Стекло.

Тодороки не помнит, как они добрались сначала до припаркованного автомобиля, а потом до больницы, обнаруживая себя только на жестком стуле в коридоре приемного отделения. Прямо напротив - двустворчатые белые двери, над ними горит тревожным красным светом лампочка, сообщающая, что идёт операция, и вход всем, кроме сотрудников больницы запрещён. Нет, жизнь Мидории уже вне угрозы, его сердце - большое и сильное - исправно качает кровь, и за это Шото готов каждый день благодарить Денки с утра до самого вечера. Врачей больше волнуют руки героя. И его рассудок. Знак над операционной вдруг мигает и тухнет - спустя три с половиной часа. Все это время Тодороки завороженно пялится на алую лампочку, ничего не замечая вокруг, но как только она гаснет, он понимает, что все остальные ребята с миссии тоже тут: Яойорозу и Урарака сидят справа от него (последняя сложила руки в молитвенном жесте, и губы ее что-то шепчут, бесшумно двигаясь), а Каминари слева; только Бакугоу стоит угрюмой статуей самому себе у стены в паре метров от какого-то чахлого фикуса, с тем же остервенением сверля взглядом двери. Дверь распахивается, пропуская Исцеляющую девочку, и все бросаются к ней с третьей космической скоростью. - Все хорошо, детки, он просто спит. Тодороки кожей ощущает их общий вздох облегчения, гулом прокатывающийся по пустому коридору. - Он будет в порядке, руки придут в норму, хоть и пришлось повозиться. Но... Сердце Тодороки покрывается ледяной коркой за секунду, и он почти готов закричать на Исцеляющую девочку за эту чёртову паузу. За него прекрасно справляется Бакугоу, не отличающийся таким титаническим самоконтролем: - ЧТО НАХРЕН ЗА НО ТАКОЕ, БАБКА?! - Но ему придётся туго, Кацуки-кун. Моя сила способна исцелить тело, но не разум. Все те видения, что он видел ежедневно, должны были очень плохо сказаться на его психике. Но с этим уже придётся бороться вам - его друзьям. - Никакие мы не друзья! - рычит Бакугоу, брызгая слюной, и уходит, грохоча своими высокими ботинками. - Позаботьтесь о нем, детки, - напоследок говорит Исцеляющая девочка, и тоже уходит, чтобы рассказать Айзаве о результатах операции и обследования. *** Айзава сидит на лавочке в парке, примыкающем к больнице, запрокинув голову и устало закрыв покрасневшие от напряжения глаза. Разговор с мамой Изуку вымотал его, а спор с Тошинори о том, что если он приедет, за ним сорвётся весь первый А, а это крайне вредно для Мидории в таком состоянии, добил. Так что теперь Айзава просто сидел, наблюдая, как редкие облака проплывают над головой, подсвеченные снизу уличными рыжими фонарями. Мыслей не было. Адреналин последних дней схлынул, оставив только опустошенность и тупую ноющую боль в висках. - Простудишься, милый. Исцеляющая девочка подошла тихо, присев рядом на скамейку. Она всегда была такой, сколько Шота себя помнил: миниатюрной, доброй, с пепельными волосами, забранными в высокий пучок. - Вы уже закончили? Спасибо за работу, - он вежливо подвинулся, давая ей больше места. - Брось, - махнула рукой женщина. - Заботится о таких замечательных детях, это и не работа вовсе. Мне так жаль, что все это произошло именно с этим мальчиком... - Мне тоже, - ответил Айзава, вспомнив осунувшееся лицо Всемогущего, такого хрупкого теперь. Они недолго помолчали, глядя на медленно светлеющий горизонт. - Позаботься о них, ладно? - Конечно. *** О том, что Деку очнулся, Бакугоу узнал первым из учеников А класса по чистой случайности. Всемогущий, мрачно курсировавший без дела по корпусам Ю. Эй. последние 5 дней, когда Исцеляющая Девочка взашей выгоняла его поспать из палаты пациента, столкнулся с Кацуки в коридоре сразу после классного часа. - Всемогущий-сенсей, здравствуйте. - А, Бакугоу-кун, привет. Пойдёшь со мной в медблок? Айзава-кун звонил, сказал, что юный Мидория наконец проснулся, и его разрешили навестить. Кацуки секунду смотрит на учителя, на его горящие лихорадочным огнём бирюзовые глаза, на тонкие руки, в нетерпении мнущие в руках пиджак на десять размеров больше, и поспешно кивает, пока учитель не передумал. Они идут в сторону медблока отчаянно стараясь сделать вид, что не так уж сильно они торопятся. И, честно говоря, сложно сказать, у кого это получается хуже. *** Когда Тошинори и Кацуки входят в палату, Изуку никак не реагирует на их появление. Он смотрит перед собой, на свои забинтованные руки, лежащие поверх