем личном рейтинге. Мари открывает меню и внимательно вчитывается в строчки, а потом выжидательно смотрит на Этьенна: — Осчастливим нашего милого Антонио, который так отчаянно переживает за тебя? — За меня? Ты плохо его поняла. Он тоже знает, кто я. Тони переживает только за тебя. — Честно говоря, я переживал именно за тебя, друг, — вклинивается в разговор незаметно подкравшийся Антонио. — Мари в гневе опаснее любого существа на планете, а ты соврал ей, так что я очень рад, что ты до сих пор жив. — Ненадолго, если продолжит приводить меня в твой ресторан, — мрачно обещает Мари, — и, если быть последовательным, разве ты тоже не соврал мне? — Я хранил тайну друга, — гордо отвечает Антонио, но на всякий случай делает осторожный шаг назад. — И все-таки я думаю, мне положена скидка за мои моральные страдания. Этьенн умеет читать между строк: сегодня Мари не позволит заплатить за себя, значит, все хуже, чем она пытается изобразить. Что ж, во всяком случае, он не ошибся с местом: Мари сможет уйти от него в любой момент. Пока двое поваров улаживают финансовые разногласия и оценивают глубину душевных страданий, Этьенн позволяет себе насладиться минутами спокойствия и внутренне подготовиться к неприятному разговору. Задумавшись, он упускает момент, когда Антонио уходит, оставляя их наедине, хотя заказ сделала только Мари. — Все в порядке? — интересуется она. — Я — вампир, — с разбегу бросается в пропасть Этьенн. — Не может быть, готова была поспорить, что ты зубная фея. — В каком месте я похож на фею? — не может удержаться от вопроса Этьенн, и тут же жалеет о своем решении. — На фею, может, и не очень, а вот на зубную... Твоя вчерашняя улыбка — предел мечтаний любой стоматологии. — Комплименты не помогут, Мари. — Оу, думаю, наши отношения вышли на новый уровень, и я могу спокойно говорить о твоих недостатках. — Всегда думал, что я идеален. — Уверяю тебя, что окулист с дерматологом поспорили бы с тобой. — Туше. Я сильно испугал тебя вчера? — Да. — Юмор помогает справиться с ситуацией? — Немного, но не достаточно. Бутылка хорошего вина точно лишней не будет, или две. Этьенн качает головой: — Мне нравится твой подход к делу. — Судя по тому, какие десерты тебя поразили, это и твой подход. — Как я жил до тебя? — улыбается Этьенн Мари. — И как же давно ты жил без меня? — возвращает она вопрос. — Долго, больше двухсот лет. — К этому нужно будет привыкнуть. — Семнадцатое апреля тысяча семьсот восьмидесятого года. Именно тогда я родился в предместье Парижа. Моя семья из обедневшего дворянского рода. У меня было три старших брата и две сестры. Я был самым младшим. Не думаю, что наша семья хоть чем-то отличалась от семей простолюдинов, что жили по соседству. Но, видимо, не для французской революции. Мне было девять, когда повстанцы штурмом взяли Бастилию, а меньше через месяц все дворяне лишились своих помещичьих прав. Последующие пять лет были самыми страшными в моей жизни. Денег не было, мать и две старшие сестры умерли от чахотки, старшие братья уехали на заработки в Париж, но не вернулись оттуда. Отца судили за контр-революционную деятельность, его казнили незадолго до термидорианского переворота. Двадцать седьмое июля тысяча семьсот девяносто четвёртого года я встретил без семьи. Мне было четырнадцать, и я ничего не умел, поэтому отправился в Париж. Жизнь там была не сахар, я перебивался воровством и временными заработками. Честно говоря, я плохо помню года правления Директории, все сливается в ужасающе серую массу. В двадцать лет я попал в армию Наполеона, буквально уговорив рекрутера наплевать на то, что имел полное право не служить. Через три месяца я убил первого человека, может, я бы переживал, если бы через пять минут мне не пришлось убить еще двоих. Если ты солдат, то смерть становится рутиной, а твоей единственной целью становится выживание. Девять лет я был в армии, которая внушала ужас всем европейским странам. Девять лет я не жил, я отбывал воинскую повинность. Когда война становится твоей жизнью, все чувства притупляются, понятия добра и зла стираются, каждый день ты видишь, как гибнут твои друзья, как их заменяют безусыми мальчишками, которые погибнут еще через день. Великий Бонапарт бросает свою армию в наступление и празднует победу, а мы собираем убитых, которых с каждой битвой становится все больше и больше. К концу своей службы имена моих сослуживцев перемешались в голове, кто этот стройный юноша с простреленной грудью, скольких таких мы похоронили, скольких добили, потому что они не дожили бы. Когда я сегодня читаю сухие цифры потерь при Эйлау, я запрещаю себе вспоминать лица, которые всего лишь