одеяла, и взгляд его заторможен и пуст. - Он ещё не до конца отошёл от наркоза, мальчики, - говорит им Исцеляющая Девочка, что-то подкручивая и поправляя на панели медицинского аппарата. Несколько тонких трубочек тянутся робкими бледными побегами к сгибам локтей Мидории, теряются в вороте бесформенной больничной рубашки. - Мы пока даём ему обезболивающее, чтобы он мог спать, так что пару дней он будет не в себе, пока истощение не отступит. Ему нужен отдых. Всемогущий кивает, клятвенно обещая, что они ненадолго. Исцеляющая Девочка строго смотрит на их лица, выражающие крайне подозрительную степень невинности, а потом со вздохом покидает палату, хлопая дверью. От этого звука Мидория на больничной койке как-то затравленно дергается, будто пробуждаясь от своего полусна, поднимает голову, и Кацуки видит, на сколько болезненно его осунувшееся лицо. Темные круги под глазами и розовые нитки свежих шрамов, уходящие частью в копну непослушных волос, частью ниже, переходя на шею, где все ещё блекло чернеет след от ошейника - все таки квирк Исцеляющей Девочки в этот раз был целиком направлен на руки. Всемогущий, уже привыкший ко всем этим увечьям за долгие часы бдения в палате больного, смотрит только в глаза Деку, пытаясь найти в провалах неестественно расширенных зрачков былую искру. - Юный Миродия, здравствуй. Ты меня слышишь? Изуку медленно переводит взгляд на Всемогущего, так, словно ему непомерных усилий стоило сфокусироваться на чём-то одном. Пару секунд висит гулкая тишина, Бакугоу чувствует, как потеют ладони и мелко дрожат поджилки, ощущает всем телом надвигающуюся беду. Он уже хочет повернуться к учителю и предложить ему выйти на минуту, но не успевает. Отрешенность Мидории вдруг сменяется испугом, тонкие бескровные губы лопаются криком, он машет руками, словно бинты жгут ему кожу, медицинские датчики заходятся яростным пищанием. Всемогущий успевает поймать руку Деку до того, как тот выдернет из себя трубки капельниц, мягко прижимает ее к постели за запястье и локоть. С секундным опозданием Кацуки делает то же самое, стараясь не навредить ещё больше. - Мидория! - яростно, и в то же время жалобно, произносит Тошинори. - Юный Мидория, это я! Ты узнаешь меня?! Взгляд Изуку дикий, полубезумный, скользит по палате, по их перекошенным лицам, он вырывается из осторожной хватки друзей, но его сил не хватает даже на то, чтобы приподняться. Тогда он затихает, и всё, что может слышать Бакугоу сквозь своё собственное хриплое дыхание и стук крови в ушах, это тихий плач Деку. - Оставьте меня, - шепчет он, стараясь сжаться в комок. - Хватит, прошу, вас нет, вы все мертвы, вас просто нет... *** К неподдельному счастью врачей, приезд Мидории-самы, прибывшей в больницу в этот же день, смог благотворно повлиять на Изуку. Он разговаривал с матерью почти час, убеждая ее, что все в порядке, даже улыбался, бессмысленно растягивая губы в гримасе, которая смотрелась жутковато в сочетании с пустыми глазами. Всемогущего, который все это время стоял в дальнем углу палаты, то и дело пробирало холодом: чего ещё они не знают о долгих днях Мидории в плену? Что ещё пришлось ему пережить, что теперь даже материнские руки не заставят его оттаять? Тошинори не был уверен, что хочет знать. Мидория-сама, тем не менее, хотя бы убедилась, что сын жив и скоро будет здоров. Айзаве, провожавшему ее до такси, на секунду показалось, что мама Изуку просто слишком устала бояться за своё чадо. Уже садясь в машину, она крепко, почти до боли сжала руку Шоты: - Позаботьтесь о нем. Прошу. - Конечно, - кивнул он ей, успев увидеть, как она прижимаете ладони к лицу, до того, как захлопнулась дверь машины. *** После приезда матери, Изуку будто немного ожил: стал отвечать на вопросы врачей, иногда говорил с Исцеляющей Девочкой, тихо и недолго, но говорил. И хотя она видела, что он претворяется, отчаянно и тяжко, как будто Мидория-сама все ещё в палате, это все равно было прогрессом. На следующий день Исцеляющая Девочка разрешила первому А классу прийти навестить друга. Шумная гурьба одноклассников немного испугала Мидорию, он притих, предоставляя детям самим наперебой рассказывать о новых тренировках, успехах и жестокости Айзавы-сенсея. Тот в свою очередь, подпирал косяк, с каким-то тихим удовольствием наблюдая за своими учениками. И хотя теперь каждый день казался ему идиллией, мозг вне зависимости от желаний Шоты