увеличивают счет еще на одну единицу. Сам я умер пятого июля тысяча восемьсот девятого года в битве под Ваграмом, умер, как и многие другие, потому что император решил атаковать с ходу, чтобы австрийцы не успели дождаться подкрепления. Я хорошо помню это кроваво-грязное месиво из австрийцев, французов, итальянцев, саксонов и баварцев. И это последнее, что я помню из человеческой жизни. Мне не повезло, ночью свежей кровью на поле брани пришла поживиться семейка кровососов. Когда я очнулся на берегу Дуная в предрассветных сумерках, я ничего не понимал, голова раскалывалась, кожу стянуло, в горле пересохло, руки и ноги дрожали, а сердце заходилось в бешеном темпе. А потом взошло солнце ... Это яркое и ласковое летнее солнце, которое я так любил. Оно разожгло огонь, который стал пожирать меня, испепелять мою кожу, крючьями выдирать мясо, ломать кости на мелкие кусочки. Я бежал и кричал так, что мои уши оглохли от этих криков, а солнце в небе набирало силу, ослепляя мои глаза и лишая меня последних сил. Темная нора стала моим спасением, а дневной сон лекарством. Вечером я был снова на поле боя, там я впервые попробовал кровь, она была горькой, словно полынь, отвратительной, липкой, мерзкой. Ничего ужаснее я в своей жизни не пробовал. Этот вкус мне не забыть никогда. Этьенн замолкает и смотрит на Мари, она сидит, не сводя с него глаз, побледневшая с неестественно прямой спиной, челюсти напряжены, а на ладонях красуются полумесяцы от врезавшихся в кожу коротких ногтей. — Дальше, — голос хриплый, блеклый, безэмоциональный, так не похожий на нее. — Как я потом понял, снаряд не убил меня, а всего лишь оглушил. Вампиром нельзя стать просто так, иначе землю сейчас заселяли бы одни упыри. Человек может стать вампиром, только если другой вампир отдаст за него свою жизнь, отдаст свою кровь еще живому человеку, а затем они умрут оба, но только один из них возродится к новой жизни. Я до сих пор не знаю, что произошло, но могу предположить, что когда меня нашли вампиры, то вампиров, в свою очередь, нашли солдаты. Видимо, вампира, что пил мою кровь, убили вместе со мной. Технически, он отдал свою жизнь за меня, так я стал созданием ночи, что пьет кровь и убивает в ночи одиноких путников, чьим именем пугают детей, стал чудовищем. Это забавно, Мари, но именно после смерти началась моя настоящая жизнь. Этьенн бросает обеспокоенный взгляд на свою любимую, что не шелохнулась с того момента, когда он начал свою историю. — Давай закончим на сегодня, — мягко предлагает Этьенн, и Мари кивает, соглашаясь. Она возвращается домой, пока Этьенн идет поодаль, не делая попыток приблизиться. Так, по отдельности, они доходят до её дома. Мари не оборачивается, даже когда Этьенн говорит, что будет ждать ее там же в воскресенье. Почти месяц они встречаются каждое воскресенье в ресторане у Антонио, и Этьенн продолжает рассказывать о своей жизни вампира: как он переживал трудные для Франции времена, наступившие после Ватерлоо, о путешествиях по Европе, о непрекращающейся учебе, что стала для него отдушиной, и о войнах, которыми он всеми силами старался избегать. Каждую встречу он вынужден затрагивать тему бесконечных столкновений между европейскими державами, между Старым и Новым светом, между Европой и Азией, между Европой и Африкой. Но кроме них Этьенн описывает места, где он побывал, людей, которых он встретил на своем пути. С каждой новой встречей его повествование становится все более уверенным, каждый последующий вечер, провожая Мари до ее дома, он идет все ближе. Сегодня Этьенн закончил рассказывать свою историю, и они возвращаются домой вместе. Сегодня Мари не молчит, она продолжает расспрашивать, подшучивая над его старомодностью, припоминая его забавные промахи, позволяя Этьенну в полной мере наслаждаться этим зимним вечером. Прогулка заканчивается слишком быстро, и Этьенн не может сдержать разочарованного выдоха, когда видит знакомый дом. Мари открывает дверь и с деланным сомнением смотрит на своего спутника: — Твоя репутация сильно пострадает, если я приглашу тебя зайти? — невинно интересуется она у Этьенна. — Хватит, Мари. Продолжишь в том же духе, и я за себя не ручаюсь. И я не думаю, что это хорошая идея, — осторожно начинает он, но замолкает, потому что сильная ладонь крепко сжимает его пальцы и тянет через порог. Этьенн едва успевает поймать Мари, которая спотыкается о чемодан, стоящий у двери. — На рождество я уезжаю к родителям, — поясняет она, потирая ушибленную ногу, и отставляет чемодан в сторону. Огромная кухня, похожая на операционную, и маленькая гостиная, большую часть которой занимает внушительных размеров книжный