все равно подмечал детали: то, как Мидория бледнеет, стоит кому-то из друзей дотронуться до него; его затравленный взгляд, сухой каркающий смех; видимое облегчение, когда ребята, в своей болтовне пытавшиеся выведать хоть что-то о Шигараки Томуре, беспрекословно соскальзывали с этой темы, увидев на лице Деку отголоски былого ужаса. Айзава знал из отчетов врачей, что его подопечного мучают кошмары, а со слов Всемогущего, что кошмары эти преследуют его и в реальности. Все это беспокоило сенсея, хотя он и не до конца понимал почему. В воздухе как будто скопилось предчувствие, и теперь оно давило на Шоту, зудело под кожей, разъедало кокон спокойствия, который окутал его с возвращением Мидории. Отбросив мрачные мысли, Айзава шагнул к смеющейся свалке молодых героев, в которую превратилась часть кровати Деку: - Все, ребята, пора на выход. Вернётесь завтра после уроков, если сдадите тест. А сейчас Мидории пора отдыхать и принимать лекарства. Дети, конечно, повздыхали для вида, но слишком упрямиться не стали. Попрощавшись с Изуку, они разномастными группами вывалились в коридор, наперебой сетуя на строгость учителя, да только в их удаляющихся голосах было столько неприкрытого счастья, что Айзава ни на секунду им не поверил. Усмехнувшись, он медленно, не делая резких движений, приблизился к больничной койке, сел на край, пристально наблюдая за тем, как Мидория смотрит на него, зашугано, обречённо. - Ну как ты, Изуку-кун? - Нормально, - тихо отвечает тот. - Все потихоньку заживает. - Конечно. А как.. все остальное? - Айзава щурится, будто пытаясь прочесть мысли своего собеседника. - Может, ты хочешь об этом поговорить? Со мной или Всемогущим? - Нет! - Мидория поспешно вскидывает руку, с видимым усилием натягивая на лицо искусственную, будто пластмассовую улыбку. - Я в норме, сенсей. Вам не о чем беспокоиться! - Конечно, Мидория. Конечно. - Айзава встаёт, по-прежнему отмечая, как расслабляются пальцы его подопечного, до этого судорожно сжимавшие простыню. - Если что, ты знаешь, как нас найти. Деку кивает, угрюмо провожая Шоту до самого порога глазами, и в них все ещё нет ничего, кроме страха и боли. *** В ночь после того, как им всем разрешили навестить Мидорию, Тодороки плохо спит, окончательно просыпаясь в шестом часу утра - весь покрытый липким потом и кристаллами льда, без единого воспоминания о том, что же ему приснилось. Вяло потряхивая головой, он сползает с отсыревшей постели, натягивает мятую толстовку и плетётся в общую ванную комнату, неспешно чистит зубы и плещет в лицо ледяной водой. Бакугоу появляется в отражении позади Шото внезапно - такой же заспанный и растрёпанный, разве что рожа у него, в лучших традициях, маньяка-убийцы. - Йо, двумордый, - зло выплевывает он, стягивая домашнюю футболку через голову и засовывая копну светлых волос под кран. - Доброе утро, Бакугоу, - сдержанно отвечает Тодороки, аккуратно вытирая руки и убирая зубную щетку в футляр. Кацуки рядом с ним громко фыркает, капли холодной воды веером летят на кафель и зеркало, когда он отряхивается, словно большой шумный пёс. Они встречаются внизу, в холле, через пять минут после посещения ванной комнаты, оба одетые в школьную форму: Тодороки - наглухо застёгнутый на все пуговицы, закованный в пиджак, словно в броню, а Бакугоу наоборот - не потрудившийся застегнуть даже рубашку, из-под которой торчит красная застиранная футболка. Они, не сговариваясь, покидают общежитие, прогулочным шагом преодолевая парк, отделяющий жилой городок Ю. Эй. от медблока. Влажный гравий мягко шуршит под ногами, - роса выпала совсем недавно, так что на улице довольно свежо, но никого из них это не беспокоит. Они срезают последние триста метров до корпуса через лес, пачкая белые школьные туфли зеленью и грязью, и оказываются прямо под стеной, куда выходят окна палаты Мидории. Тодороки хмурится, озадачено разглядывая распахнутую настежь раму и белые тюлевые занавески, которыми играет ветер. Бакугоу врезается в него, и уже почти готов разразиться тирадой на счёт тормознутости некоторых, но тут он перехватывает взгляд Шото, и видит в нем отражение того же ужаса, что искажает его собственное лицо. Конечно, окно могла открыть медсестра, чтобы проветрить комнату, но... но тогда стекло не было бы разбито. Они бегут к главному входу, и Тодороки точно не уверен, в какой момент он потерял школьную сумку. Сонная дежурная медсестра за регистрационной стойкой не успевает даже окликнуть их, когда ребята проносятся мимо неё к пожарной лестнице, игнорируя лифт. Этажи сменяют друг друга с катастрофической скоростью, и Кацуки кажется, что он сейчас задохнётся, потому что белые идентичные двери все никак не заканчиваются. Когда они наконец достигают нужной палаты, оба еле сдерживаются, чтобы не выломать дверь, но Тодороки коротко выдыхает, лицо его становится каменным, и он абсолютно спокойно поворачивает ручку двери, оттесняя друга плечом. В палате не то чтобы разгром, но и не идеальный порядок. Простыни на кровати смяты, одеяло отброшено на пол, и, подойдя ближе, Тодороки видит, что их белизна нарушена редкими, уже потемневшими каплями крови. Трубки капельниц будто выдраны с мясом, сиротливо лежат на полу, где уже скопилась небольшая лужица прозрачного лекарства. Окно выбито. Изнутри. Их обоих прошибает чувство колоссального дежавю. Мидории нигде нет. Мидория исчез. *** Изуку ненавидит спать. Ему плохо. Когда он закрывает глаза, внутри как будто щёлкает тумблер, а потом начинают мелькать картинки. Ему является во сне все, что случилось после той миссии в обвалившемся доме, а иногда, изредка, словно лучики света - воспоминания о маме, Всемогущем и одноклассниках. И от этого ещё более тошно. Изуку ненавидит спать, но не может противиться препаратам и успокоительным. Раз за разом, он проваливается в вязкий кошмар, где все начинается с короткого укола в шею, и всё - тело больше не случается. Его один за одним настигают удары; в живот, в лицо, по ногам, болезненные до крика, но вместо крика, который застревает в горле, - только хрип. Язык будто отнялся, и никто не слышит его мысленного зова на помощь. Тяжелая шершавая рука смыкается на горле, и сквозь пелену боли Изуку слышит этот приторный, знакомый голос: - Никто не придёт, малыш Мидория. Теперь ты мой. *** Никто не приходит. Курогири телепортирует их в какое-то грязное обшарпанное помещение, и Мидория не помнит, как он оказывается прикован к стене широким стальным ошейником. Препарат, который ему вкололи, не даёт собрать силу в кулак, квирк не слушается, как и мышцы. Перебитая нога болит тупо и пульсирующе, словно живет отдельной жизнью. Шигараки Томура выворачивает сначала его правую руку, крепко схватив за тонкое запястье, так что кости трещат и ломаются сухими ветками, а потом левую. Плечи выходят из суставов, но мышцы по-прежнему неподвластны Изуку, и он гортанно стонет перед тем, как потерять сознание, больше даже от бессилия, злости и страха, чем от нахлынувшей и утянувшей его в спасительную тьму боли. *** Мидория приходит в себя резко, как от толчка, не понимая первые десять секунд, что его разбудило, а потом воспоминания обрушиваются на него - вместе с затхлым воздухом закрытого грязного помещения и болью в сломанных конечностях. Мерзкое гнилостное чувство накрывает его с головой, раздирает на много эффективнее, чем физическая боль, потому что прямо сейчас он ощущает шершавые ладони Томуры, похожие на осклизлую древесную кору, у себе на теле. На шее, на груди, на животе.. на ягодицах. - Ты мой, Мидория, мой, - приговаривает Шигараки, и Деку чувствует его сухие пальцы там, где совершенно, абсолютно точно не должен.. Он бьется под тяжелым телом злодея так отчаянно, как никогда в жизни, калеча самого себя ещё больше, но это уже не имеет значения. Ничего больше не имеет значения. *** На этот раз Мидория просыпается без крика. Он просто открывает глаза и тупо пялится в больничный потолок пару минут, как будто темнота, сквозь которую уже пробиваются первые лучи восходящего солнца, может ответить ему. С усталым вздохом он садится на кровати, собираясь спустить ноги вниз, но тут из дальнего, ещё темного угла палаты раздаётся смешок. Тихий и зловещий, так что Изуку прошибает холодный пот. Тело деревенеет, и все начинает вертеться от неконтролируемого приступа тошноты, будто ему снова вкололи какой-то наркотик. Смех Шигараки Томуры звучит и звучит в палате, повергая ученика первого А класса в слепую панику. Он борется с одеялом и капельницами, срывая их с себя, не чувствуя резкой боли от ломающихся и разрывающих вены игл. Квирк приходит неожиданно, как отрезвляющий глоток свежего воздуха, обнимает, обещая спасение, и Мидория бросается туда, где видит свет - в сторону окна, подальше от тьмы, подальше от смеха, так отчетливо звучащего в ней.