шкаф — первое, что видит Этьенн, когда заходит в дом. — Ооо, — только и может вымолвить он, видя свое отражение в натертом до зеркального блеска стальном столе, — берешь работу на дом? — Ну, я люблю свою работу, к тому же никогда не знаешь, когда тебе в голову придет очередная безумная идея, которую нужно воплотить прямо сейчас. Кофе? — Пожалуй, да, — соглашается Этьенн и отходит к книжному шкафу, чтобы удовлетворить свое любопытство, которое только усиливается, когда он подробнее знакомится с содержимым. Книги по кулинарии перемежаются яркими фэнтизийными романами и монументальными научными трудами по физике и химии. Кое-где встречаются мемуары военачальников и детские сказки, с которыми мирно сосуществует японская манга. — Систематизация явно не твой конек, — глубокомысленно изрекает он, когда Мари подает ему чашку кофе, отвлекая вампира от философского созерцания книжного хаоса. — Если ты не видишь закономерности в моем шкафу, то это не означает, что ее нет. — Просвети. — Ну уж нет, кому из нас больше двухсот лет? Хотя, учитывая возрастные изменения, происходящие с мозгом, вполне допускаю, что эта загадка так и останется для тебя неразрешимой. — Шутки, издевки, подколы. Мне кажется, или ты так маскируешь свой страх? — Страх? — Разве тебя не пугает моя история, мой внешний вид, мое бессмертие? — Пугает, но однажды рискнув — можно остаться счастливым на всю жизнь. Этьенн отдает пустую чашку Мари, и пользуясь тем, что обе ее руки теперь заняты, притягивает девушку к себе, придерживая за талию. — Кто жизнью не рискует, тот никогда ее не обретет, — цитирует он Шиллера и улыбается своему ангелу, поднимая голову. Мари выше, и Этьенну приходится пристать на цыпочки, чтобы дотянуться до ее губ, но это того стоит. Ему нравится ее целовать и пьянеть от вкуса поцелуев. Его руки легко расправляются с замысловатой заколкой, что удерживает роскошные золотистые волосы. А затем Этьенн делает шаг назад, чтобы полюбоваться на открывающуюся перед ним картину. Мари отступает и ставит две чашки на низкий кофейный столик, примостившийся возле маленького кресла: — Решила уравнять шансы? — вкрадчиво интересуется Этьенн, кивая на свободные руки. — Не думала, что ты будешь против. Этьенн не отвечает, он подходит и бережно подносит к свои губам ее руки, оставляя невесомые поцелуи на внутренней стороне запястий, а затем в мгновение ока оказывается у нее за спиной. Длинные пальцы рисуют замысловатые узоры на грудной клетке, неумолимо подбираясь к царственной шее. Несильное нажатие, и Мари откидывает голову на его плечо, оставаясь полностью беззащитной перед клыками хищника. Тот довольно урчит, но не спешит впиваться в алебастровую кожу, позволяя сначала губам и языку распробовать ее уникальный вкус. Мари совершенно расслаблена, и опасный зверь замирает, а затем и вовсе уходит в глубокую нору, прирученный безграничным доверием своей жертвы. Этьенн подхватывает Мари на руки и вносит ее в спальню, а затем медленно опускает на кровать свою драгоценную ношу. Призрачный свет заливает маленькую комнату и темно-синюю гладь простыней, на которой лунной дорожкой серебрятся непослушные пряди. Этьенн молча спрашивает разрешения у таинственно сверкающих глаз и получает его в поцелуе. Даже самой длинной ночи в году мало, чтобы любить такое волшебное создание. Этьенн лежит на боку, подперев голову рукой, и не может оторвать взгляда от лица Мари. Ее глаза закрыты, а волосы шелковистым покрывалом укрывают плечи. Он осторожно проводит руками по мягким локонам, аккуратно отбрасывая их на подушку, обнажая молочную кожу. Предрассветные сумерки постепенно рассеиваются, но время замерло для Этьенна, который не может налюбоваться своей возлюбленной. Яркие озорные огоньки, вспыхнувшие на кончиках волос привлекают его внимание. Словно загипнотизированный он следит за разгорающимся пожаром на подушке. Тяжелые пряди сравниваются цветом с благородным металлом и заключают его в клетку, сотканную из золотистых нитей. Смертельные лучи подбираются все ближе к Мари, один из них целует кожу плеча, второй нежно скользит по сильной голени, третий ласково гладит скулу. Таинственным сиянием окутывает солнце спящую девушку, которая просыпается и открывает свои глаза, чтобы увидеть, как солнечный свет запутывается в угольно-черных волосах, блуждает по смуглому лицу, очерчивает губы и тонет в темно-карих глазах. Этьенн чувствует, как теплое дыхание касается его кожи, он вытягивает руку, смело встречаясь с солнечным светом, который не обжигает, а лишь невесомо скользит по ладони. День и ночь, утро и вечер никуда не исчезли, просто с Мари любовь стала пятым временем суток.